Мы уже встречались после конца света

Мы уже встречались после конца света

Александра Речная

Последний рассвет над городом

Стекло треснуло над самой кроватью.

Вера проснулась и успела закрыть лицо руками прежде, чем на подушку посыпалась мелкая крошка. Воздух пах горячей пылью. Она провела языком по губам и почувствовала песок.

За окном медленно разгорался рассвет — густой, медный, будто город накрыли листом раскалённой жести. По проспекту внизу не ехала ни одна машина. На перекрёстках мигали пустые сигналы, а на фасаде напротив беззвучно сменялись строки: «КЛИМАТИЧЕСКИЙ КОНТУР СОХРАНЯЕТ СТАБИЛЬНОСТЬ». Потом надпись дёрнулась и погасла.

Сирена ударила так резко, что Вера выронила телефон.

— Внимание. Нарушение герметичности купола. До прекращения защитного режима: двадцать две минуты.

Голос был ровным, почти вежливым. Таким же тоном система сообщала о перекрытии улиц, задержке лифта и скидках в супермаркете. Вера смотрела на телефон. Экран предлагал подтвердить получение сигнала. Она нажала, и тут же всплыло напоминание о записи к стоматологу, которую она переносила уже третий раз.

Двадцать две минуты. Раньше времени казалось бесконечно много. Вера умела жить так, будто любой важный разговор, любой переезд, любое решение можно без последствий отодвинуть на завтра. Завтра будет чище, спокойнее, понятнее. Завтра кто-нибудь ответит за то, что сегодня не работает.

Она вскочила с кровати.

В шкафу стоял открытый чемодан, оставшийся после последней командировки. Вера швырнула в него свитер, бутылку воды, аптечку и старый бумажный план города. План был смешной: маршруты метро, давно закрытые станции, отметки ручкой, сделанные ещё до установки климатического контура. Она хотела взять с собой семейную фотографию в рамке, но стекло на ней уже пошло трещиной. Рамка не помещалась в сумку. Вера на секунду задержала её в руках, потом поставила на полку.

В прихожей кто-то колотил в дверь.

— Тётя Вера!

Миша стоял на площадке в кроссовках не по размеру и с зелёным рюкзаком на одном плече. Ему было десять. В рюкзаке торчала пластмассовая голова динозавра.

— Мама не вернулась, — сказал он. — Она написала, что я должен идти к пункту эвакуации. Там её найдут.

Вера присела, чтобы застегнуть ему рюкзак. Руки слушались плохо.

— Ты взял воду?

Миша молча показал почти пустую бутылку.

— Тогда возьмёшь мою. Где твоя мама?

— На работе. В диспетчерской. Она сказала, что всё рассчитано.

Он произнёс это так, будто повторял пароль, который должен открыть нужную дверь.

Вера надела на него запасную лёгкую куртку. Свою куртку оставила на крючке: в ней было слишком жарко, а бежать предстояло быстро.

— Идём вместе. Но я не буду обещать, что всё будет хорошо, — сказала она. — Я буду говорить, что делать дальше.

Миша кивнул. Вера не знала, успокоила ли его.

Лифт стоял между этажами. На экране панели светилось: «Ожидание автоматической диагностики». Кто-то из соседей уже нажал кнопку вызова десятки раз. Вера отвела Мишу к лестнице.

На седьмом этаже их остановил господин Левин из квартиры напротив. Он держал переносной кислородный аппарат и пытался застегнуть на нём ремень.

— Внизу проход завален, — сказал он. — Система направляет всех к восточному выходу, но там закрылись двери.

— Идите по служебной лестнице, — ответила Вера. — Она выходит к станции. Там есть укрытие.

— Вы уверены?

Она едва не сказала «да». Вместо этого показала на бумажный план.

— Нет. Но лестница ещё открыта.

Вера оставила ему половину своей воды. Это замедлило их на несколько секунд, но он уже не пытался тащить аппарат одной рукой. Миша смотрел на неё вопросительно.

— Мы можем помочь только тем, кто рядом, — сказала она. — Сейчас рядом он.

На улице ветер оказался непривычно тёплым. Он катил по асфальту сухие листья и полосы пыли. Вера прикрыла рот рукавом. Дальний край купола дрожал, как отражение в воде. Между высотками проступали бледные вспышки — защитный контур пытался удержать давление.

