- -
- 100%
- +
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
.
ТРЕЩИНА ПО ФАРФОРУ
Глава 1. Идеальный вечер
Я узнала, что мой муж — грёбаный цирк на троих, в среду, в двадцать две минуты одиннадцатого.
За сорок две минуты до этого я выбирала сыр к его синему «Мутон-Ротшильд». Потому что у нас идеальный брак, а в идеальном браке жена знает, что муж не выносит камамбер с белой плесенью. Разве что с трюфелем. Но трюфельный — это по вторникам. По средам — только твердый, выдержанный «Мимолет», который режется тонкими ломтиками и пахнет орехами и моим смирением.
— Лен, ты только посмотри, — голос Алисы в трубке звенел тем самым предсмертным весельем, которое бывает у женщин за секунду до того, как они роняют бомбу. — Я случайно скинула. Не открывай, если ты не одна.
Я стояла босиком на холодном граните кухонной столешницы. Потому что в идеальном браке жена может позволить себе мелкое безумие. Например, доставать бокалы для красного вина с верхней полки, не пользуясь стремянкой.
— Я всегда одна, — ответила я и поняла, что это прозвучало как шутка.
Оно и было шуткой. До двадцати двух минут одиннадцатого.
Видео загружалось три секунды. Я успела представить: шутку с корпоратива, пьяного Артура в женском платье, дурацкий танец бухгалтерии. Мы же смеялись над этим на прошлой неделе. Он вернулся в час ночи, пахнущий виски и карамелью, поцеловал меня в висок — сухо, коротко, по графику — и сказал, что «Петров опять напился и рассказывал анекдоты про тёщу».
Артур никогда не шутит про тёщу. Мою мать он ненавидит так сильно, что это почти благородно.
Экран моргнул. И на нём — мой муж.
Нет. Не так.
На нём — мужчина, которого я кормлю сыром «Мимолет» по средам, покупаю рубашки с запонками ручной работы, доверяю свою бессонницу и запах своих волос на подушке. Стоит в углу банкетного зала. Галстук развязан, воротник расстёгнут, ладонь лежит на женской талии. Её лицо скрыто волосами — длинными, рыжими, чужими. У меня каштановые.
Та, первая, откидывает голову, и я вижу ее рот. Открытый. Получающий его поцелуй.
Они целуются так, словно никто не смотрит. Словно меня нет не только в этом зале, но и в принципе. Словно я — декорация, которую можно не включать в смету.
Артур отстраняется первым. Улыбается. Эту улыбку я знаю. Он дарил ее мне на нашей свадьбе, когда кольцо скользнуло по моему пальцу слишком легко, а он сказал: «Теперь ты моя». Я тогда глупо хихикнула и подумала, что это о любви.
Это было о собственности.
Ролик длился пятнадцать секунд. В нем он целует её — пять секунд. Проводит большим пальцем по её подбородку — три. Переводит взгляд на кого-то за кадром — две. И ухмыляется.
Ухмылка — пять секунд вечности.
Потом видео обрывается.
Я жду, что Алиса напишет: «Прости, это не то». Или: «Это старая запись». Или: «Это не Артур, просто похож».
— Лен? — её голос из динамика звучит как нож, которым вскрывают консервы. Остро, грубо, без изящества. — Ты смотрела?
Я смотрю на свои пальцы. На левом — кольцо. Платина. Три бриллианта. Я выбирала их сама, потому что Артуру было все равно. Он только спросил: «Сколько?» и достал карту.
— Он там не один, да? — мой голос звучит ровно. До жути ровно. Как если бы я спрашивала о погоде на завтра.
Алиса молчит. Это длится дольше, чем пятнадцать секунд. За это время я успеваю подсчитать: шесть лет брака, две ипотеки, одна собака (спит в прихожей), двадцать три совместных отпуска, бесчисленное количество раз, когда я поправляла его галстук перед важной встречей.
— Лен, там... их несколько.
