- -
- 100%
- +
Смотрю на имена. Три я знаю. Одна — его секретарша, Ангелина, двадцать три года, блондинка с губами, которые она, кажется, увеличила на его деньги. Вторая — жена его партнёра Белова? Нет, это не Катя. Это кто-то другой. Марина, тридцать, фитнес-тренер. Третья — подруга Алисы? Черт.
Читаю дальше. Федор задокументировал всё. Даты встреч, чеки из отелей, подарки (ювелирные магазины, брендовые сумки, айфоны — новый каждые две недели, хотя мой муж меняет телефон раз в три года). Самый дорогой подарок — квартира-студия в центре. Не мне. Ангелине, секретарше.
Квартира.
Он купил любовнице квартиру, а я просила новые окна на кухню два года.
— Это ещё не всё, — Федор протягивает флешку. — Там видео с камер наблюдения из отеля «Метрополь». Тот самый корпоратив. И фото его машины на парковке у её дома. С датами, временем, GPS-координатами.
Сжимаю флешку в кулаке. Пластик впивается в ладонь.
— Сколько я должна?
— Пока двадцать тысяч. Остальное — когда соберу полное досье.
Двадцать тысяч. Половина моих сбережений. Но оно того стоит. Каждая копейка вернётся. Не деньгами — свободой.
Федор уходит. Я остаюсь с папкой. Листаю. Фотографии — он и она. Он и другая. Он и третья. На одной из них Артур целует Ангелину у подъезда той самой купленной квартиры. На заднем плане — дерево, голые ветки, зима. Фото сделано три месяца назад.
Три месяца назад я лежала в больнице с аппендицитом. Он приезжал каждый вечер, приносил фрукты, сидел рядом, гладил по руке. Я думала — забота. Теперь понимаю — контроль. Проверял, не помру ли. Потому что мёртвая жена — это проблемы с наследством. А живая, но слабая — это свободное время для квартиры в центре.
Закрываю папку. Платить не хочется. Хочется выть. Но волчий вой привлекает внимание, а мне нужна тишина. Ещё на шестнадцать дней.
Домой возвращаюсь в пять. Артура нет. Он звонит в шесть:
— Задержусь, Лен. Белов предложил обсудить контракт за виски. Ты не жди.
Белов. Виски. Уже слышал. В тот раз тоже говорил про «виски», а сам трахал брюнетку в подсобке.
— Хорошо, милый, — отвечаю. — Не пей много.
— Не буду. Люблю тебя.
Три слова. Пустые, как пластиковая бутылка. Когда-то они наполняли меня до краёв. Теперь просто пролетают сквозь, не задерживаясь.
Кладу трубку. Смотрю на Баки. Собака лежит на коврике, положив морду на лапы. Ей грустно. Она чувствует, что в доме что-то сломалось.
— Прости, малыш, — говорю. — Скоро всё закончится.
Вечер. Я одна. Достаю папку. Снова пересматриваю фотографии. В какой-то момент замечаю деталь: на одной из фотографий, где Артур выходит из отеля с Мариной, фитнес-тренершей, на заднем плане видна ещё одна фигура. Женская. Стоит у стойки регистрации, отвернувшись, но я узнаю пальто. Кашемировое, серое, с поясом.
У меня такое же.
Нет. У меня именно такое.
Всматриваюсь. Женщина полуобёрнута, лица не видно, но я знаю свои вещи. Я знаю свой рост. Свою походку.
Это не я.
У меня алиби. В тот день я была на приёме у терапевта, есть чек и запись в электронной карте.
Но кто-то очень хотел быть похожей на меня.
Интересно, Артур в курсе? Или это игры женщин, которые хотят занять моё место?
Звонок от адвоката. Вера Николаевна никогда не звонит после семи. Сегодня — исключение.
— Лена, у меня новости, — голос сухой, как всегда, но есть в нем что-то... встревоженное. — Артур подал заявку на открытие нового юрлица. Вчера. Это компания-прокладка, скорее всего. Он начинает выводить активы.