У подъезда собралась небольшая толпа. Люди смотрели на городские табло. Одно сообщало, что эвакуационный маршрут «перестраивается». Другое уверяло, что отклонение локализовано. Кто-то громко требовал вызвать аварийную службу.

— Она уже вызвана, — сказал мужчина в деловом костюме. — Система всё видит.

Вера узнала его. В прошлом году он председательствовал на собрании жильцов и предлагал отключить ручные панели в подъезде: «Нам не нужно дублировать умную инфраструктуру». Тогда Вера проголосовала за. Ей хотелось поскорее закончить собрание.

Теперь его телефон показывал тот же экран, что у остальных: «Специалисты уведомлены. Ожидайте».

Никто не ожидал долго. Люди двинулись к переходу, и толпа сразу загустела. Над головами вспыхнула стрелка: «ЭВАКУАЦИОННЫЙ ЦЕНТР — ВОСТОК». Вера повела Мишу к боковому проходу, помня, что на бумажной карте есть короткая лестница к верхней платформе. Она не была уверена, что та ещё существует.

На проспекте бездействовали светофоры, но машины сами остановились поперёк дороги — транспортная сеть заблокировала движение, чтобы освободить путь эвакуационным капсулам. Из-за этого люди не могли пройти к платформе. Над дорогой зависла беспилотная маршрутка. В её окне по кругу шёл рекламный ролик: семья на пикнике под ясным небом.

— Мама говорила, купол рассчитан ещё на пять лет, — сказал Миша.

— Может быть, она верила цифре.

— А ты?

Вера посмотрела на рябящий воздух над крышами. Когда на прошлой неделе предупреждение о пылевом фронте пришло на её телефон, она закрыла уведомление и продолжила смотреть сериал. Система поставила риск в жёлтую зону. Потом в зелёную. Потом снова в жёлтую. Она решила, что кто-нибудь разберётся, если станет по-настоящему опасно.

— Я тоже верила, — сказала она. — Хотя мне не следовало.

У входа в переход толпа рванула вперёд. Миша держал её за рукав, а Вера — его за запястье. На ступенях кто-то упал. Люди качнулись, как одна тяжёлая масса. Вера втянула Мишу в боковой коридор, но чужой рюкзак ударил её по плечу. Рука выскользнула из его ладони.

— Миша!

Зелёный рюкзак мелькнул впереди, затем исчез за спинами.

Вера протолкнулась к лестнице. Там была только чья-то шапка и разбитый экран указателя. С другого конца коридора кричали, что открыли проход на крышу. Толпа снова пришла в движение, и Веру вынесло к служебным ступеням. Она звала Мишу, но сирены заглушали её голос.

— Миша! Динозавр! Эй!

Ответа не было.

На крышу она поднялась одна.

Эвакуационная площадка занимала верхний уровень старого торгового центра. Капсулы уходили отсюда за пределы контура, к укреплённой станции в соседнем районе. Две уже исчезли в медной дымке. Третья стояла у края площадки, открытая. Над входом горел красный индикатор.

— Последнее место, — сказал оператор в прозрачной кабине. Он был очень молод и говорил, не отрывая глаз от панели. — Через минуту капсула уходит.

— Вы видели мальчика? Десять лет, зелёный рюкзак, динозавр на молнии.

Оператор посмотрел на неё впервые.

— Люди проходят с восточной стороны. Если он здесь, его зарегистрируют при посадке.

— А если нет?

— Я не могу проверить весь поток.

Он не был жестоким. Просто не знал ответа, и его короткий взгляд скользнул обратно к табло, где цифры неуклонно уменьшались.

Вера увидела свободное место внутри капсулы. За ним — чистый свет, ровный пол, белые ремни. Если она сядет, дверь закроется, и через несколько минут вокруг будет другой воздух. Возможно, она доберётся до станции, найдёт там Мишу и его маму. Возможно, нет. На панели высветилось: «Посадка завершится через 40 секунд».

Она могла сделать ещё один выбор, привычный и понятный: спасать себя, потому что так велел маршрут. Потому что система отвела место. Потому что поиск мальчика — не её обязанность. Вера даже приготовила удобную фразу: он знает, куда идти; взрослые найдут его; позже она всё объяснит.

Миша не знал, куда идти. Он знал только, что она рядом.

— Закрытие через тридцать секунд, — сообщил оператор.

