Белый, белый снег… (сборник)
- -
- 100%
- +
– Тихо, – сказал я. – Послушаем.
Мы прислушались, но кроме плеска воды и беспокойного поскуливания Абрека, ничего не было слышно. Тишина казалось зловещей.
– Эге-ге-ге-е-ей!.. Сю-у-у-да-а!
– Э-э-э-эй!
Ни звука в ответ… Я посмотрел на Тимку. Он был похож на нахохлившегося воробья: ссутуленный, втянувший голову в плечи, с покрасневшим от холода носом. Абрек, инстинктивно чувствуя беду, жалобно скулил.
– Ничего, ничего… – тихо проговорил я. – Выйдет на реку, увидит лед, все поймет и вернется.
– А если там дальше вода чистая? – вздохнул Тимка. – Что тогда?
Я не нашел, что ответить.
– Э-э-э-э-эй! Э-э-э-э-э-эй!
«Что же делать? – размышлял я. – Сидеть и ждать? А что еще остается… По льду не уйдешь – слишком тонок. Глупая, нелепая западня… Уже пальцев на ногах не чувствую. А Тимка, тот вообще… Скрючился, вон…»
– А-а-а-а-а!.. Э-э-э-эй!
– Стоп! – напрягся вдруг Тимка. – Вы слышали?
– Кажется…
Слабый, едва различимый крик донесся из леса. Боясь обмануться, мы снова закричали.
– …э-эй! – чуть слышно донеслось в ответ.
– Есть! – просиял Тимка. – Услышал!
И мы опять принялись, что есть мочи орать, чтобы он не дай бог, не сбился с курса. Каждая минута в этой ледяной ловушке казалась нам вечностью.
– Ого-го-о-о! – Борисенок был уже рядом. Слышно стало, как похрустывают сучья у него под ногами… Наконец мы увидели его.
– Где топор? – крикнул я.
Он поднял его над головой.
– Руби дерево! Самое большое!
Борисенок принялся кромсать топором одну из берез на берегу.
– Ну, чего?.. Замерзли там?
– Руби, руби, давай!.. Не отвлекайся, – я уже немного успокоился, но все еще плохо представлял, как мы будем выбираться.
Дерево с треском наклонилось и мягко легло на лед. Чуть дальше, чем мы рассчитывали…Попытались дотянуться – не удалось.
– Руби другое!
Следующая береза упала как раз там, где надо. Теперь предстояло самое главное… Опираясь на упругие надувные борта и держась за ветви, мы втянули свои лодки на лед. Затем, пробираясь от ветки к ветке вдоль ствола, потихоньку стали подтягиваться к берегу. Резиновые лодки податливо скользили по тонкому, прогибающемуся льду, и вскоре мы уже ступили на земную твердь.
Берег в этом месте был крутой и высокий. Метра три пришлось карабкаться вверх… Забравшись, я огляделся. С одной стороны темнела парящая вода, с другой – белел сплошной лед.
– Как там дальше? Не смотрел? – спросил я у Борисенка, и в этот момент почувствовал, что край берега подо мной осел. Не удержавшись, я полетел с кручи вниз.
В первую минуту я не почувствовал холода. Но когда ледяная вода добралась сквозь одежду до тела, показалось, что меня бросили в кипящее масло. В кожу словно впились тысячи игл… Я стоял прямо у берега, но здесь было достаточно глубоко – вода доходила до пояса. А еще – течение. Оно настойчиво толкало меня вглубь, и чем сильнее намокала одежда, тем труднее было сопротивляться ему.
Я хватался за берег, пытаясь выбраться, но зацепиться было не за что. Ни прутика, ни веточки… В руках оставались только комья земли и сухая, выдернутая с корнем трава. А течение между тем, продолжало неумолимо теснить меня все дальше и дальше от бере-га. Вода уже подошла к груди… За спиной белел сплошной лед. И если меня затянет туда…
– Руку! – Борисенок кинулся мне на помощь. – Хватайся!
Я вцепился в протянутую ладонь. С большим трудом, нехотя, река отпустила меня.
«Из огня, да в полымя!» – мелькнула мысль.
Весь сырой, закоченевший, я стоял на берегу этой несчастной реки, посреди глухой заснеженной тайги. Мокрая одежда на морозе моментально покрылась ледяной коркой.
– Раздевайся!
Борисенок скинул свою куртку на снег. Я вылил воду из сапог, снял с себя брюки и, стоя босиком на брошенной куртке, начал выжимать их. Потом отжал по очереди всю остальную одежду и снова натянул ее на себя. Трудно передать словами все ощущения. Кто однажды проделал это на морозе, среди тайги – никогда не забудет.