Сердце — не пропускает удар, это было бы слишком поэтично. Сердце проваливается. В холодную, липкую пустоту.
— У нас есть время?
— Если он только начал — около месяца, пока процедура оформления. Но если узнает о ваших намерениях — всё закроет за неделю. Вам нужно ускориться.
Ускориться. Как? Я уже копирую всё, что можно. Встречаюсь с детективом. Собираю доказательства. Но развод — это не спринт, а марафон с препятствиями, и каждое препятствие носит фамилию Артур.
— Что мне делать?
— Завтра пришлите мне доверенность. Я начну собирать иск. И постарайтесь, чтобы он ничего не заподозрил. Улыбайтесь. Будьте идеальной.
Вешаю трубку. Смотрю на кольцо. Сегодня оно не греет. Сегодня оно давит.
15 дней.
Ночью он приходит в час. Пьяный — не сильно, но достаточно, чтобы спотыкаться в прихожей, скидывая ботинки. Баки не выходит встречать — собака ненавидит пьяных. Умная.
Я в спальне, не сплю. Слышу его шаги, тяжёлые, неровные. Он заходит, падает на кровать, тянет меня к себе.
— Лен, — мычит в затылок. — Лен, ты лучшая.
— Спокойной ночи, Артур, — пытаюсь отодвинуться.
— Нет, не спи. Хочу кое-что сказать.
Замираю. Он никогда ничего не говорит. Ничего важного, по крайней мере.
— Я... — голос пьяный, вязкий. — Я ценю тебя. Ты знаешь? Ты всегда была... была рядом.
— Да, — шепчу в темноту.
— А я... я дурак.
Сердце замирает. Неужели? Неужели он сейчас скажет? Сам? Без видео, без детектива, без адвоката?
— Я дурак, что не сказал тебе раньше, — он прижимается ближе. — Но... мы переезжаем.
— Куда?
— В Лондон. На полгода. Открываем филиал. Ты со мной, конечно.
Облегчение такое резкое, что я почти смеюсь. Почти. Он не о любви. Он о бизнесе. О переезде. О том, чтобы база была под рукой в чужой стране.
Лондон. Полгода. С ним. Вдали от адвоката, от детектива, от доказательств.
— Когда? — спрашиваю, сдерживая панику.
— Через три недели.
Значит, у меня не пятнадцать дней. У меня — двадцать один? Или нет? Если я не успею подать иск до отъезда, он вывезет меня туда, где я никого не знаю, где у меня не будет Веры Николаевны, где он сможет делать что хочет.
— Это неожиданно, — говорю ровно.
— Это шанс, Лен. Для нас. Начать сначала. Ты же хочешь начать сначала?
Хочу. Но не с тобой.
— Хочу, — вру. — Давай спать. Завтра обсудим.
Он засыпает через минуту, уткнувшись носом мне в шею. Тёплый, пьяный, уязвимый. В такие моменты сложно ненавидеть. Легко представить, что он — прежний. Тот, кого я полюбила на третьем курсе, когда он принёс мне кофе под дождём и укрыл своей курткой.
Но кофе тот был куплен в его первой кофейне, которая открылась на деньги моей матери. И куртка была новой, он потом выставил чек в расходы компании.
Я всё помню.
Все детали.
Потому что память — это не архив. Память — это судья. И она выносит приговоры.
Артур спит. Я лежу с открытыми глазами. В голове — план на завтра:
Узнать все про Лондон. Юрисдикция, разводы, раздел имущества в другой стране.
Сказать Вере Николаевне. Ускорить иск.
Не сдохнуть от желания разбудить его и сказать всё в лицо.
Третий пункт — самый сложный.
Я поворачиваю голову. Смотрю на его лицо в свете уличных фонарей. Спящий Артур — красивый. Ангел, которого не было. Взрослый мужчина с детскими ресницами, которые дрожат во сне.
— Ты даже не знаешь, кого разбудил во мне, — шепчу в тишину. — Не любовь. Не ненависть. Зверя.
Он не слышит.
Но услышит.
Через несколько дней.