Вера шагнула к капсуле. Её нога уже стояла на пороге.

Ветер ударил в спину. Купол над городом вспыхнул и на мгновение стал почти прозрачным. За ним клубились пыль и облака, но всё это казалось далёким, пока под ногами горела стрелка посадки. Вера вдруг ясно поняла: уверенности не будет. Ни сейчас, ни потом. Ей придётся решить, не зная, что произойдёт дальше.

Она убрала ногу с порога.

— Я возвращаюсь за мальчиком.

— Возвратный маршрут закроется, — сказал оператор.

— Знаю.

Она не знала. Но теперь не стала ждать, пока кто-то подтвердит правильность её решения.

У боковой стены висел аварийный шкаф с инструментами. Вера выдернула оттуда баллончик с оранжевой разметочной краской. На бетонной стене, рядом с лестницей вниз, она нарисовала широкую стрелку и написала крупно: «ВЕРА. МИША, Я ВНИЗУ. УБЕЖИЩЕ 4». Буквы вышли кривыми. Краска брызнула на рукав.

Потом она повернула к лестнице.

Капсула закрылась за её спиной. Двигатели загудели, и через прозрачную стену крыши Вера увидела, как она отделяется от площадки. Белая точка скользнула в медный воздух и исчезла.

Вера спускалась быстро, держась за перила. На каждом этаже она заглядывала в коридоры, звала Мишу, прислушивалась к плачу и коротким крикам. На третьем этаже услышала детский голос, но это оказалась девочка с разбитым коленом. Вера посадила её у стены, дала оставшуюся половину воды и показала отцу путь к служебной лестнице.

На втором этаже, в коридоре с выбитыми окнами, она нашла зелёную нитку, зацепившуюся за торчащий гвоздь. Такой же цвет был на рюкзаке Миши. Вера сжала нитку в пальцах и позвала снова.

Тишина.

Ещё ниже воздух стал гуще. Пыль забивала горло. Система на стене повторяла: «Сохраняйте спокойствие. Маршрут будет обновлён». Вера выключила звук. Она больше не хотела слушать голос, который обещал решения, но не мог найти одного ребёнка.

На нижнем уровне лестница разделялась. Слева — выход к улице, справа — двери убежища. На бетонной стене уже были свежие следы ладоней и надписи, оставленные торопливыми людьми. Вера снова достала баллончик. Стрелка с крыши была далеко, и Миша мог не увидеть её. Она нарисовала вторую стрелку, ниже, и написала своё имя ещё раз.

— Я здесь, — сказала она в пустой коридор. — Если услышишь, иди на стрелки.

Она подождала несколько секунд. Не потому, что надеялась услышать ответ, а потому, что не могла сразу заставить себя уйти.

Потом пошла к убежищу.

Тяжёлые двери открывались вручную. За ними спускался бетонный коридор, освещённый редкими аварийными лампами. У входа стояла женщина в серой форме и раздавала каждому номерные браслеты.

— Документы, личные архивы и памятные предметы сдайте в контейнер, — сказала она. — В убежище действует протокол психологической стабилизации. Не обсуждать потери. Не распространять слухи. Не называть тех, кто не зарегистрирован.

Вера посмотрела на браслет в её руке.

— А если я хочу оставить имя?

Женщина устало подняла глаза.

— Тогда запишите его до входа. Внутри имена осложняют адаптацию.

Вера не стала спорить. Она взяла браслет, но не застегнула. За спиной уже закрывались внешние двери. На площадке ожидали люди, мокрые от пота и покрытые пылью. Кто-то плакал беззвучно. Кто-то снова и снова проверял телефон, хотя связи не было.

Вера обернулась к узкой смотровой щели в двери. Город ещё светился. Окна горели целыми рядами, рекламные панели вспыхивали и гасли, а светофоры послушно меняли сигналы на пустых улицах. Над крышами медный рассвет терял цвет. Купол едва заметно мерцал, продолжая выполнять программу, для которой уже почти не осталось людей.

Город не погас. Он просто перестал принадлежать тем, кто в нём жил.

Вера спустилась на последнюю ступень. Она не знала, увидит ли ещё Мишу, не знала, откроют ли двери завтра и каким будет воздух за ними. Но знала, что миру не обязательно рухнуть целиком, чтобы прежняя жизнь закончилась. Иногда достаточно перестать ждать, что кто-нибудь другой сделает следующий шаг.

