Белый, белый снег… (сборник)
- -
- 100%
- +
– Как он выжил – ума не приложу. Такое ранение… Да вы не переживайте, на охоте и не такое бывает. Люди под выстрел попадают! А уж собаки… Чего говорить.
С листком, исписанным мелким торопливым почерком, подошла помощница главного ветеринарного врача. Иван поднялся им навстречу.
– Чем кормить, и какие лекарства давать – я там все подробно расписал… Будут вопросы – звоните.
Расчувствовавшись, Иван крепко пожал протянутую руку.
– Спасибо, доктор!
17
Перебинтованный Дик лежал в доме, на теплом мягком коврике. Иван растапливал печь. Уложив в топку дрова, он острым широким ножом нащипал сухой лучины, надрал мелко бересты. Потом чиркнул спичкой, поднес к тонким берестяным завитушкам маленький трепещущий огонек. Береста вспыхнула, запотрескивала… Белое яркое пламя радостно заплясало среди сухих лучин. В печи тихо загудело, потом все громче и громче… Осмелевший, окрепший огонь принялся пожирать брошенные в топку дрова.
Жаром дохнуло в лицо… Щурясь на пламя, Иван притворил железную дверцу.
Мягко ступая по полу в вязаных шерстяных носках, он подошел к столу, взял ложку, налил в нее из бутылки микструру. Склонившись над собакой, влил в пасть лекарство. Пес дернулся и затряс головой.
– Так надо, Дик… Так надо… – успокоил его Котельников. – Чтобы побыстрее выздороветь. Понял?
Хлопнула входная дверь. На пороге появился Чика. Он был изрядно навеселе, с бутылкой водки в руках.
– Привет, Иван! Готовь стакан!.. – торжественно воскликнул он, и осекся, увидев лежащего на полу пса. Изменившись в лице, он опустил руку с бутылкой.
– Я не пью больше. Все… Завязал, – тихо ответил Котельников.
– Та-а-ак… Ну, дела-а-а… – удивленно протянул Чика.
Иван погладил беспокойно заерзавшего пса.
Чика криво усмехнулся:
– Решил, значит, правильным стать? Культурным… Живой уголок завел.
– Иди, Чика, иди… – взглянув исподлобья, качнул головой Котельников.
– Вот так, значит? Друга гонишь?!
– Не друг ты мне… Понял?!
Он грозно шагнул в сторону Чики и тот, зная крутой характер Ивана, испуганно попятился. Уже со двора, крикнул с досадой:
– Гляди! Попросишь еще похмелиться!
18
Яркими разноцветными вспышками предновогоднего салюта искрилось черное вечернее небо. Веселыми радостными огнями на площади мигала наряженная елка. Иван Котельников, с туго набитыми пакетами, остановился, посмотрел на эти праздничные сияющие огни, и, улыбнувшись, зашагал дальше.
Дома его ждали… В комнате дети наряжали принесенную накануне из леса елку. Волнующе пахло свежей хвоей.
– Вон туда! Вон туда повесь! – подавая брату очередную игрушку, оживленно тараторила Машенька.
– Хорошо, – кивал Паша. – Следующую давай.
– А эту вот сюда! – не унималась сестра.
Паша послушно вешал поданную игрушку.
Из кухни доносились аппетитные запахи. Надежда готовила новогодний ужин.
– О, папка пришел! – радостно воскликнула она, увидев входящего Ивана. Следом за ним в жарко натопленную избу ворвалось облако морозного пара.
Иван скинул одежду и, шурша пакетами, прошел на кухню. Чмокнув в щеку жену, спросил:
– Тебе помочь?
– Возьми тарелки, приборы… – ответила Надежда. – Неси в комнату.
Иван принял тарелки.
– А почему пять? Нас же четверо…
– Света придет, – пояснила жена.
– Какая Света?
– Пашина девушка.
– А-а-а… – многозначительно произнес Иван. – Понятно.
