История Гонзало

ГЛАВА I. Кто такой Гонзало Алварес?

Наш главный герой — пока ещё совсем маленький мальчик, родившийся в семье трудяг 5 марта 1690 года — за десять лет до «золотого века пиратства». Это случилось на Канарских островах, в городе Лас‑Пальмас‑де‑Гран‑Канария. Отца его звали Фидель: он чинил обувь для местных жителей, и стук молотка в его мастерской был такой привычный, что Гонзало различал его даже сквозь сон. Мать, Беатрис, работала в таверне напротив дома — её звонкий голос, перекрикивающий шум постояльцев.

Утро Гонзало всегда начиналось одинаково: сначала он прибирался по дому, старательно подметал пол и расставлял вещи по местам, будто уже чувствовал себя не просто ребёнком, а помощником в семье. А потом выбегал на улицу — туда, где жизнь кипела и звенела, где местная шпана гоняла по переулкам и делилась своими маленькими тайнами. Он носился с ними до тех пор, пока ноги не начинали гудеть от усталости, а в груди не замирало дыхание. Тогда он забегал к отцу — просто чтобы увидеть родные руки, ловко натягивающие кожу на колодку, услышать короткое, но тёплое: «Ты как, сынок?» — и почувствовать, что мир держится на чём‑то простом и надёжном. После этого мчался к матери в таверну, где воздух был густ от запахов пряностей и свежего хлеба, а на плите томился суп, который в тот день значился в меню.

Жизнь у мальчишки была тяжёлой, но он никогда не жаловался и не унывал. Ходил в лохмотьях, помятый, с вечно сбитыми коленками, а в праздничный день надевал обноски соседа, который уже давно вырос и почти забыл, что когда‑то носил эту одежду. Но в глазах Гонзало она выглядела почти парадной — ведь это был его способ притвориться, будто он уже не мальчишка из бедного квартала, а почти настоящий моряк.

Особенно он любил те вечера, когда мать, вернувшись с работы, садилась рядом, устало вздыхала и начинала рассказывать истории о пиратах. Голос её становился тише, слова сплетались в картины штормов, дальних берегов и кораблей, рассекающих волны, как хищные птицы воздух. Гонзало слушал, затаив дыхание, а потом незаметно засыпал, уткнувшись в её плечо, и видел во сне, как сам стоит на палубе, а ветер рвёт его рубаху и поёт в снастях.

Он мечтал рассекать моря и океаны, иметь собственный корабль и свою бесстрашную команду, которая пойдёт за ним хоть на край света. Эта мечта жила в нём, как тихий огонь, который не гаснет даже в сырости и холоде.

Часто парнишка прибегал в гавань — туда, где солёный ветер смешивался с криками чаек, а воздух звенел от стука якорей и голосов матросов. Он мог стоять часами, не отрывая глаз, наблюдая за кораблями, за тем, как они покачиваются на волнах, будто живые существа, готовые сорваться с места по первому приказу. Его завораживала морская жизнь: суета на причале, тяжёлые канаты, которые казались ему драконьими жилами, паруса, похожие на крылья неведомых птиц. Гонзало не боялся, что в любое время могут нагрянуть пираты. Он был слишком юн, чтобы по‑настоящему понимать, насколько это опасно, — но в его воображении пираты были не чудовищами, а героями, которым подвластны все моря.

Иногда местные моряки замечали этого любопытного мальчишку и звали его на борт. Устраивали ему настоящую экскурсию: показывали трюм, рассказывали, как устроены паруса и почему корабль слушается руля, словно верный пёс. А он в ответ старательно мыл палубу, тёр доски до белизны, выполнял мелкие поручения — и делал это не из страха или обязанности, а потому что хотел быть частью этого мира.

Парнишка рос, и вместе с ним росли его знания. К девяти годам он уже был не просто «пороховой обезьяной» или мальчиком на побегушках — он понимал, как устроен корабль, знал, чем отличается бриг от фрегата, и мог отличить свежий ветер от предвестника шторма по одному лишь запаху. И в этом была его тихая гордость: он становился полезным не потому, что его заставляли, а потому, что сам стремился стать нужным в этом большом и шумном морском мире.