За дверью женщина в серой форме уже говорила о тишине, дисциплине и необходимости забыть всё лишнее. Вера сжала в ладони незастёгнутый браслет и подумала об оранжевой стрелке на стене.

Убежище, где запрещено помнить

— Тишина, дисциплина, никаких разговоров о прежней жизни, — сказала женщина в серой форме, не повышая голоса. — Это не наказание. Это способ сохранить вас.

Вера поднялась по последней ступени и переступила порог.

Дверь закрылась за её спиной с коротким шипением. Звук был похож на вздох человека, который решил больше не спорить.

Внутри пахло влажной тканью, хлоркой и чем-то сладковатым, больничным. Коридор уходил вглубь убежища, прямой и узкий. На стенах шли две полосы: синяя — к жилым секторам, белая — к медицинскому блоку. Над каждой дверью висела табличка с номером. Ни одной фамилии. Ни одной подписи от руки.

Женщина указала на металлический стол.

— Браслет.

Вера посмотрела на незастёгнутый браслет в ладони. Она всё ещё сжимала его так крепко, что края отпечатались на коже.

— Он не мой.

— Тогда тем более. Всё личное сдать на хранение. Вернут после адаптации.

— А если он нужен кому-то?

Женщина задержала на ней ровный взгляд.

— Здесь никому не нужно прошлое.

За её плечом стояли трое людей. Мужчина с мокрыми рукавами, девочка лет двенадцати и старуха в тонкой шапке. Все молчали. На запястье каждого был застёгнут одинаковый серый браслет с номером.

Вера разжала пальцы, но не выпустила браслет.

— Я спрошу ещё раз, — сказала женщина. — Браслет.

Вера положила его на стол. Не потому, что согласилась. Потому что сейчас не могла придумать поступка, который изменил бы исход. Женщина накрыла браслет прозрачной крышкой и нажала кнопку. За стеклом загорелся красный огонёк.

— Старшая смены Крылова, — представилась она. — Вы будете числиться как жительница сектора С-4. На вопросы отвечайте кратко. Если почувствуете приступ тревоги, поднимите руку. Не пытайтесь самостоятельно возвращаться к травматичным событиям.

— А если событие всё ещё происходит?

Крылова посмотрела на неё так, будто отметила ответ в невидимой ведомости.

— Сейчас вы в безопасности.

Вера не стала спрашивать, кто именно решил, что это одно и то же.

На стене за столом висело расписание. Подъём — 06:00. Гигиена — 06:10. Питание — 06:30. Медицинский осмотр — 07:00. Адаптационная беседа — 08:00. Сон — 21:00. Внизу шёл перечень правил: не покидать назначенный сектор; не обсуждать события до прибытия в убежище; не расспрашивать о пропавших; не хранить предметы, связанные с прежней жизнью.

Последняя строка была подчёркнута красным:

ПАМЯТЬ МОЖЕТ УСИЛИВАТЬ ПАНИКУ.

Вера прочла её дважды. Во второй раз буквы словно стали крупнее.

На её руке застегнули номерной браслет. Пластик был холодный и тугой. Потом дали серую одежду и повели по коридору. На каждом повороте звенел сигнал: два коротких тона, пауза, один длинный. Люди двигались после него, будто звук натягивал их, как нить.

В жилом секторе стояли койки, разделённые тонкими перегородками. На каждой лежало сложенное одеяло и полотенце. Вера получила койку номер восемнадцать. На соседней сидела женщина с короткими белыми волосами и пришивала к рукаву тканевую заплатку.

— Вы давно здесь? — спросила Вера.

Женщина перестала шить.

— Здесь мы все.

— Я имею в виду, когда вас привезли?

— Не помню.

Она сказала это спокойно, без смущения. Потом снова взялась за иглу и уколола палец. На подушечке выступила маленькая капля крови. Женщина втянула воздух и быстро оглянулась на дверь, словно застали за чем-то постыдным.

— Ничего страшного, — сказала Вера.

— Я не расстроилась.

Женщина прижала палец к ткани. Капля расползлась по серой заплатке.

Сверху ударил сигнал. Два коротких тона, пауза, длинный. Люди поднялись почти одновременно.

В столовой им выдали миски с жидкой кашей и стаканы тёплой воды. За длинным столом мужчина в сером свитере повторял:

— Мы здесь, значит, успели. Мы здесь, значит, успели.