Он прошел в комнату, принялся расставлять тарелки на столе. Сын возился с гирляндами.
– Пап, посмотри… Что-то не горят.
– Сейчас, – Иван присел на корточки возле елки. – Ну-ка…
Вспыхнули разноцветные огни. Машенька запрыгала, радостно захлопала в ладоши:
– Ура-а!.. Пап, а Дед Мороз будет под елку подарки прятать?
– Обязательно, – обнимая ее, сказал Иван.
– А когда?
– А вот когда ты уснешь, потом проснешься и – пода-а-арков!..
– Ура-а-а! – не смогла сдержать радости Машенька.
Иван вернулся на кухню, к жене, помогать ей, готовить салаты. Надежда долго крепилась, но потом все же не выдержала:
– Видела сегодня мужиков из твоей бригады… Правда, что тебя снова бригадиром назначают?
Иван смутился, отложил в сторону недорезанный огурец.
– Не хотел говорить тебе раньше времени… С Нового года берут на прежнее место!
От избытка чувств Надежда бросилась ему нему на шею.
Пришла Света. В руках у нее была коробка с тортом.
– Здравствуйте, – скромно сказала она.
– Па-а-аша-а-а! – позвала Надежда сына.
Павел вышел сияющий, поцеловал девушку, помог ей раздеться. Потом проводил Свету в комнату.
Пора было за стол. По команде хозяйки все задвигали стульями, усаживаясь на свои места.
– Ой, подождите! – что-то вспомнив, остановила их Надежда. – Давайте, пока время есть – сфотографируемся.
Она достала из «стенки» фотоаппарат.
– Давайте лучше я вас всех вместе сфотографирую, – предложила Света.
Иван, Надежда, Павел и Машенька встали возле наряженной новогодней елки. Света навела фотоаппарат.
– Стоп! – неожиданно воскликнул глава семейства. – Дика забыли!
– Беги-и! – шутливо подтолкнула его в спину жена.
Иван, в чем был, раздетый, выскочил на мороз. Дик радостно бросился к нему, поднялся на задние лапы, передними упираясь хозяину в грудь, выражая тем самым высшую степень доверия. Котельников отстегнул его от цепи и за ошейник завел в дом.
В центре комнаты поставили стул. Иван присел, придерживая пса, норовившего лизнуть его в лицо. За спиной у Котельникова, дружно обнявшись, встали жена и дети.
– Улыбочку! – задорно скомандовала Света.
Все улыбнулись и посмотрели в объектив.
– Внимание, снимаю!
Щелкнув, камера навсегда запечатлела счастливое семейство. Все Котельниковы на фоне новогодней елки и в центре – Дик.
Проклятие Черного шамана
Пролог
– Значит так, – сурово произнес молодой оперуполномоченный в штатском, наваливаясь мощной грудью на стол. – Берешь бумагу, ручку – и пишешь все, как было…
– Да я уже и так все вам рассказал.
– Еще раз говорю: берешь бумагу, ручку…
– Прошу мне не тыкать! – возмутился я.
– Хорошо… Берем бумагу, ручку – и пишем.
Я невольно усмехнулся. Раньше, когда меня в транспорте вместо «Сейчас выходите?» спрашивали «Сейчас выходим?», я почему-то сразу думал, что человек работает в милиции.
– Чтобы все описать, потребуется время, – устало вздохнул я.
– Времени сейчас у тебя будет предостаточно, – оперуполномоченный недобро прищурился.
– Погодите! – встрепенулся я. – Вы что, меня арестовать хотите?
– А ты как думал? – резко бросил он, и щеки его зарделись. – Накрутил здесь, понимаешь… И концы в воду?
Я с трудом подавил в себе вспышку ярости. Все во мне трепетало. Вот, значит, как!..