Четыре слова. И мир не рухнул. Странно. Пол под ногами не провалился, стены не посыпались штукатуркой, бокал так и остался в моей руке — тяжёлый, хрустальный, слишком дорогой для того, чтобы его разбить.
Я ставлю его на столешницу. Аккуратно. Как учила мать: «Дорогие вещи, Оленька, не терпят суеты».
Я — Оленька. Мне тридцать два. И мой муж, преуспевающий владелец сети кофеен, который каждое утро оставляет на тумбочке стакан воды для моих таблеток от мигрени, на корпоративе целовал не одну, не двух...
— Скинь все, что есть, — говорю я. — Каждое видео, каждый скриншот, каждое «случайно» отправленное сообщение. Мне нужно знать все.
— Ты в порядке? — голос у Алисы сейчас такой, каким говорят с больными. Жалобно-осторожный.
— Я в порядке, — ложь выходит такой же ровной, как и правда. — Мне просто нужно составить список.
Список чего? Годов, которые он мне изменял? Аргументов для развода? Улик для суда? Или?
Или просто список вещей, в которых я ошиблась.
В трубке щелчок. Алиса сбрасывает. Через минуту приходит три видео, семь фото и одна аудиозапись. Я не открываю. Сначала мою руки. Потом наливаю себе вино — уже не в тот бокал, в обычный, низкий, без претензий. Потом сажусь на пол кухни, спиной к холодильнику, и открываю первое.
На первом — Артур и брюнетка. У стойки бара. Она сидит на высоком стуле, он стоит между её ног. Его ладонь на её бедре — выше того места, где кончается платье. Моя рука помнит это движение. Он делает так, когда хочет трахнуть здесь и сейчас. Игнорируя кровати, приличное общество, чувство стыда.
На втором — блондинка. В подсобке. Полусидит на коробках, юбка задрана, он прикусывает её шею. У меня там, под ухом, есть особенное место. Когда он касается его губами, я забываю дышать. Теперь это место — легальное. Для всех.
Третье видео — групповое. Там, кроме Артура, три девицы. И одна из них — моя подруга?
Нет. С ней я не знакома. Но она умеет делать минет так, чтобы мужчина закрывал глаза и запрокидывал голову. Артур на этом видео запрокидывает. Я видела это выражение лица один раз. На медовом месяце, в отеле на Мальдивах, когда я сползла с него после третьего раза, и он выдохнул: «Господи, Лена».
Тогда я подумала — от счастья.
Сейчас я думаю — от сравнения.
Четвёртый файл не открывается. Формат сломан. Или интернет ловит плохо. Или Вселенная решила дать мне ещё минуту анестезии.
Звонок от Артура. Его лицо на экране — наши совместные фото в профиле. Я на его плече, он смеётся. Фотография сделана год назад, в Праге, у Карлова моста. На мне дурацкий венок из живых цветов, купленный за пять евро у цыганки. Артур тогда сказал: «Если бы знал, что ты такая лёгкая, женился бы раньше».
Я принимаю вызов.
— Привет, — его голос обычный. Игривый, чуть уставший, чуть бархатный. — Ты спишь?
— Нет.
— Я задержусь. Там эти дурацкие отчёты... Короче, не жди. Поцелую завтра.
Ни одного слова правды. Ни одного. Даже интонация — фальшивка. Я не знала. Я так долго жила с этим голосом, с этим человеком, что перестала слышать фальшь. Как соседи по коммуналке перестают замечать запах канализации.
— Хорошо, — говорю я.
Он молчит секунду. Потом:
— Ты какая-то странная.
Обычно в этом месте я должна была спросить: «Что случилось?», «Ты устал?», «Привезти тебе ужин в офис?». Я не спрашиваю. Во-первых, потому что знаю, где он на самом деле. Во-вторых, потому что внутри меня что-то щёлкнуло. Как выключатель.
— Просто устала.
— Ложись спать, Лен. И не вздумай смотреть сериал до трёх ночи.