Он произносил это не громко, не обращаясь ни к кому. Через несколько минут сидевшая напротив девочка начала повторять вместе с ним.

— Мы здесь, значит, успели.

Вера посмотрела на них.

— Успели куда?

Девочка замолчала. Мужчина поднял глаза.

— Не задавайте вопросов, которые не помогают, — сказал он. — Это правило.

— Чьё?

Он не ответил. Девочка торопливо зачерпнула кашу.

За соседним столом женщина спросила у старухи, чем та занималась до убежища.

— Работала.

— Кем?

Старуха задумалась. Её губы шевельнулись беззвучно.

— Мне говорили, что я была учительницей. Но я не помню детей.

Сказав это, она сразу отвела глаза. Вера заметила на её пальце тонкий светлый след от кольца. Старуха тоже посмотрела на него, но спрятала руку под стол.

После завтрака всех собрали в комнате без окон. На стене висел экран с синим кругом. Женщина из медицинского блока говорила мягко, словно читала сказку для детей:

— В кризисе мозг может создавать ложные связи, вызывать образы и чувство вины. Не нужно искать в них смысл. Если воспоминание причиняет боль, это не значит, что вам следует его удерживать. Вы можете отпустить его.

Вера сидела, сложив руки на коленях. Она хотела поверить этой женщине. Боль действительно не была доказательством правоты. Иногда воспоминания искажали случившееся, превращали страх в обвинение, добавляли слова, которых никто не говорил. Вера знала это. Она сама не раз перебирала последние минуты перед тем, как потеряла Мишу, меняла местами его фразы и свои ответы, пока не начинала верить в удобную версию.

Только удобная версия не делала его живым.

Она попыталась вспомнить его лицо. Вместо лица пришёл резкий белый свет, будто кто-то распахнул дверь прямо ей в глаза. Потом — маленькая ладонь, мокрый рукав, её собственный голос, обещающий вернуться. И узкий проход, где в воздухе стояла пыль.

Сердце ударило в рёбра. Вера сжала пальцы. Ей захотелось встать и бежать, хотя бежать было некуда.

— Поднимите руку, если вам нехорошо, — сказала сотрудница.

Вера не подняла.

Она не хотела, чтобы её заставили рассказать. Но и не хотела называть приступ тревоги доказательством того, что память надо запереть. Между этими двумя желаниями было тесное место, как щель между створками двери.

Когда занятие закончилось, Крылова ждала её в коридоре.

— Вам нужно поспать. После сна станет легче.

— Вы говорили, память усиливает панику.

— Иногда усиливает.

— Значит, иногда её можно выдержать?

Крылова поправила манжету.

— Здесь не требуется ничего выдерживать. Здесь требуется соблюдать порядок.

Вера подумала о городе за куполом, о пустых улицах и светофорах, которые продолжали менять цвета для тех, кого уже не было. Там порядок тоже работал без людей. Она впервые ясно поняла, что покой и безопасность могут звучать одинаково, если их произносить достаточно уверенно.

В жилом секторе она попросила воды. У стойки выдачи стоял мужчина лет пятидесяти, худой, с глубокой складкой между бровями. На груди у него был номер тридцать один.

— Вы помните, откуда приехали? — спросила Вера.

— Нам не следует это обсуждать.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть.

Он выдал ей стакан, не глядя в глаза.

— А до катастрофы кем работали?

Мужчина нахмурился.

— Не знаю.

— Но вы умеете раздавать воду так, чтобы очередь не сдвинулась?

— Это просто навык.

Он произнёс это с раздражением, но пальцы его уже привычно выравнивали стаканы по краю подноса.

Вера не стала настаивать. Ей вдруг стало стыдно за свой вопрос. Не за интерес — за то, что он звучал как попытка отнять у человека последнее укрытие. Она хотела узнать, но не имела права требовать.

В тот же день она нашла обрывок плотной упаковочной бумаги под койкой. На обратной стороне едва проступали строки с номером партии и датой. Вера спрятала бумагу в рукав. Рядом с ней легла старая ручка, которую она нашла в ящике с чистым бельём.

Ночью, когда дыхание соседей стало ровным, она села на койке и открыла бумагу на коленях.

Сначала написала:

Миша.