Глава 7. Лондонский синдром
Пятнадцатый день.
Я не сплю уже третьи сутки. Нет, не бессонница. Расчёт. В голове — таблицы, даты, иски, юрисдикции. Артур спит рядом, а я листаю сайты британских адвокатов на телефоне — яркость на минимум, дыхание в подушку, чтобы не услышал.
Лондон — не просто город. Лондон — это ловушка.
Вера Николаевна прислала мне голосовое в четыре утра. Ей тоже не спится.
«Лена, если вы переедете до подачи иска, процедура усложнится в разы. Британский суд может признать ваш брак подпадающим под их юрисдикцию, если вы проведёте там больше шести месяцев. А там законы о разделе имущества жёстче. Он может вывезти деньги туда, куда мы не достанем. Вам нужно подать заявление до отъезда. Любой ценой».
Любой ценой.
Звучит как приговор. Или как разрешение.
Встаю в шесть. Артур спит. Баки спит. Мир спит, а я готовлю завтрак. Яичница, бекон, свежевыжатый апельсиновый сок. На подносе — салфетка, цветок из вазы, записка: «Хорошего дня, любимый».
Играю настолько хорошо, что начинаю бояться себя. Актриса года. Номинация — «Лучшая жена-терминатор».
Он выходит на кухню в восемь. Пахнет сном и моим гелем для душа. Целует меня в макушку, садится за стол. Ест. Хвалит. Обещает Лондон.
— Ты представляешь, Лен, — его глаза блестят, как у ребёнка перед ёлкой. — Новый рынок, новые инвестиции. Там такие возможности...
— А я? — спрашиваю, подыгрывая. — Чем я буду заниматься?
— Ты — моя жена. Общаться с партнёршами, ходить на обеды, быть красивой. То же самое, что и здесь.
То же самое, что и здесь. Витрина. Экспонат. База.
— Звучит прекрасно, — улыбаюсь. — Когда летим?
— Через три недели. Я уже забронировал билеты.
Он не спросил. Конечно. Артур не спрашивает. Артур сообщает. Билеты, города, жизнь — всё под его контролем.
Кроме моего выхода из игры.
После его ухода я звоню Алисе. Голос подруги — сонный, с хрипотцой. У неё маленький ребёнок, она почти не спит по ночам. Но когда я говорю «Лондон», она просыпается мгновенно.
— Он охренел, — выдыхает. — Это же классика. Увезти тебя из твоей зоны влияния, изолировать, сделать зависимой.
— Я знаю.
— Лена, ты не можешь ехать.
— Я не поеду. Но он не должен знать об этом до последнего.
— Что ты задумала?
Смотрю в окно. Внизу — город. Серый, весенний, чужой. Скоро он станет чужим окончательно. Как только я подам на развод.
— Я затяну его в суд до отъезда. Подам заявление в понедельник. У него будет меньше недели, чтобы отреагировать. Он не успеет вывезти деньги.
— А если успеет?
— Тогда у меня есть флешка с видео. И квартира, купленная секретарше. И семь любовниц. И аудиозапись, где он называет меня базой. Этого достаточно, чтобы суд встал на мою сторону даже в Лондоне.
— Ты — монстр, — с восхищением говорит Алиса.
— Я — женщина, у которой сломали сердце. Это страшнее любого монстра.
Мы договариваемся встретиться завтра. Она принесёт документы, которые я просила — старые фотографии с корпоративов, переписки, где Артур флиртует с её подругами. Каждая мелочь — это кирпич в стене его поражения.
Вечером — сюрприз.
Артур приводит домой гостей без предупреждения. Белов с Катей и ещё одна пара — мужчина лет сорока, женщина лет двадцати пяти. Его слова: «Это Макс, новый инвестор. И его спутница... Лена, как её?»
Девушка улыбается, сверкая идеальными зубами. «Алиса». Такое же имя, как у моей подруги. Это единственное, что в ней родное. Всё остальное — силикон, филлеры, дорогая одежда.