– В конце концов, я имею полное право задержать любого подозреваемого на установленный законом срок. До выяснения обстоятельств… – уже спокойнее сказал оперативник. – Чего волноваться зря? Виновен – посадим, невиновен – отпустим. Все просто…
Он вызвал охрану и меня под конвоем доставили в одиночную камеру.
«Миленькое местечко… – из последних сил попытался пошутить я. – Самое главное чувствуешь себя здесь в полной безопасности».
Оставив бумагу и ручку на столе, я, не раздеваясь, улегся на застеленную серым одеялом шконку[1] и почти сразу провалился в черную пустоту.
На завтрак была жидкая овсяная каша, ломоть черного хлеба и теплый чай в алюминиевой кружке. Эта нехитрая трапеза не утолила голод, а лишь слегка приглушила его. Чтобы отогнать навязчивые мысли о еде, я сел к столу, положил перед собой чистые листы, взял авторучку… События последних дней неожиданно обрушились на меня. И это было так отчетливо и ясно, что мне невольно пришлось пережить все заново.
1
Первое, на что мы обратили внимание, въезжая в поселок, был кружащийся довольно низко вертолет. Толстобрюхая винтокрылая машина явно искала место для посадки.
– Что, почту привезли? – поинтересовался водитель у проходивших мимо мужиков.
– Не-е-е! – охотно отозвался один из них. – Витьку Старцева медведь порвал. Из областной больницы прилетели…
«Вот это да! – опешил я от неожиданности. – Как же так? Что теперь делать?»
Не хотелось верить услышанному. Ведь совсем недавно мы общались с ним по телефону. И именно он пригласил меня сюда отдохнуть, поохотиться.
– Что, знакомый, что ли? – участливо произнес шофер, заметив, как я изменился в лице.
– Приятель… Служили вместе.
Расплатившись с водителем, я подхватил свой туго набитый рюкзак, закинул за спину зачехленное ружье и поспешил туда, где был народ – к вертолету… Но повидаться с приятелем мне не удалось. Пока я скакал через пеньки и кочки, пробираясь к поляне, вертолет уже взлетел.
Что делать?.. Во всем поселке я никого больше не знал. Да еще и водителя отпустил. А отсюда до райцентра – верст пятьдесят. Кроме того, как мне удалось выяснить, регулярного автобусного сообщения здесь вообще не существовало. Автобус ходил два-три раза в неделю… Мой бывший сослуживец жил здесь с матерью и женой. Дети учились в райцентре, в школе-интернате. Домой приезжали по выходным. Сам он работал на местной пилораме… Приятель мой давно звал меня на охоту, а я все не ехал и не ехал. И вот, на тебе, собрался…
«Что же делать? – размышлял я, провожая взглядом улетающий вертолет. – Не ночевать же на улице?»
– Вон его жена с матерью, – любезно подсказал щуплый седобородый дедок в ватной телогрейке. – Переживают…
Я подошел, поздоровался. Заплаканные женщины молча кивнули в ответ. Видно было, что им не до меня.
– В сознании? – спросил я.
– Да… – тихо ответила его жена, – Но очень…
Не договорив, она всхлипнула и уткнулась в платок.
Поляна быстро пустела, люди расходились по домам. Кое-где уже в окнах светились огни. Порывы холодного ветра срывали последние листья с берез, трепали пожухлую траву; от реки тянуло зябкой сыростью. Щемящее чувство тоски и одиночества привычно ворохнулось в груди.
– Чего же вы стоите? – окликнули меня женщины. – Идемте…
Я поднял с земли рюкзак.
– Матрена! – подал голос все тот же седобородый шустрый дедок. – А то пусть у нас ночует!.. Чего вам тесниться? А?..
Он вопросительно взглянул на меня. Я согласно мотнул головой. По правде сказать, этот вариант меня больше устраивал… В семье горе, чего я буду там мешаться? И им лишние хлопоты, и мне тяжело…
– Пойдем, – дедок легонько подтолкнул меня в спину. – Вон, мой дом, возле мостика.