Рука остановилась. Память подняла страх так быстро, что бумага дрогнула. Вера закрыла глаза. Она увидела не всё. Только ладонь, мокрый рукав и оранжевую стрелку на стене. Не знала, вёл ли проход туда, куда ей казалось. Не знала, слышал ли Миша её обещание. Не знала, вернулась бы она, если бы задержалась ещё на минуту.

Она чуть не зачеркнула имя. Вместо этого провела под ним черту и добавила:

Что помню: обещала вернуться. Оранжевая стрелка у прохода.

Потом заставила себя написать ещё три строчки:

Подтверждено: пока только мной.

Неизвестно: где был Миша после того, как мы разошлись.

Чувство: страх и вина. Память не полная.

Получилось не утешительно. Получилось честно.

На следующий день она искала не подтверждение собственной правоты, а людей, которые могли знать хоть что-то отдельно от неё. Женщина с белыми волосами признала, что помнит оранжевую стрелку, но не уверена, была ли это та же стена. Мужчина с водой сказал, что у прохода имелся второй выход, но не видел там детей. Он помнил это по серой двери с треснутой ручкой. Девочка из столовой слышала, как кто-то звал Мишу, однако не знала, кто именно и когда.

Вера записала каждое свидетельство отдельно. Под ним — имя или номер того, кто сказал. Затем — что осталось неизвестным. А внизу — собственное чувство. Иногда это была злость. Иногда стыд. Один раз она записала: «Хочется, чтобы этот человек подтвердил мою версию, но он не подтвердил».

Такой порядок не делал прошлое безопасным. Зато не позволял страху притворяться фактом.

Она стала замечать, что люди отвечают одинаковыми словами. «Мы здесь, значит, успели». «Всё необходимое есть в расписании». «Не нужно возвращаться туда, где уже ничего нельзя изменить». Фразы переходили от одного к другому, не меняясь даже в мелочах. Когда у койки номер двенадцать осталась пустота, соседка сказала, что жильца перевели. Никто не знал куда. На вопрос Веры мужчина с водяной стойки произнёс: «Перевод — не потеря. Это смена сектора». Он повторил фразу дважды, словно хотел убедить себя.

Вера записала: Койка 12 пуста. Причина неизвестна. Соседка сказала: «перевели», подтверждения нет. Чувство: тревога.

На третий день расписание изменилось. После завтрака жителей повели в медицинский блок по трое. Вера оказалась рядом с женщиной с белыми волосами. На запястье той выступали красные следы от браслета.

В коридоре мужчина с водяной стойки остановил Веру и сунул ей в ладонь маленькую карточку.

— Нашёл в служебном архиве, — сказал он едва слышно. — Наверное, оставили при пересмотре протокола.

На карточке проступали выцветшие строки. Бумага пахла пылью и медикаментами.

Программа стабилизации. Экстренный приём. Седативная смесь С-17. Применение при массовом возбуждении. Временная мера до восстановления внешнего управления.

Ниже стояла дата, почти стёртая, и штамп: ПРОДЛЕНО. БЕЗ СРОКА ОКОНЧАНИЯ.

— Откуда вы знаете, что это настоящее? — спросила Вера.

— Не знаю, — ответил мужчина. — Но такие карточки выдавали в медицинском пункте. Я их видел. Тогда люди били в двери, кричали, не давали провести раненых. Им давали таблетки. Некоторым — не по одной.

— Вы там работали?

Он посмотрел на свои пальцы, гладкие и быстрые.

— Я ставил капельницы. Кажется.

— Это подтверждено кем-нибудь ещё?

— Врачом, которая была на смене. Её зовут Лада. Она в медблоке.

Вера не стала спрашивать, зачем он передал карточку. Вместо этого спрятала её под одежду и позже нашла Ладу в коридоре возле шкафа с перевязочными материалами. Врач была моложе, чем Вера ожидала, с усталым лицом и короткими ногтями.

— Вы подтвердите, что препарат С-17 давали людям после катастрофы?

Лада посмотрела на неё.

— В первые сутки — да. Толпа не давала открыть шлюз для пострадавших. Люди были истощены, многие не спали несколько дней. Седативные применяли по протоколу. Потом выяснилось, что часть людей плохо помнит события.

— Это было побочным действием?

— Да. У некоторых — спутанность, провалы, тяжёлые реакции. Тогда считали, что главное — пережить первые дни.