— Очень приятно, — говорю, протягивая руку. Она смотрит на моё кольцо. На моё платье. На мою кухню, где пахнет ужином, который я не готовила для неё.
— У вас шикарный дом, — мурлычет она. Голос — как патока. Слишком сладко.
— Спасибо.
Я иду на кухню, доделывать ужин. Артур заходит следом. Хватает меня за локоть.
— Лен, будь поласковее с ней. Макс — ключевой инвестор. Если мы его затащим, Лондон будет нашим.
— Я всегда ласковая, — выдёргиваю руку. — Ты же знаешь.
Он знает. Он знает, что за последние две недели я не сказала ни одного грубого слова. Ни одного упрёка. Ни одного вопроса про ночные звонки. Идеальная.
Ужин — как под копирку. Смех, тосты, обсуждение Лондона. Катя сегодня в зелёном. Она почти не ест, только ковыряет вилкой рыбу. Белов наливает себе вино за вином. Макс смотрит на свою спутницу так, будто она — его собственность. Алиса-младшая кокетничает с Артуром.
И Артур отвечает.
Это я вижу чётко. То, как его взгляд задерживается на её декольте. Как он смеётся над её шутками. Как поправляет галстук, когда она смотрит.
Я сижу напротив и считаю. Четыре раза он посмотрел на меня. За два часа. Четыре взгляда — «контроль», «удовлетворение», «скоро уйдут», «я тебя потом трахну».
Семьдесят три взгляда — на неё.
Когда гости уходят, Артур выдыхает. Сразу становится уставшим, снимает пиджак, расстёгивает верхнюю пуговицу рубашки.
— Макс подписывает контракт. Лондон наш.
— Поздравляю, — целую его в щеку. Коротко. Как родственника.
— Ты сегодня странная, — замечает он. — Обычно ты более... живая на таких встречах.
— Устала, — это правда. Я устала лгать. Устала улыбаться. Устала видеть, как мой муж флиртует с девушкой, которая годится ему в дочери.
— Иди отдохни, — он гладит меня по спине. Ладонь скользит ниже, поясницы. Жест — собственнический, уверенный. — Я приду через час.
Через час он не приходит. Я лежу в кровати одна. Слышу приглушённые голоса из кабинета. Разговаривает по телефону. С кем? С Максом? С Ангелиной? С Алисой-младшей?
Не важно.
Завтра понедельник. Завтра я подам заявление.
Встаю. Иду в кабинет. Стучу.
— Да, — раздражённо.
Захожу. Он сидит за столом, телефон в руке. На экране — сообщение. Я не вижу текст, но вижу смайлик — сердечко.
— Я ложусь спать. Ты долго?
— Закончу, приду.
— Хорошо.
Смотрю на телефон. На его пальцы, которые держат его. Пальцы, которые я целовала. Которые ласкали меня. Которые, наверное, только что писали какой-то женщине, что она — лучшее, что с ним случалось.
— Артур.
— М-м-м?
— Ты счастлив?
Поднимает голову. Смотрит на меня — удивлённо. Такой вопрос от меня — редкость. Я не спрашиваю про чувства. Я их демонстрирую. Или не демонстрирую.
— Лен, ты чего? Конечно, счастлив. У меня есть ты, бизнес, скоро Лондон.
«Ты» — на первом месте. Иронично, учитывая, что на втором — женщины, с которыми он не спит, а трахается.
— Спокойной ночи, — закрываю дверь.
Иду на кухню. Пью воду. Смотрю на нож. Большой, кухонный, для мяса. Интересно, каково это — вонзить в него. Не в Артура — в свою боль. Вырезать её из вен.
Не сегодня. Нож на место. Я иду в спальню. Ложусь на спину. Смотрю на потолок. Лепнина. Тридцать тысяч евро.
Сколько женщин можно купить на тридцать тысяч евро? Артур знает ответ. Я начинаю догадываться.
Он приходит в час ночи. Сбрасывает одежду. Ложится рядом. Обнимает. Его рука на моём животе, пальцы перебирают край футболки.
— Я хочу тебя, — шепчет в затылок.
— Я сплю, — отвечаю.