Гостеприимного деда звали Захар Матвеевич. Он подкупал своей общительностью. И неизвестно, чего было больше в этой готовности приютить одинокого путника – бескорыстного желания помочь ближнему своему, или уверенность в том, что у этого городского бродяги наверняка найдется что-нибудь выпить? Скорее всего, им двигало и то, и другое.
В доме было жарко натоплено. Хозяйка возилась возле русской печи, разливая в тарелки наваристые мясные щи. Ароматный запах витал в воздухе. Я достал из рюкзака коньяк. Дед Захар заметно взбодрился.
– Бабка, давай-ко неси рюмки!
Анна Андреевна – так звали хозяйку – принесла граненые рюмки на тонких ножках. Ради гостя из подполья достали соленых груздей, моченой брусники…
Выпили, принялись за закуску.
– Ты ешь-ешь, наворачивай! – ободряюще улыбнулся дед Захар, заботливо подкладывая в мою тарелку дымящуюся отварную картошку. – Грибы вон бери, колбасу домашнюю… В городе-то у вас все не то… Все искусственное… Племянница к соседке приезжала. На мясокомбинате работает. Так, говорит, в вареную колбасу на сто килограммов, только пять кило чистого мяса полагается. Остальное – добавки… Ну, разве это еда?
Я согласно кивнул. От выпитого дед раскраснелся, отмяк душой. Видно было, что ему интересно поговорить с новым, незнакомым человеком. Хозяйка снисходительно поглядывала на захмелевшего мужа.
– Скотину держите? – спросил я, поддевая на вилку ломтик ароматной домашней колбасы.
– Да где нам теперь… – вздохнула Анна Андреевна, обтерев концом платка, небрежно спущенного с головы на шею, тонкие сухие губы. – Дети подкармливают. У дочки с зятем хозяйство.
Выпили еще по рюмочке, поговорили о том, о сем. Потом разговор как-то незаметно повернул к главному событию сегодняшнего дня.
– Утром нашли Витьку-то… – тихо произнес дед Захар, задумчиво теребя седую бороду. – Сам на лежневку[2] выполз. Мужики на работу поехали, наткнулись.
– Ой, беда! – сокрушенно покачала головой хозяйка. – Двое ребятишек ведь у него.
– Медведь, это тебе не курица, – продолжал размышлять дед, – Ему человека заломать – раз плюнуть. Вон, в охотничьем журнале писали: одним ударом хребет лосю может перешибить… А бегает как? Пятьдесят километров по бурелому!.. Разве тут убежишь?
– Да уж… – сказал я и невольно содрогнулся, представив, как огромный дикий зверь безжалостно терзает моего приятеля.
Помолчали. За окнами совсем стемнело. В наступившей тишине слышно было, как по стеклам барабанит мокрый снег.
– А знаете, что скажу? – нарушила вдруг молчание хозяйка.
– Что? – отозвался дед Захар.
– Не случайно это все произошло…
– Конечно, не случайно. Сидел бы дома, так и был бы жив-здоров.
– Да я не то хотела сказать, – возразила Анна Андреевна, – Помнишь, этой весной у нас тут геологи стояли?
– Помню, чего же не помнить… Дыр набурили в округе, искали не пойми что…Алмазы, говорят…
– Так вот, – загадочно произнесла хозяйка, – а кто им могилу шамана показал?
– Витька…
– Погодите, – вмешался я, ничего не понимая. – Какую могилу? Какого шамана? Разве здесь были шаманы?.. Ведь это же не Сибирь!
– Тут отдельная история, – пояснил дед Захар. – Конечно, у нас в Архангельской тайге никаких шаманов нету. Но зато полно зон и поселений, где оседают бывшие зеки. Кто временно, а кто и остается… Я сам местный, но тоже пять лет отсидел…
– Добром бы хвастался! – одернула его хозяйка.