Он вешает трубку. Не попрощавшись. Всегда так. Артур не верит в «пока». Артур верит в то, что все должно быть под его контролем. Включая время моего сна.
Я сижу на полу еще час. Выпиваю вино. Захожу в интернет-банк. Смотрю на наши счета. На мои — двадцать три тысячи на карте для покупок. На его — не вижу, нет доступа. Но я знаю, где хранятся документы на квартиры, на гараж, на акции сети. Я знаю код от его сейфа. Знаю пароль от почты. Знаю дату рождения его любовницы? Пока нет. Но узнаю.
Организм не выключает боль. Где-то под рёбрами — тупая, мокрая тяжесть. Я роняю телефон на плитку. Он не разбивается. Ударопрочный стеклянный чехол — мой подарок Артуру на прошлое Рождество. Функциональный, практичный, скучный. Как я.
Рыданий нет. Я пытаюсь выдавить хоть одну слезу — чтобы подтверждение, что я вообще живая. Ноль. Сухо. Только подкатывает тошнота, когда прокручиваю в голове ту самую ухмылку — после поцелуя.
Значит, так. Месяц.
Ровно столько нужно, чтобы подготовить документы, найти адвоката, перевести деньги на свой счёт, забрать собаку и не сдохнуть от желания швырнуть в его грёбаное лицо эту ухмылку — вместе с кольцом.
Кольцо пока остается на левой.
А поцелуй — на правой, на фотографии с корпоратива, где он целует не меня.
Поднимаюсь. Иду в спальню. Смотрю на нашу кровать — огромную, с итальянским бельём, на которой он трахал меня две ночи назад. Тогда мне показалось, что он был особенно нежен. Сейчас понимаю: он был особенно виноват.
Ложусь на свою сторону. Вдыхаю запах его подушки — терпкий, с нотами табака и дорогого одеколона. Нюхаю, как наркоман последнюю дозу, потому что завтра я начну ненавидеть этот запах физически. Но сегодня — он мой. Сегодня я еще люблю это чудовище.
И плевать, какой идиоткой меня назовут за это психологи.
Я выключаю свет и говорю в темноту то, что никогда никому не скажу вслух:
— Прощай, Артур.
Он не слышит. Он в это время, наверное, расстёгивает чужое белье.
Но через месяц он услышит.
И это будет не шёпот.
Глава 2. Женщина с папкой
Просыпаюсь в пять утра.
Не от кошмара. Не от будильника. От внутреннего толчка, словно кто-то ткнул пальцем прямо в солнечное сплетение и сказал: вставай. Твоя жизнь — труп. Пора оформлять свидетельство о смерти.
Поворачиваю голову. Подушка Артура пуста. Он не пришел. Ни в час, ни в два, ни в четыре. Хорошо. Потому что если бы он явился под утро, пахнущий чужим сексом и ложью, я бы не выдержала свой же сценарий.
Я бы убила его кухонным ножом. Медленно. Начиная с того места, которым он туда лез.
Но его нет. И это — первая милость судьбы за последние шесть лет.
Встаю. Иду в душ. Вода горячая — почти кипяток. Кожа краснеет, но я чувствую только пустоту. Моюсь тщательно. Каждую складку. Каждый сантиметр, к которому он прикасался в прошлый раз — там, где думала, что это любовь. Дура.
Выключаю воду. Смотрю на себя в зеркало. Глаза — серые, с желтоватыми белками. Не плакала, а выглядят так, будто прошла войну. Лицо бледное, губы потрескались. Я не пила воду со вчерашнего утра. Только вино.
— Красавица, — голос хриплый. Говорю себе, как на исповеди. — У тебя месяц, чтобы выжать из этого брака всё. Ты поняла?
Зеркало молчит. Оно умнее меня.
На кухне — новый день. Запах кофе, который я варю себе сама. Артур не пьет кофе по утрам. Артур пьет смузи, который готовит ему любовница? Или одна из трёх? Интересно, у них есть график? Вторник — брюнетка, четверг — блондинка, суббота — рыжая? А где моё место в этом расписании?