ГЛАВА II. Удар

Время летело, и вот мальчику исполнилось десять лет. Гонзало подрастал, креп, и с каждым месяцем в нём всё отчётливее проступала та самая цепкая сноровка, что рождается лишь в труде. Он помогал матери на работе: зазывал посетителей звучным голосом, разносил еду, ловко лавируя между столами, и успевал подметить каждую мелочь — кто из гостей хмурится, кто смеётся, кто слишком пристально смотрит на хозяйку. Все жители трепетно относились к мальчугану, а родителей его уважали: в этом квартале доброта и честность ценились дороже золота. Жизнь казалась пусть и не лёгкой, но справедливой, почти сказочной.

Но, увы, не всё длится вечно.

28 августа 1700 года, где‑то в восьмом часу вечера, над городом прокатился глухой, тревожный гул — будто сам воздух вдруг стал тяжелее. Люди, ещё минуту назад спокойно шедшие по своим делам, вдруг сорвались с места и побежали прочь, прячась по домам. В гавани воцарилась неестественная тишина — та самая тишина, что бывает перед бурей: даже чайки примолкли, а волны словно боялись плеснуть о сваи.

На горизонте виднелся приближающийся корабль с чёрным флагом — он надвигался, как тень смерти, наводя ужас на жителей города. Люди застыли в оцепенении: вероятность того, что чужие пираты явятся именно в эту гавань, была ничтожна, и оттого происходящее казалось ещё более зловещим, словно сама судьба выбрала этот вечер, чтобы сломать привычный уклад.

Беатрис молила Бога, чтобы они никого не тронули, и, схватив сына, спрятала его в подполье таверны — в тесный, тёмный закуток, где пахло старым деревом и сухими травами. Сама уйти она не могла: таверна была её крепостью, её долгом. Тем временем Фидель закончил работу и, ничего не подозревая, отправился к жене — торопился, потому что обещал принести ей связку сушёных трав, которые она любила класть в чай. Никто не предвещал таких ужасных событий…

Корабль пришвартовался с сухим стуком, будто кости легли на доски. На землю ступил Блейк Грин — самый жестокий пират, о котором ходили легенды даже в таких тихих уголках. О нём наслышаны были многие: слухи о его набегах добирались до самых дальних берегов, словно штормовые волны. Он убивал и грабил, не щадя никого — ни старика, ни ребёнка. Вся команда его боялась и жила в постоянном страхе. Для Грина страх был символом уважения, а милосердие — слабостью. Он делал всё чисто и не оставлял свидетелей.

Блейк носил белую хлопковую блузу, которую из‑за длины приходилось заправлять в чёрные свободные кюлоты. На голове — большая чёрная треуголка с белым пером, закреплённым с правой стороны; в том же ухе — проколотая мочка с золотым кольцом. Начищенные до зеркального блеска кожаные сапоги, безупречная гладкость выбритого лица. При нём всегда был маленький кортик — на рукоятке сверкали драгоценные камни, словно капли застывшей крови, — и пистоль, пристёгнутый с правой стороны. Мужчина был весьма симпатичен: брюнет с пронзительно‑голубыми глазами и крепким, жилистым телосложением, будто созданным для штормов и абордажей. Для выхода в светское общество он надевал изящный бархатный пиджак и бриджи из бордового дамаста — но эта красивая, богатая одежда была не подарком судьбы, а трофеем, снятым с других людей, если быть точнее — с трупов. Пираты — весьма странные люди: варварство им не чуждо. Слава богу, что нижнее бельё они оставляли…

Ну, так вот, дорогой читатель, вернёмся в таверну.

Гул прекратился, город затих, будто затаил дыхание. В таверне Беатрис не умолкала: она молилась и рыдала у стойки, слёзы катились по её щекам, смешиваясь с пылью и копотью. Но потом она взяла себя в руки, вытерла лицо краем фартука и выпрямилась, словно готовясь встретить свою участь с достоинством.

Блейк со своим товарищем по команде, Джеком, тихонько поднялись по ступенькам, ведущим к таверне. Дверь они открыли весьма интеллигентно — не как варвары, вышибив её с ноги, а почти учтиво, будто пришли не грабить, а просить приюта.

— Добрый вечер, хозяйка! «Плесните нам в две кружки рома», —сказал Джек, криво ухмыляясь.

Беатрис быстро спустилась в погреб за новой бутылкой и попросила немного подождать. Вернувшись, она разлила ром в две кружки и предложила ещё закуски. Блейк попросил жареного мяса и немного хлеба.