— Нет, не спишь. Я чувствую.
Он прав. Не сплю. Но не хочу его. Не сегодня. Не после того, как видел, как он смотрел на ту девушку.
— У меня голова болит, — давлю на старую пластинку.
— Лена, — голос становится жестче. — Третью неделю болит голова. Может, к врачу?
— Может быть.
Он убирает руку. Отворачивается. Напряжение между нами — как лезвие.
— Ты меня больше не хочешь? — спрашивает в темноту.
Пауза. Слишком длинная. Слишком честная.
— Хочу, — ложь. — Просто устала.
— Завтра пойдёшь к врачу.
— Хорошо.
Завтра я пойду не к врачу. Завтра я пойду к нотариусу. Заверять исковое заявление.
Завтра мир Артура Вишневецкого начнёт рушиться.
Он засыпает. Я слышу его дыхание — ровное, спокойное. Спокойствие убийцы, который не знает, что его уже вычислили.
Я достаю телефон. Пишу Вере Николаевне:
«Завтра в 10 у вас. Будьте готовы».
Ответ приходит через минуту:
«Всегда готова. Приносите всё, что есть. И будьте осторожны. После подачи он может стать агрессивным».
Может. Но я буду далеко. Или нет? Мы живём в одной квартире. Одной кровати. После того, как судебные приставы вручат ему повестку, он придёт домой. Ко мне.
Что он сделает? Ударит? Никогда не бил. Но деньги отнимал. Свободу забирал. Сердце вынул и выбросил.
Бить не обязательно, чтобы убить.
Я закрываю глаза. Завтра — день, который разделит жизнь на «до» и «после».
Я боюсь.
Но страх — это не повод отступать. Это повод бежать быстрее.
Понедельник. 9:47.
Сижу в приёмной Веры Николаевны. На мне деловой костюм — серый, строгий. Волосы собраны в пучок. Никакой красной помады. Сегодня я не жена. Сегодня я — заявитель.
Вера Николаевна выходит. Кивает. Проходит в кабинет.
— Всё готово, — говорит, раскладывая бумаги. — Подписывайте здесь, здесь и здесь.
Я беру ручку. Смотрю на стопку листов. Семьдесят три страницы. Семьдесят три страницы правды, которая убьёт мой брак.
Артур даже не знает, что уже мёртв.
Подписываю.
— Что теперь? — спрашиваю, когда ручка замирает над последней подписью.
— Теперь я подаю в суд. Сегодня же. В течение трёх дней они вынесут определение о принятии иска. Ещё через несколько дней — предварительное заседание. Артура уведомят повесткой.
— Он узнает.
— Обязательно. Вопрос — когда.
Закрываю папку. Встаю.
— Спасибо, Вера Николаевна.
— Не благодарите. Заплатите по счетам.
Впервые за всё время она улыбается. Жёстко, без тепла. Улыбка хищника, который выпустил добычу на арену.
Выхожу из офиса. На улице — весна. Солнце — яркое, злое, беспощадное. В моём кармане — флешка с доказательствами. В моём сердце — пустота.
Звонок от Артура:
— Лен, вечером будь дома пораньше. Заедем к риелтору. Посмотрим квартиру в Лондоне.
Голос — радостный, возбуждённый. Он планирует будущее. Наше будущее.
Которого не будет.
— Хорошо, милый, — отвечаю.
Смотрю на небо. На облака, которые плывут медленно, как похоронная процессия.
Через несколько дней он узнает.
А пока — я позволю ему мечтать о Лондоне.
С ним. Но без меня.
Глава 8. В день, когда рухнул фарфор
Двадцать первый день.
Тишина в квартире стоит такая, что слышно, как пыль оседает на полированных поверхностях. Артур уехал в офис в восемь утра, поцеловал меня в щеку, сказал: «Сегодня важные переговоры по Лондону, не жди к обеду». Я улыбнулась. Я всегда улыбаюсь.
Он не знает, что повестка уже лежит на его столе.
Вера Николаевна позвонила в десять. Голос сухой, как перекаленная глина.