Ах да. У меня — понедельник. День тяжёлый, но надо же с кем-то начинать неделю.
Варю кофе. Тёмный обжарки, с горчинкой — такую, чтобы язык свело. Добавляю сливки. Смотрю в окно.
Наша квартира на двенадцатом этаже. Вид на город — деловой центр, стекло и бетон, люди-муравьи внизу. Ни одного дерева. Артур говорил: «Вид на деньги, Лена. Остальное — для нищих».
Мне всегда казалось, что деньги не пахнут. Оказывается, пахнут. Чужими духами на воротнике. Молчанием в ответ на «я люблю тебя». И этим вот утром — пустотой без единого звука.
Звонок в дверь. Восемь тридцать.
Собака — наш корги по кличке Баки — срывается с места и летит к двери, звонко тявкая. Баки любит всех. Даже тех, кто не заслуживает любви. Я бы сказала, что он похож на меня, но это слишком унизительно даже для меня.
Открываю.
На пороге — женщина. Лет сорока, короткая стрижка, очки в тонкой оправе, строгий серый костюм. В руках — кожаная папка. Пахнет от неё дорогой туалетной водой и отсутствием сантиментов.
— Лена Сергеевна? — её голос сухой, как судебная повестка.
— Допустим.
— Меня зовут Вера Николаевна. Я адвокат. Алиса попросила меня приехать.
Алиса. Конечно. Подруга, которая знает меня двадцать лет и которая вчера вечером скинула мне видео, прекрасно понимала, что я не стану рыдать в подушку. Я стану планировать.
— Проходите, — отступаю в сторону. — Только тихо. Собака не кусается. Муж, к сожалению, тоже, но он сейчас не придёт. Он занят.
Последнее слово я выплёвываю, как рыбью кость.
Вера Николаевна проходит на кухню. Оглядывает интерьер — дорого, безлико, идеально. Садится на стул, раскрывает папку. Я ставлю перед ней чашку кофе. Она не пьет. Только смотрит на меня поверх очков.
— Алиса рассказала мне вчера. Я подготовила базовый план. Но прежде чем мы начнём, я задам один вопрос. Безответный. Просто для того, чтобы я понимала, с кем имею дело.
Я киваю.
— Вы готовы уничтожить своего мужа? Не развестись. Не получить алименты. А именно уничтожить — финансово, репутационно, личностно? Потому что если нет — я уйду. Такие дела я веду только с женщинами, у которых горит не только бытовая техника.
Молчу. Смотрю на свои руки. Кольцо блестит. Бриллианты — три штуки, по карату каждый. Символ того, как мало он вложил в этот брак по сравнению с тем, сколько вынул.
Снимаю кольцо. Кладу на стол между нами. Оно катится, оставляя на дереве тонкую царапину.
— Я готова смотреть, как он умоляет, — говорю. — А потом смотреть, как он ползёт в нищету. И если вы спросите, доставит ли мне это удовольствие — да. Не женское, не материнское, не христианское. А звериное. То, которое просыпается, когда выясняешь, что спала рядом с мертвечиной.
Вера Николаевна кивает. Один раз. Жёсткий, короткий кивок — словно ставит печать.
— Тогда начнём.
Следующие два часа я перестаю быть женщиной. Я становлюсь архивом, базой данных, следственным отделом. Адвокат задаёт вопросы:
— Где хранятся документы на недвижимость?
В сейфе. Код — мой день рождения. Он не менял его шесть лет. Потому что я — удобный человек. Даже код от денег — моё лицо.
— У вас есть доступ к его бизнес-счетам?
Нет. Но я знаю, где лежат ключи от его рабочего кабинета. И знаю, что он не меняет пароли. Пароль от почты — имя его первой собаки. Пароль от телефона — дата нашей свадьбы.
Вера Николаевна поднимает бровь. Единственное проявление эмоции за два часа.