Поужинав, Грин отстегнул от ремня мешочек с деньгами и кинул его на стол, где только что стояли тарелки. Затем он направился к двери. Но Джек был очень жадным человеком и хотел прикарманить деньги себе. Он живо вытащил из мешочка половину монет. Блейк, само собой, это увидел и метнул в него свой кортик — лезвие вошло точно в ладонь Джека, пригвоздив её к деревянной балке.

— Ты чего себе позволяешь, мерзкое отродье?! — рявкнул Грин. — Ты думаешь, я не догадываюсь, что происходит на моём корабле? Всё, что пропадает или исчезает непонятным образом, — это твоих рук дело!

Началась перепалка. Джек, подлый и отчаянный, выхватил пистоль, чтобы выстрелить в капитана, но промахнулся. В ответ Грин сделал несколько выстрелов в Джека. Последний выстрел вышел неточным: пуля рикошетом отскочила от металлической пряжки и попала в живот Беатрис. Она рухнула возле барной стойки, и кровь медленно растеклась по доскам, словно тёмная тайна, которую уже не скрыть.

Блейк уже собирался уходить, когда в таверну забежал Фидель. Увидев, что произошло, он на мгновение застыл, а потом, обезумев от горя и ярости, бросился на Грина. Но его попытка была фатальна. Блейк был не просто жестоким человеком — он был машиной смерти, и сострадание ему было чуждо. Он молниеносно вытащил второй кортик и вонзил его в шею Фиделя по самую рукоять. Затем бросил тело истекать кровью на холодном полу и тут же скрылся, растворяясь в ночи, будто сам был тенью.

Всё это время внизу, в погребе, стоял Гонзало. Его слёзы текли ручьём, белки глаз налились красным, а желваки ходили под тонкой кожей скул. Но сделать мальчик, к сожалению, ничего не мог. Лицо Грина застыло перед его внутренним взором, как выжженное клеймо.

— Я запомню тебя, злой пират, и отомщу! — прошептал мальчик, и голос его дрожал, но в нём уже звенела сталь будущей клятвы.

Выбежав на улицу, Гонзало искал тот самый корабль, на котором приплыл Грин. На улице было тихо и прохладно, а дождь шёл мелкой, безжалостной сеткой — сама погода словно оплакивала его родителей. В гавани оставался только один корабль, который уже отплывал. Паруса его были чёрными, как ночь, а на флаге зловеще белел череп с костями. Виднелось и название самого корабля.

— «Черный ворон»! — воскликнул Гонзало, и крик его утонул в шуме волн и ветра, будто море само забрало — это слово, чтобы сохранить его до дня расплаты.

ГЛАВА III. Возвращение Хулио Мора домой

К сожалению, у мальчика не осталось никого, кроме воспоминаний о родителях. Но судьба не оставила его совсем одного: нашлись добрые знакомые, которые помогли Гонзало достойно похоронить Фиделя и Беатрис. Дни тянулись медленно, каждый час отдавался в груди глухой болью. Гонзало очень переживал и скучал по матери и отцу, а в голове у него всё крепче зрел план отмщения.

Он с малых лет грезил о кораблях, пиратах и сражениях — и теперь эта мечта обрела новый, горький смысл. Гонзало искал не просто приключений, а пути, который приведёт его к Блейку Грину. И, как это часто бывает, когда сердце горит одной целью, жизнь сама подкидывает шанс.

«И как же это произошло, подумаете вы? Всё только начинается…»

Прошло полгода. Время летело незаметно, будто спешило унести с собой горе, но Гонзало не позволял себе забыться. Всё это время он пребывал в таверне: «принеси, подай» — вот и вся его работа. Но для него это не имело значения: он брался за любое дело, о котором его просили. Тем более что хозяин таверны, Жакис, был очень добрым человеком: он не только кормил мальчика, но и отдавал ему заслуженные чаевые — не жалкие крохи, а честные монеты, заработанные трудом.

Изо дня в день парнишка усердно трудился: вечером помогал морякам, на выходных ходил ловить рыбу с местным рыбаком Антонио. Так, среди простых дел и тяжёлой работы, Гонзало рос настоящим мужчиной — спокойным, надёжным, с твёрдым взглядом и упрямой складкой у губ, которая появлялась, стоило ему вспомнить о Грине.