– Ладно, ладно… – миролюбиво усмехнулся дед, обнажив несколько редких зубов в блестящих металлических коронках. – Так вот, значит, в начале тридцатых годов этот самый шаман у нас и объявился. Определили его здесь на временное поселение. Я тогда еще пацаном был, плохо помню. Но отец рассказывал, ходили с мужиками смотреть, как он камлает. С духами, то есть, общается… Бубен у него такой был, с лентами. Сам сделал из коровьей или лосиной кожи – уж точно не помню… Обувь шил, одежду верхнюю. Все больше из меха – хорошо умел шкуры выделывать.…Потом в тайгу ушел жить, построил себе избу возле озера. В поселок наведывался только за продуктами… С женщиной сошелся, она к нему ушла. Так и жили в глуши, пока он не помер. Перед войной уж… Там его и похоронили.
– А почему «черный»? – спросил я.
– Так черный и черный… – пожал плечами дед Захар. – Может потому, что избу поставил на Черном озере. А может от того, что обличием был таков. Волосы носил длинные, в косу заплетенные. Черные, как смоль… И глаза – раскосые… Как японец, все равно…
– Бурят, – поправила хозяйка.
– Ну, вроде того… – согласился дед.
– Так вот, – продолжила за мужа Анна Андреевна, собирая тарелки со стола, – геологи эти, что были весной, узнали как-то про захоронение. Уговорили Виктора показать им могилу, да потом ее и разорили.
– Ничего себе, геологи… – удивился я.
– Да нет, – смутилась хозяйка, – не совсем правильно я сказала. Они в экспедиции рабочими были. Это уж я так, по привычке… Такие прощелыги…
– А где нормальных взять? – вставил свое веское слово дед Захар. – Кто тебе пойдет за копейки в тайгу? Как лошадь, всякую тяжесть таскать…
– Не понимаю, – сказал я, – чего там было искать? Какие ценности?
– Я тебе не сказал, – ответил дед, разливая по рюмкам остатки коньяка. – Он же еще поделки разные из кости и лосиного рога мастерил: амулеты, игрушки… Много у него было таких вещиц. Умел… Не то вымачивал как-то, не то выпаривал специально, только кость после этого мягкая делалась. А он потом резал… Когда умер – все это добро вместе с ним в землю закопали.
– И ради этого они решили?..
– Ну, да… Продать же потом можно. Найдутся люди, с руками оторвут. Коллекционеры всякие… А хочешь, я тебе покажу одну такую вещицу?
Дед Захар порылся в шкафу и извлек оттуда потемневший от времени костяной амулет. На нем были изображены медведь, ворон и еще непонятно кто – то ли зверь, то ли человек…
– Откуда он у вас? – удивился я.
– Да эти ханыги подарили… За пару пузырей.
Хозяйка принесла из кухни чай, малиновое варенье, пироги с брусникой.
– Выбрось ты это! – в сердцах сказала она, увидев в руках у него амулет. – Беду на дом накличешь.
– Не брезжи!.. – отрезал дед и, обращаясь ко мне, произнес:
– Ну, как?
– Тонкая работа, – осторожно заметил я.
– Ох, дед, – не унималась хозяйка, – нельзя такое в дому держать!.. Грех!
Анна Андреевна присела к столу, нервно поправила вдетый в волосы коричневый гребень, заложила за ухо седую прядь. Потом подалась в мою сторону и негромко произнесла:
– У нас ведь в этом году не только Виктор пострадал… Трое человек за лето в лесу сгинуло.
– Как? – изумился я.
– Ушли и не вернулись… Бабушка с внуком, да мужчина твоих примерно лет… А скотины сколько потерялось? За всю жизнь такой беды не помню.
– Искали пропавших?
– Конечно… И с района приезжали. И вертолет над лесом летал. Но все без толку… Проклятие это, проклятие… За то, что прах потревожили.
Дед Захар досадливо хмыкнул в бороду, потом, приосанившись на стуле, важно изрек:
– Послушал ее? А теперь меня послушай… Я ведь тоже не вчера родился. У меня на этот счет своя версия имеется.