— Это неосторожно.
— Это удобно. Ему никогда не приходило в голову, что я могу его предать. Потому что предательство — это его монополия.
Записываю. Каждое слово. Каждый адрес. Каждый счёт, о котором я знаю. Вера Николаевна подсказывает: какие бумаги нужны в первую очередь, куда подавать заявление, какие формулировки использовать, чтобы через месяц суд заморозил его активы до окончания бракоразводного процесса.
— Главное, чтобы он не узнал раньше времени, — она закрывает папку. — Ваша задача — играть идеальную жену. Секс, улыбки, завтраки. Вы должны стать настолько удобной, чтобы он не заподозрил ничего.
— А если он заподозрит?
— Тогда он начнёт прятать деньги. У него есть на это месяц. У вас — тоже месяц. Играем на скорость. Вы быстрее?
Вспоминаю его ухмылку. Как он целует другую — медленно, собственнически, без свидетелей? Нет, свидетели есть. Целый зал. И ему все равно.
— Я буду быстрее, — говорю. — Он слишком уверен, что я никуда не денусь.
— Откуда такая уверенность?
Я смотрю на пустой дверной проем. Там, в прихожей, висит его пальто. Тёмно-синее, кашемировое, стоимостью как моя зарплата за полгода. В кармане — чек из ювелирного салона. Вчера нашла. Подумала: «Наверное, купил мне подарок». Знаете, такой наивный, сосущий под ложечкой оптимизм.
— Потому что я шесть лет доказывала, что меня некуда девать.
Вера Николаевна встаёт. Протягивает руку. Не для поцелуя, не для утешения — для рукопожатия. Делового. Мужского.
— Через неделю принесу проект соглашения. Никому не звоните, не пишите, не плачьте в подушку при нем. Если вам станет невмоготу — звоните мне. Я не обнимаю, но говорю по делу.
— Лучшая поддержка, которую я получала за долгое время, — усмехаюсь. Горько, сухо, без надежды.
Она уходит. Баки грустит у двери — гости уходят редко. Я глажу его по тёплой рыжей голове. Шерсть пахнет солнечным светом и чистотой. Артур не выгуливает собаку. Артур вообще мало что делает сам.
Кроме женщин. Женщин он делает много и часто.
Достаю телефон. Открываю вчерашние сообщения от Алисы. Семь фото, три видео, одна аудиозапись.
Нажимаю на аудио.
Сначала шум зала. Потом голос — женский, пьяный, счастливый. Та самая брюнетка? Или блондинка? Я ещё не научилась различать их по голосам.
— Артур, скажи, ты ее любишь? Твою жену?
Пауза. Слышно, как он смеётся. Низко, расслабленно. В этом смехе нет ни грамма вины.
— Кого? Ленку? — его голос звучит так, будто речь о пылесосе. Функциональная вещь. — Ленка — это база. А вы — десерт. Кто отказывается от десерта?
Женский хохот. Звон бокалов. Чей-то шёпот: «Какая же она база, если она даже не знает?».
Новый смех Артура. Громче. Свободнее.
— В том и прелесть. Умный мужик держит базу в неведении. Тогда десерт — всегда праздник.
Запись обрывается.
Я сжимаю телефон так, что хрустит чехол. Не пальцы — внутренности. Там, где вчера была тупая боль, сегодня — раскалённая арматура. Жёсткая, горячая, готовая проткнуть собственное сердце.
База.
Он назвал меня базой.
Шесть лет. Две ипотеки. Собака. Сыры по средам. Секс по понедельникам. Улыбки для его партнёров. Рождественские ужины для его матери, которая ненавидит меня с первого дня.
И все это — база.
Я беру телефон. Открываю приложение заметок. Пишу заголовок: «План уничтожения мужа».
Подзаголовок: «Месяц. 30 дней. Или 29?»
И первый пункт:
Узнать имена всех, кого он трахал за моей спиной. Не из ревности. Из расчёта. Каждая — потенциальный свидетель.