И вот в один прекрасный светлый день, когда юноша был на работе, в таверну ворвался Игнасио, брат Жакиса. Лицо его пылало, глаза горели, а голос звенел, как натянутая струна.

— Жакис! Собирай свои старые кости и беги быстрее за мной! — воскликнул он, едва не сбив с ног какого‑то зазевавшегося посетителя.

— Что случилось, Игнасио? — проворчал Жакис, но уже поднимался из‑за стойки, чуя не беду, а что‑то куда более волнующее.

Они вышли из таверны, и Игнасио резко перевёл взгляд на пришедший корабль, застывший в гавани, словно огромная хищная птица, сложившая крылья.

— Смотри, балбес, кто приехал нас навестить!

Жакис прищурился, вглядываясь в фигуру на причале, и вдруг замер. А потом сорвался с места и побежал, вытирая слёзы, которые сами собой брызнули из глаз.

— Хулио! Хулио! — кричал он, и голос его дрожал от радости и неверия.

Хулио Мора — не родной, а усыновлённый младший брат Жакиса и Игнасио. Он остался без матери ещё в младенчестве, и родителям братьев стало так жалко мальчика, что они приняли его в семью. Фамилию он сохранил от родного отца — будто ниточка, связывающая его с прошлым.

— Хулио, старый пёс! Что так долго не навещал нас?! — орал во всё горло Жакис и крепко обнимал брата, будто боялся, что тот снова исчезнет, растворится в морской дымке.

Затем к ним подбежал Игнасио и тоже стиснул Хулио в объятиях, смеясь и одновременно чуть всхлипывая.

— Да какой тут навещать? Сам знаешь, что корабль — мой дом, — ответил Хулио, улыбаясь, но в улыбке этой сквозила усталость долгих лет вдали от родных берегов. — Я уже и забыл, что такое суша. Признаюсь, я очень скучал по вам. Да и годы дают о себе знать: вечно молодым не будешь. Мне нужен молодой помощник, которому я передам своё имущество, знания… Раз своих детей у меня нет.

— Хм, интересно, — произнёс Жакис, задумчиво потирая подбородок.

— Есть у меня такой парень. Работает в моей таверне. Зовут Гонзало Алварес. С малых лет мечтает о корабле и приключениях. Добрый малый, с чистой душой.

— Отлично! Тогда что мы тут стоим? Пойдёмте, пообедаем, — пробурчал Игнасио, уже мысленно прикидывая, сколько порций жаркого ему удастся умять.

— Чего разбушевался? Ты каждый день околачиваешься возле моей таверны, проглот, — фыркнул Жакис.

— Ничего подобного! Мне же надо, где‑то питаться, — рассмеялся Игнасио, сверкая глазами.

— Прекратите ссориться, братья! — сказал Хулио и, не церемонясь, толкнул обоих в песок, как в далёком детстве, когда они затевали глупые споры.

Отряхнувшись, смеясь и ворча, все трое побрели в таверну — туда, где пахло жареным мясом, морем и уютом, которого так не хватало Хулио все эти годы. А Гонзало, стоявший в дверях и наблюдавший за этой сценой, вдруг почувствовал, как в груди шевельнулось что‑то новое — не боль, не тоска, а надежда, тонкая, как рассветная полоса над морем.

ГЛАВА IV. Встреча старых друзей

Распахнулась дверь таверны, и в душное, пропитанное запахом хмеля и жареного мяса помещение ворвался солёный морской воздух.

— Всем пива за мой счёт! — громогласно воскликнул Хулио, и по залу прокатился радостный гул. Обыватели таверны были в восторге: кто‑то хлопал в ладоши, кто‑то уже тянулся к кружке, будто боялся, что щедрое предложение вдруг отменят.

— Здравствуй, дорогой друг! Давно мы тебя здесь не видели! Зазнался, совсем забыл про своих старых друзей! — крикнул кто‑то из толпы, сидящий за последним столиком.

Хулио мгновенно выхватил взглядом знакомое лицо и расплылся в широкой улыбке.

— Роберто! Дружище! Как же я мог забыть своего старого друга! — отозвался он и, немедля ни секунды, устремился к столику.