– Какая?
– А вот какая… – дед Захар доверительно наклонился ко мне. – Весной Петька Коротышев с городу приезжал, на ток ходил. Он сам мне рассказывал… Зорю отохотился, убил глухаря. Обратно к дому стал выходить, смотрит – медведь стоит на просеке. Черный, здоровый… Стоит себе, лапой коренья из земли копает. А Петька возьми и пальни в него. Тот как заорет! И бежать… Потом, слышал, будто летом грибники останки возле болота нашли.
Дед Захар помешал ложкой остывший чай, и продолжил:
– Но я так думаю, это другой был медведь, не Петькин… Тот, видно, отлежался где-то, да злобу на людей затаил. И то, что скотина летом пропадала, и грибники – это все его проделки.
Я озадаченно посмотрел на деда. Его рассудительное спокойствие удивляло.
– Так чего же вы молчите?! Давно уже надо было…
– Что?
– Ну, не знаю… – я задумался. – Охотников собрать, облаву устроить.
Дед Захар усмехнулся.
– Какую облаву? В тайге!..
Я и сам понял, что сказал не то. А старик, между тем, продолжал:
– Охотники-то настоящие у нас давно перевелись. На весь поселок один Витька остался. Да и то вон, где теперь…
– В район могли сообщить.
– В район? – дед недовольно шевельнул косматыми бровями. – А что я скажу? Что Петька Коротышев весной сбраконьерил? Заложу, выходит, человека?.. Нет, не по мне это. Да и кто всерьез поверит, что это тот самый медведь? Где доказательства?
– И что теперь?
– А хрен его знает, – ругнулся дед.
Все эти внезапно открывшиеся подробности необычайно взволновали меня. Хотя, казалось бы, мне-то какая разница? Завтра уеду – и хоть трава не расти… Но что-то мешало просто так отмахнуться. Какая-то непонятная тревога поселилась в душе.
Хозяйка отправилась на кухню мыть посуду, а мы с дедом все сидели за столом.
– Говорят, если зверь крови человеческой раз попробовал, потом ему уже не остановиться, – припомнил я не то где-то слышанное, не то прочитанное.
– Да… – согласился дед Захар. – Людоедом становится.
– Значит, следующая жертва неизбежна?
– Выходит, что так…
Повисла гнетущая тишина. Оперевшись щекой о ладонь, я рассматривал, лежащий на столе амулет. Дед Захар задумчиво чертил ногтем по столу.
– Ты когда-нибудь ходил на медведя? – неожиданно спросил старик.
– Было дело… – ответил я, не понимая, куда тот клонит.
– Давно?
– Порядком… Я ведь родом из этих мест. Жил здесь когда-то, в соседнем районе.
– Да ну! – удивленно воскликнул дед. – А я думал ты городской.
– В город я уже взрослым уехал… Так сложилось.
Дед Захар оглянулся в сторону кухни и, придвинувшись ближе, вполголоса произнес:
– Слушай… Я знаю, где этого медведя искать нужно. Пойдешь со мной?
Такой поворот событий меня, признаться, озадачил. Ведь мысленно я уже собирался в обратный путь. Да и гоняться за зверем просто так по тайге, казалось мне занятием бесперспективным.
– Ну, что, согласен? – не отставал дед.
Я неопределенно пожал плечами.
«Страшно? Да нет вроде… Приходилось уже охотиться на косолапого… Время? Да и время есть… Тогда чего? Может, и вправду согласиться?»
– А какое у вас ружье? – поинтересовался я у хозяина.
– Берданка, – с готовностью отозвался тот. – Двадцать восьмой калибр.
Он быстро поднялся и вытащил из-за шкафа завернутое в покрывало ружье.
– Не слабовато, на медведя-то? – усомнился я.