Долго оставаться в таком положении я не мог. Надо было срочно что-то предпринять. Разжечь костер, хотя бы… Самому мне это было уже не под силу.
Не дожидаясь команды, Тимка начал ломать хворост для костра, но Борисенок его остановил.
– Не надо костер… Здесь рядом избушка. Лодки пока оставим, потом вернемся, заберем.
Мы быстро, насколько это было возможно, бросились к спасительному жилью. От холода меня потряхивало, зубы выбивали дробь. Все мое существо молило об одном – в тепло, в тепло, в тепло…
На счастье, избушка оказалась действительно рядом. Внутри было промозгло, неуютно, темно. От промерзших бревенчатых стен веяло холодом. По сути, внутри было ничуть не теплее, чем снаружи.
Возле большой, обложенной красным кирпичом железной печи, лежала охапка сухих колотых дров. Тут же было несколько свитков бересты… Я нашел в себе силы порадоваться, поскольку этот запас, предусмотрительно оставленный кем-то, значительно сокращал время моей мучительной пытки холодом.
Борисенок надрал мелко бересты, потом расщепил топором полено, настрогал с края тонкой лучины, переломил ее, уложил сверху. Достав из кармана коробок, чиркнул спичкой и поднес ее к бересте. Слабый маленький огонек ухватился за тонкий краешек полупрозрачной березовой коры. Она мгновенно свернулась в трубочку, пыхнула изнутри белесым дымом, и с веселым треском загорелась. От нее язычок пламени дотянулся до другой берестинки, лизнул тонкую сухую лучину… Вскоре в печи загудело.
Пока разгорался огонь, я скинул с себя сырую одежду. Тимка дал мне свой свитер, а Борисенок – куртку. Я подсел поближе к печи и, протянув руки к распахнутой дверце, ощутил неизъяснимое блаженство. Живое тепло нежными волнами наполняло меня.
Тимка принес с улицы две охапки поленьев, свалил их возле печи. Чтобы я сразу, как только дрова в печи прогорят, мог зарядить следующую партию.
– Пойдем за лодками, – сказал Борисенок, накидывая куртку. – А то потом в тепле разморит, неохота будет.
Они ушли, с ними вместе убежал Абрек, и я остался один. Развесив сырую одежду на специально натянутые над печкой веревки, я зажег стоящую на столе свечу. Она была прикреплена к перевернутой консервной банке. За окном сразу стало заметно темнее.
Изба быстро наполнялась теплом. В раскаленной печи потрескивали сухие поленья. Я прилег на нары, закрыл глаза. Только что пережитое вновь всколыхнуло душу…
«Не многовато ли острых ощущений для одного дня?»
На улице послышался шум, дверь распахнулась, и на пороге появились залепленные снегом охотники. В дверном проеме я увидел густо кружащиеся в воздухе снежные хлопья.
– Снежище! – восторженно воскликнул Тимка, скидывая на пол уложенную в мешок резиновую лодку. – Ничего не видать.
– Это хорошо, – сказал Борисенок, заталкивая под нары связанные вместе весла. – Пороша нам только на руку. В такую погоду все нормальные медведи спать ложатся. А тот, кто не лег… Значит это он и есть.
В избушке сразу стало тесно. Очумев от жары, Абрек забрался под нары. Там было значительно прохладнее.
– Лодки придется здесь оставить, – Борисенок присел на корточки возле печи, закурил, пуская дым в приоткрытую дверцу. – Но ничего… Зато ближе потом будет забирать.
– Вообще, на морозе резину не хранят. Пропадут лодки… – заметил я.
– Ну, а что делать? Пешком-то где бы мы сейчас еще были?
Тимка сходил на реку, набрал в закопченный чайник воды, поставил его на печку. Потом спохватился:
– Да, чуть не забыл…Вот, в лодке нашел. Ваше?
Он протянул мне костяной амулет. Тот самый, который дала мне перед дорогой хозяйка.
– Спасибо, – я сунул его в свой рюкзак.
– Что за игрушка? – поинтересовался Борисенок.
– Амулет от злых духов… – шутя, ответил я.
Чайник зашипел, загремел крышкой. Надев матерчатую рукавицу, Тимка снял его с плиты и поставил на стол. Потом всыпал в кипяток полную горсть заварки.
Борисенок взял рюкзак, стал выкладывать из него продукты.
– Как здоровье? – с хитрым прищуром спросил он.