Второй пункт пишу дрожащей рукой:
Перестать целовать его в губы. Но так, чтобы он не заметил разницы.
Смотрю на кольцо. Оно все ещё лежит на столе. Три бриллианта — три года счастья? Или три года лжи?
Надеваю обратно. На левую руку, как кандалы.
До звонка Артура осталось три часа. Он позвонит в двенадцать, скажет, что «засиделся на переговорах», спросит, что я делаю.
Я скажу: «Скучаю, милый».
И это будет правда.
Но только если скучать по тому мужчине, за которого вышла замуж. Не по тому, который вернётся домой с чужим вкусом на губах.
Встаю. Иду в ванную. Смотрю в зеркало. Сегодня у меня другое выражение лица. Не тупая боль. Не усталость.
Расчет.
Артур, ты хотел, чтобы твоя жена была удобной? Хорошо.
Сейчас я буду удобной.
Настолько удобной, что ты сам застегнёшь себе наручники.
Глава 3. Ужин, который мы заслужили
Он появляется в десять вечера.
Я слышу, как ключ поворачивается в замке. Секунда — и входная дверь открывается. Баки с радостным визгом несётся к Артуру. Я тоже должна бежать. Так принято. В идеальном браке жена встречает мужа у порога, улыбается, целует в щеку, забирает портфель.
Но сегодня я занята.
Стою у плиты. Жарю лосося. Тот самый рецепт, который он обожает. Лимон, розмарин, белое вино. Артур говорил, что от этого блюда у него «текут слюнки». Интересно, у скольких женщин текли слюнки, когда он рассказывал им про мою стряпню.
— Лен? — его голос из прихожей. Настороженный. Хорошо. Пусть чувствует себя неуютно. Хотя бы подсознательно. — Ты чего не встречаешь?
— Отхожу от сковороды, — отвечаю максимально мягко. — Рыба просит внимания.
Захожу в гостиную. Он стоит возле вешалки. Пиджак на плече, рукава рубашки закатаны. Загар с Мальдив уже сошёл, но осталась какая-то южная смуглость. Тёмные волосы, тёмные глаза, линия челюсти, которую я рисовала пальцем сотню раз.
Красивый. Господи, до чего же красивый гад.
— Привет, — подхожу. Останавливаюсь на расстоянии вытянутой руки. Ниже — живот. Чувствую, как подкатывает тошнота. Знание — тяжёлая штука. Оно делает шаги медленнее, дыхание глубже, а любовь — отвратительной.
Он тянется ко мне. Пальцы — на талию. Притягивает ближе. Его дыхание пахнет мятой и чем-то сладким. Слишком сладким. Не вино. Не кофе.
Жевательная резинка. Он жует резинку после секса. Я знаю. Потому что когда мы были молоды, он всегда доставал из кармана «Орбит» после того, как мы занимались любовью в машине на заднем сиденье.
Сейчас он жуёт «Орбит» после того, как трахал кого-то другого.
— Выглядишь отлично, — говорит, глядя в глаза. Его взгляд скользит по моему лицу, ищет подвох. Я вижу. Я знаю каждую микро-мимику. Левое веко чуть дёргается, когда он волнуется. Вот прямо сейчас — дёрнулось.
— А ты усталый, — отвечаю и провожу ладонью по его щеке. Так нежно, что самой тошно. — Иди в душ. Ужин через пятнадцать минут.
Он молчит, вглядывается. Потом улыбается. Кривой, самоуверенной улыбкой. Та, которая раньше сводила меня с ума. Теперь хочется сбить её тыльной стороной ладони.
— Соскучилась? — спрашивает и наклоняется для поцелуя.
У меня полсекунды на решение. Если отведу голову — заметит. Если поцелую — до конца жизни будет помнить, что я его поцеловала второй после того, как...
Целую.
Сухо. В самый уголок губ. Так, как целуют родственников. Так, как я целую свекровь, которую ненавижу.