— Суд принял иск. Сегодня вручат. Будьте готовы к его реакции.
— Я готова, — ответила, и в голосе не дрогнуло ни одной ноты.
Теперь сижу на кухне, пью третий кофе, смотрю на телефон. Он не звонил. Молчит. Ни сообщений, ни звонков. Только тишина перед взрывом.
Баки трётся о мои ноги, чувствует напряжение. Я глажу его по тёплой голове, шепчу: «Скоро всё закончится, малыш». Собака не верит. Собака умнее меня.
В двенадцать — первый звонок. Артур.
Принимаю.
— Лена, — его голос другой. Не ровный, не игривый. Напряжённый, с металлическими нотками. — Ты можешь объяснить, что это за херня пришла мне на почту?
Моё сердце не пропускает удар. Оно делает лишний. Сбивается с ритма, как падающий самолёт.
— Что именно? — спрашиваю, хотя знаю.
— Исковое заявление о разводе. Ты подала на развод? — последние слова он выплёвывает, как косточки от вишни. Злые, острые. — Ты охренела, Лена?
— Нет, — отвечаю тихо. — Я просто устала быть базой.
Тишина. Такая длинная, что я успеваю представить, как он сжимает телефон, как белеют костяшки его пальцев, как в глазах темнеет от ярости.
— Что ты сказала? — шёпотом. Опасным, таким, каким говорят перед тем, как ударить.
— Я слышала запись с корпоратива. "Ленка — это база". Красиво, Артур. Романтично. Я бы даже заплакала, если бы не видела видео, где ты целуешь трех баб за один вечер.
Он дышит в трубку. Часто, тяжело. Я представляю лицо — все мышцы напряжены, челюсть сведена, ноздри раздуваются. Он похож на быка перед атакой.
— Ты наняла детектива? — не вопрос. Констатация.
— Да.
— И адвоката?
— Да.
— И решила забрать всё?
— Половину. Как по закону.
Он смеётся. Нервно, отрывисто, как лает больная собака.
— Ты ничего не получишь, Лена. Я спрячу всё до копейки.
— Ты уже прячешь два года, — мой голос спокойный. Пугающе спокойный. — Квартира для Ангелины, счета на Кайманах, компания-прокладка для вывода дивидендов. Я всё знаю, Артур. У меня есть документы.
Тишина. Теперь он понял. Я не просто жена, которая подаёт на развод. Я — женщина, которая вооружилась до зубов.
— Ты... — он не находит слов. Я почти горжусь собой.
— Я та, кого ты назвал базой, — заканчиваю за него. — Но базы имеют обыкновение взрываться. Когда их слишком долго игнорируют.
— Мы поговорим дома, — цедит он. — Не вздумай сбежать.
— Я никуда не сбегу, — обещаю. — Мне нечего бояться.
Кладу трубку. Руки трясутся. Не от страха. От адреналина. Чистого, как спирт, обжигающего вены.
Я сделала это. Сказала. Больше не надо врать. Не надо улыбаться. Не надо играть.
Свобода пахнет потом и тревогой.
Следующие пять часов я собираю вещи. Не всё — только самое важное. Документы, флешки, ноутбук. Паспорт. Немного денег. Баки поводок. Остальное — потом. Найму грузчиков, когда его не будет.
Чемоданы стоят в прихожей. Два больших, один маленький — для собачьих вещей. Я смотрю на квартиру — на итальянскую лепнину, на хрустальные люстры, на стены, выкрашенные в «тёплый жемчуг» по дизайн-проекту, который я разрабатывала три месяца. Шесть лет жизни уместились в два чемодана.
Ключ поворачивается в замке в шесть вечера.
Не в шесть — в восемнадцать ноль-ноль, как приговор.
Артур входит. Один. Без портфеля, без пиджака, в одной рубашке с закатанными рукавами. Лицо красное — то ли от злости, то ли от выпитого. Глаза — бешеные, как у загнанного зверя, который вдруг понял, что клетка закрыта изнутри.