Старые друзья крепко обнялись, похлопали друг друга по спине так, что, казалось, даже доски под ногами вздрогнули, а потом, не размыкая объятий, рассмеялись — будто разом сбросили с плеч десяток лет разлуки. После этого все дружно сели за последний столик и продолжили вспоминать былую жизнь: кто о шторме, едва не отправившем их на дно, кто о весёлых проделках юности, а кто — то о тех, кого уже не вернуть. Гости ликовали и благодарили Хулио за каждую кружку пива, и в этот вечер таверна будто стала не просто заведением, а домом, где каждый — свой.

Жакис предложил вкусно отужинать, и никто из компании не воспротивился: животы уже давно напоминали о себе, а запах жаркого, доносившийся с кухни, был слишком соблазнителен.

— Гонзало, сынок, подойди сюда, — позвал его Жакис.

Парнишка, только что прибравший крошки с соседних пустых столов и аккуратно расставивший стулья, направился к гостям. Он держался спокойно, без суеты, и в каждом его движении чувствовалась выученная сноровка. Юноша вежливо поприветствовал гостей Жакиса и рассказал, что сегодня есть в меню — не скороговоркой, а размеренно, с достоинством, будто уже ощущал себя частью этого шумного, живого мира.

Хулио внимательно посмотрел на парня — долго, пристально, словно пытался прочесть в его глазах то, что не скажешь словами. Потом, чуть наклонив голову, спросил у брата:

— Тот ли это самый мальчишка, что стремится овладеть морями?

— Да, это мой лучший работник, Гонзало. Да что там работник — он мне как сын! — громко и с гордостью крикнул старик Жакис, будто хотел, чтобы эти слова услышали не только за столом, но и все уголки таверны.

— Отлично! Принеси нам мясной суп, жаркое и бутылку рома, — ответил Хулио.

И Гонзало побежал на кухню — лёгкой, пружинистой походкой, в которой уже не было ничего от неуклюжего мальчишки: в нём проступал будущий моряк.

— Тебе не понравился наш мальчишка? — заметил Игнасио, покосившись на Хулио.

— Нет, что вы, мои дорогие друзья, пацан умелый. А я всего лишь наблюдаю за ним. Мне нужно знать его повадки, характер, верность своему делу, уважение к другим людям. Я много повидал за свою жизнь — предательств не сосчитать. Помимо вас у меня есть и другая семья на корабле, и я не хочу ошибаться ещё раз, — сказал Хулио и вытер лоб платком, который лежал в кармане его штанов. В этом жесте сквозила усталость человека, привыкшего держать всё под контролем и не доверять легко.

Роберто понимающе похлопал его по плечу — мол, мы тут, мы рядом, ты не один.

К этому времени подошёл Гонзало и стал расставлять на стол тарелки и кружки с содержимым. Он делал это тихо и ловко, не привлекая лишнего внимания, но так, что каждый замечал: парень знает своё дело.

Время подходило к концу закрытия заведения. Народ постепенно расходился, обмениваясь последними шутками и обещаниями встретиться завтра. Вскоре таверна опустела, и остались только хозяин таверны со своими близкими друзьями, да Гонзало, который уже заканчивал уборку на кухне — протирал столешницы, ставил на место посуду, словно хотел оставить всё в идеальном порядке перед тем, как уйти.

Игнасио отошёл на кухню за запасами выпивки и заодно отпустил Гонзало пораньше домой.

— Иди отдыхай, парень. «Ты сегодня хорошо потрудился», —сказал он мягко, почти по‑отцовски.

Гонзало благодарно кивнул, накинул потрёпанную куртку и выскользнул в ночную темноту, где над морем уже начинали мерцать первые звёзды.

Игнасио закрыл двери таверны изнутри на тяжёлый засов — звук был такой, как будто отрезал этот уютный островок от остального мира. Вернувшись за столик, он наполнил кружки друзей содержимым бутылки и сел на своё место.

Они ещё долго сидели и предавались воспоминаниям из прошлых лет — о штормах и штилях, о победах и поражениях, о друзьях, которые остались в море, и о берегах, которые так и не дождались своих сыновей. Говорили, перебивая друг друга, смеялись, иногда замолкали, прислушиваясь к шуму волн за стеной, будто море подсказывало им нужные слова.

Так прошло время — часы слились в один сплошной вечер, наполненный теплом и голосом дружбы. И лишь когда на улице появилось малое алое свечение пробуждения солнца, они наконец разомкнули круг и медленно, чуть ссутулившись от усталости и долгих разговоров, стали собираться.