– Нормально… – дед Захар с натугой передернул тронутый ржавчиной затвор. – Ствол смотри, какой длинный… И пуля – тяжелее, чем у карабина.
Я вынужден был согласиться… Старик развернул на столе потертую на сгибах карту.
– Вот, смотри… – он ткнул узловатым пальцем в испещренное топографическими знаками зеленое пятно. – Здесь избушка Виктора. Здесь – лежневка, на которой Петька Коротышев медведя весной стрелял… А вот тут, на горе, возле Черного озера, тот самый шаман похоронен.
– Хорошая карта, – отметил я. – Все как на ладони… Река, какая-то…
– Так это наша Быстрянка. Вон, за домом… По ней на лодке можно до сухого болота спуститься. А там и Витькина избушка рядом… Значит, давай, так и сделаем. Завтра, с утра…
– Куда это ты собрался?! – строго поинтересовалась Анна Андреевна.
Как она появилась в комнате – мы и не заметили. Дед Захар сразу сник.
– На охоту… – неуверенно произнес старик.
– На какую охоту?! – хозяйка властным жестом отставила к стене дедову берданку. – С твоими-то ногами?.. Не выдумывай!
Дед Захар поскреб пятерней седой затылок, хмыкнул в бороду и со смиренной грустью взглянул на меня.
– Да, брат… Тут уж ничего не попишешь. Права она – отохотился я. Туда, может, еще и уйду, а обратно…
– Артрит у него, – пояснила хозяйка. – Суставы больные… Какой из него теперь ходок?
Она свернула разложенную на столе карту, сунула ее в руки супругу. Тот безропотно принял сверток, печально улыбнулся: «Такие дела…»
– А вы можете ложиться, – сказала, обращаясь ко мне Анна Андреевна. – Я вам в той комнате постелила. Устали с дороги, небось…
Я лежал на непривычно мягкой деревенской пуховой перине и никак не мог уснуть. Мокрый снег по-прежнему стучал в стекла, ветви деревьев царапали по стене. В кромешной ночной темноте едва различимы были предметы. Словно кадры старого кино возникли передо мной картины далекого прошлого.
Первые два года своей жизни я провел как раз в таком деревянном маленьком доме. С сиренью и черемухой под окнами… «Это было недавно, это было давно», – так пела когда-то моя бабушка. Я до сих пор помню этот красивый и грустный мотив. Отчего он так врезался в память? Не знаю… Может быть – как предчувствие неизбежных потерь, или неосознанное еще понимание того, что все, увы, проходит. И нельзя удержать ничего, и никого из тех, кто рядом. Можно лишь какое-то время смотреть, как смотрят с борта корабля на отдаляющийся берег. Все дальше и дальше то, что дорого, все меньше и меньше различимы детали… И вот, наконец, все это исчезает. И только память хранит смутные неясные очертания, которые неизбежно потом растворит в себе время.
Никому из людей не суждено провести всю жизнь у одного и того же очага. С одними и теми же людьми… Ведь даже если ты никогда не покидал дорогих тебе стен, все равно время безжалостно изменяет тех, кто рядом. Они вырастают – и становятся другими; они старятся – и тоже неизбежно меняются; и, наконец, они просто умирают…
2
Утро выдалось тихим, солнечным и по-зимнему холодным. На пожухлой траве островками белел выпавший ночью снег.
В доме пахло свежими пирогами. Видимо, хозяйка решила напоследок порадовать гостя. А, может, это просто так совпало – тесту ведь нужно время, чтобы выходить… Но так или иначе, а на завтрак меня потчевали самыми настоящими деревенскими пирогами, с румяной корочкой, с пылу, с жару – прямо из русской печи.
Дед Захар успел уже за водой на реку сбегать и дров наколоть. Вошел с улицы с охапкой березовых поленьев, раскрасневшийся, с сизым носом. Сложил аккуратно дрова к печи, скинул рукавицы-верхонки, повесил на гвоздь телогрейку, разулся, прошел к столу.