— Объясни, — командует, останавливаясь в трёх шагах от меня. — Объясни нормально, без адвокатов и детективов. Зачем?
Молчу. Смотрю в глаза. В них — недоумение. Настоящее, не наигранное. Он правда не понимает.
— Ты спишь с другими, Артур. Не один год. Не с одной. С семью, минимум. Ты купил любовнице квартиру на наши деньги. Ты называешь меня базой. Ты не трахал меня нормально два года. Что именно тебе нужно объяснить?
— Я обеспечивал тебя! — кричит он. Голос срывается, становится визгливым, некрасивым. — Ты жила в роскоши! У тебя есть всё, что ты хотела!
— Кроме мужа, который меня уважает.
Он сжимает кулаки. Я вижу, как желваки ходят под кожей. Кажется, сейчас бросится. Но нет — Артур не бьёт женщин. Артур унижает. Это его оружие.
— Ты никто без меня, — шипит. — Ты поняла? Без моего кошелька ты — нищая, которая не сможет снять даже однушку в спальном районе.
— Возможно, — соглашаюсь. — Но зато я буду спать спокойно. Без запаха чужих духов на подушке.
Он смеётся. Страшно, громко, с надрывом.
— Ты думаешь, суд будет на твоей стороне? Я найму лучших адвокатов. Я обмажу твоё имя грязью. Расскажу, какая ты фригидная, как отказывала мне в сексе, как ты — та самая жена, которая не умеет держать мужчину.
Каждое слово — как пощёчина. Но я не чувствую. Потому что давно уже онемела. Фарфоровая кукла не чувствует боли — только трещины.
— Рассказывай, — пожимаю плечом. — Я тоже расскажу про видео на корпоративе. И про квартиру. И про семь любовниц. И про то, как ты называл меня базой. Посмотрим, кто кому обмажет имя.
Он делает шаг вперёд. Я не отступаю. Мы стоим в полуметре друг от друга — муж и жена, которые пару часов назад были семьёй, а теперь стали врагами.
— Ты пожалеешь, — шепчет. — Клянусь, Лена. Ты пожалеешь.
— Уже жалею. Но не о том, что подала. О том, что не сделала это раньше.
Разворачиваюсь. Беру чемоданы. Баки бежит за мной, натягивая поводок. Он тоже чувствует — пора уходить.
— Ты куда? — голос Артура теряет ярость. В нем появляется что-то другое. Растерянность? Страх? — Ты не можешь просто взять и уйти.
— Могу, — открываю дверь. — Квартира куплена до брака, она твоя. Я не претендую. Но остальное — мы поделим.
— Лена, — уже тише, почти жалобно. — Остановись. Давай поговорим.
Останавливаюсь. Поворачиваюсь.
Он стоит в прихожей, растерянный, без рубашки — успел расстегнуть верхние пуговицы. Шея красная, глаза влажные. Сейчас он похож не на бизнесмена, а на мальчика, у которого забрали игрушку.
— Мы могли бы всё исправить, — говорит. — Я бы мог... я бы прекратил. Если ты хочешь.
— Ты бы прекратил изменять, потому что я попросила? — усмехаюсь. — Артур, тебе не жалко, что ты делал это. Тебе жалко, что тебя поймали.
— Это неправда.
— Это правда, и ты знаешь.
Он молчит. Опускает голову. В этом молчании — всё. Поражение. Признание. Но не раскаяние.
— Я не вернусь, — говорю тихо. — Даже не пытайся. С адвокатами будешь общаться через Веру Николаевну. И да — я подала на развод по причине супружеской неверности. У меня достаточно доказательств, чтобы ты не вышел сухим из воды.
Выхожу в подъезд. Дверь закрывается за мной. Я слышу, как внутри что-то падает — грохот, звон стекла. Он опрокинул вазу. Или швырнул телефон. Или просто рухнул на колени.
Не важно.
Я нажимаю кнопку лифта. Смотрю на дверь квартиры, за которой осталось шесть лет жизни. Там — моя итальянская лепнина, мои хрустальные люстры, мое невыплаканное горе.