Но Артур, кажется, не замечает разницы. Или замечает, но списывает на усталость. Кивает, разворачивается и уходит в спальню. Через минуту слышу шум воды. Душ. Он моет с себя чужую бабу.
А я иду на кухню. Переворачиваю лосося. Руки трясутся. Не от нервов. От бешенства.
База. Я — база.
Смотрю на телефон. Заметка все ещё открыта. Пункт третий: «Не вступать в конфликты. Улыбаться. Готовить его любимые блюда».
Пункт четвёртый: «Завести дневник всего, что вижу и слышу. Всё пойдёт в дело».
Артур выходит через двадцать минут. Мокрые волосы, запах моего геля для душа. Халат — мой подарок на прошлый Новый год. Тёмно-синий, шелковый. На спине вышиты инициалы. A.V. Его гребаный эгоизм, вышитый золотом.
Садится за стол. Я ставлю тарелку. Лосось, рис с овощами, соус. Вино в бокалах — красное, сухое. Артур берет бокал и делает глоток. Изучает меня через стекло.
— Ты какая-то... тихая сегодня.
— Сосредоточенная, — поправляю. Сажусь напротив. Отрезаю кусочек рыбы. Жую. Она не лезет в горло. Комок где-то у грудины. — Думала о нашем отпуске.
— О каком? — он смотрит в тарелку. Интересно, он вообще видит, что я приготовила? Или для него это просто еда, которую подаёт обслуживающий персонал.
— О летнем. Ты говорил про Италию. Помнишь?
Вру. Он не говорил. Он вообще не говорит про отпуск. Летом у него «слишком много проектов». Летом я езжу одна. В прошлом году — в Португалию. Одна. С Баки. В позапрошлом — в Грецию. Тоже одна. Он прилетал на три дня и первые два проработал по ноутбуку.
— Да, Италия, — кивает, словно вспоминает то, чего не было. — Подумаем.
Подумаем. Классика. «Подумаем» в переводе с Артурова означает «отмажемся потом».
— Я нашла агентство, которое организует виллу на озере Комо, — продолжаю врать. Красиво, спокойно, с подробностями. — Там можно с собакой. И есть прислуга. Ты сможешь работать.
— Звучит как план, — он поднимает бокал. — За Италию.
Чокаюсь. Звон стекла звучит как фальшивая нота. Пью. Вино обжигает горло. Хорошо. Пусть жжёт. Пусть напоминает, что я не сплю.
Мы едим в тишине. Он смотрит в телефон — читает сообщения. Ухмыляется чему-то. Я знаю, что это сообщения не от партнёров. Взгляд слишком... мокрый. С постельным отливом.
— Кто пишет? — спрашиваю, даже не надеясь на правду.
— Петров. Опять свои анекдоты про тёщу.
Ложь. Наглая, жирная, с икрой. Петров не пишет анекдоты в десять вечера. Петров спит с девяти, потому что у него гастрит и молодая жена-студентка.
— Передавай привет, — говорю, и кусочек лосося превращается в пепел во рту.
После ужина он идёт в кабинет. Закрывает дверь. Я слышу приглушённый голос — звонит кому-то. Говорит тихо, но интонация... та самая. Низкая, ласковая, собственническая. С такой он разговаривал со мной в первые годы. С такой разговаривают с любовницами. Или с одной из любовниц.
Мою посуду. Вытираю руки. Иду в кабинет — без стука. Он вздрагивает. Быстро сбрасывает звонок.
— Дорогая, я занят.
— Я знаю, — сажусь на диван в углу кабинета. Скрещиваю ноги. Поправляю платье — шелковое, тёмно-вишневое, декольте. То самое, которое он просил меня надевать «для особых случаев». — Просто хочу побыть рядом. Мне не хватает тебя.
Глаза у него округляются. На секунду.
Секунда — это много. За эту секунду я вижу панику. Он проверяет, не слышала ли я разговор. Потом — облегчение. Нет, не слышала. Потом — смущение? Или стыд?