ГЛАВА V. Хулио берёт опеку над Гонзало

Рассвет друзья встретили в таверне. Кто бы мог подумать, что за душевными разговорами время не идёт — оно летит с невероятной скоростью, будто подгоняемое смехом и воспоминаниями. Эта встреча подарила столько тепла старым друзьям, что расставаться не хотелось вовсе. Но каждый из них понимал: дела не терпят отлагательств, и жизнь не станет ждать, пока они наговорятся.

Наступило утро. Солнышко озаряло всё вокруг, и его лучи, тёплые и настойчивые, прогревали каждый кусочек земли. На душе было тепло и уютно — будто сама природа хотела подбодрить людей после долгой ночи.

Жакис с Гонзало уже были на рабочем месте: хозяин таверны проверял запасы, а парнишка протирал столы, расставлял кружки и прислушивался к каждому звуку, словно хотел уловить ритм наступающего дня. Роберто и Игнасио отправились на рыбалку: сегодня сама погода благоволила на хороший улов — небо было чистым, ветер — лёгким, а море — спокойным, будто улыбалось рыбакам.

Хулио в это время находился на своём корабле и отдавал команде распоряжения на грядущий день. На улице стояла знойная жара: солнце палило так, что даже тени казались раскалёнными. Вся команда изнывала от зноя, обливалась потом и едва держалась на ногах. Видя это, Хулио отпустил матросов проветриться и прогуляться по городу — он любил свою команду и никогда не заставлял работать людей без нужды. В ответ матросы платили ему преданностью и уважением: знали, что капитан справедлив и не бросит своих в беде.

После полудня капитан решил заглянуть в таверну, чтобы побольше узнать о том самом мальчугане Гонзало — не зря ведь брат так нахваливал его.

В таверне, как всегда, было много народу: шум, звон стаканов, клацанье ложек и вилок сливались в привычную, почти родную какофонию. Это место хоть и веяло старостью — доски потемнели от времени, балки скрипели, а запах прокопчённого дерева въелся в стены, — но народ выбирал именно это заведение: здесь пахло домом, надёжностью и простыми радостями.

У входа Жакис встретил Хулио и, не сдержавшись, крепко похлопал брата по плечу.

— Заходи, заходи, Хулио! Пусть и твоя команда приходит, отобедает с нами.

— Да, конечно. Я отдал им приказ вечером повеселиться. Вчера они целый день провели за работой на корабле. После последнего грабежа «Беатрис» нуждается в починке. Нужен ещё ремонт подводной части корпуса, но для начала — очистить днище от ракушек и водорослей. Мы и так просрочили с этим ещё в том месяце.

— Ох, ну и хлопот у вас, ребята, — взбодрил его Жакис.

— На родной земле можете расслабиться и заниматься кораблём сколько угодно. Думаю, «Беатрис» оценит ваши старания.

— О, да, ты прав, мой дорогой брат. Эх, сколько лет она со мной… Как говорится, и в горе, и в радости, — проговорил Хулио, и голос его чуть дрогнул.

Он заметно покраснел: сильная эмоция охватила его лицо. Сквозь стойкие и грубые черты, выточенные ветрами и штормами, в тот момент можно было разглядеть грусть и тоску. Печальный взгляд сменился негодованием, а худые, но сильные руки поспешно вытерли выступившие слёзы. Затем Хулио улыбнулся Жакису и произнёс:

— Извини, брат, не сдержал эмоции, поддался чувствам.

— Прекрати, Хулио, всё в порядке. Я ведь всё понимаю. Твоя жена была прекрасным человеком. Не теряй надежды, мой дорогой друг. Ведь ещё не всё потеряно.

— Но прошло столько лет после того случая… Я искал её годами, Жакис, годами! Я не могу смириться с этим.

— Не теряй надежду, верь. Я думаю, что вскоре всё разрешится своим чередом.

Друзья снова заговорились и совсем забыли о еде. Время будто остановилось для них, растворившись в словах, которые копились годами. Но Гонзало был внимательным юношей: он чутко улавливал настроение людей и, заметив, что разговор перешёл на сокровенное, тихо принёс еду. Завтрак оказался как нельзя кстати: желудок Жакиса уже издавал звуки такой невероятной громкости, что, казалось, мог перекричать людей за соседним столиком.