– Ничего, вроде… Отогрелся.
– Ну, сейчас еще изнутри…
Он извлек из рюкзака бутылку водки. На закуску решили сделать салат. Покрошили в большую миску огурцы, пару помидоров, лук, вареные яйца, колбасу, заправили все это майонезом и перемешали.
Почуяв съестное, из-под нар выбрался Абрек. Стуча по полу хвостом, присел у ног хозяина. Тимка кинул ему очищенное вареное яйцо. Тот ловко поймал его на лету…
– Дай ему еще кусок, – сказал Борисенок, протягивая толстый ломоть белого хлеба.
– На, на!.. – Тимка отвел пса от стола и бросил кусок под нары. Абрек занырнул следом.
Борисенок поставил на стол две кружки, налил в них водки.
– А мне? – спросил Тимка.
– У мамки разрешения спросил? – поддел его Борисенок.
– У меня нет мамки… И папки тоже нет.
Стало как-то не по себе. Борисенок взглянул на меня, я пожал плечами.
– Ну, ладно, ладно… Поскольку ты уже без пяти минут солдат… Так и быть.
Борисенок поставил третью кружку, плеснул туда немного из бутылки.
– Давайте…
Мы взяли свои кружки. Тимка молча смотрел в стол.
– Ну, ты чего, Тимоха!?
– А чего вы со мной, как с маленьким? Дерево не руби, водку не пей… Да я уже год, как на трелевщике! Норму даю больше, чем некоторые! И никогда…
– Перестань, – остановил я его. – Никто не хотел тебя обидеть.
Мы выпили, заработали ложками. Только сейчас я почувствовал, как проголодался. Наш немудреный салат показался мне верхом кулинарного искусства.
Раскаленная печь дышала жаром. Пришлось даже слегка приоткрыть входную дверь. На улице уже была непроглядная темень. А снег все так же летел и летел.
– Все, больше подкидывать не надо, – сказал Борисенок. – Ночью спать не сможем.
Он закурил и расслабленно откинулся к стене.
– Как я сегодня вовремя вышел из лодки… А то бы сейчас так и куковали на реке.
– Уже бы откуковались… – мрачно заметил я.
Тимка собрал остатки нашей трапезы со стола и отдал Абреку.
– Ты только смотри, его не закорми, – обеспокоился Борисенок. —
Собака на охоте должна быть голодной.
Тимка улегся на дощатые жесткие нары. Зевнул протяжно, потянулся…
– А вот откуда люди взялись?
– Известно, откуда люди берутся… – хохотнул от печки Борисенок.
– Нет, правда, – привстав на локоть, улыбнулся Тимка.
– Ты всегда, как выпьешь, такие умные вопросы задаешь?
– Всегда.
– Вон, у дяди Саши спроси. Он в большом городе живет, с умными людьми общается.
– Мне, может, интересно, что ты думаешь?
– А я ничего не думаю… Чего мне думать? – Борисенок замолчал, пыхнул сигаретой. – Но вот другой раз придет в голову… Сосланные мы все здесь. За грехи наши.
– Откуда сосланные-то?
– Да хоть откуда… С седьмого неба, или откуда еще…Оттуда, где всем хорошо. А ты, к примеру, что-нибудь там не так сделал, напакостил – тебя раз, и сюда…
– Надолго?
– Пока не исправишься, – Борисенок бросил сигарету в печь, притворил дверцу. – Вот поглядишь вокруг – никто толком не живет, все мучаются. Болезни разные, в личной жизни проблемы… Ну, хоть бы у кого-нибудь все гладко! Не получается… Хоть ты министр, хоть олигарх…
– Ты-то откуда знаешь? Про олигархов…
– Знаю.
Тимка повернулся ко мне.
– А вы дядя Саша, как считаете?
Я поправил рюкзак в изголовье, задумался.
– В страданиях вызревает душа человеческая. Совершенствуется и растет…
– Зачем? – спросил Тимка.
– Наверное, так Богу угодно.
– А люди, по-вашему, откуда взялись?
– Ну, не от обезьян, я думаю.
– Кстати, от обезьянах… – подобрав под себя ноги, Тимка уселся на нарах. – У меня есть свое мнение, насчет теории Дарвина.
– Какое? – с интересом спросил Борисенок.
– Не знаю, как объяснить… Вот, смотрите, мир, который нас окружает, из чего состоит?
– Из молекул, из атомов…
– Это так, но я немного о другом хотел сказать, крупнее взять, что ли… – Тимка улыбнулся. – Все вокруг состоит из живых организмов. От мельчайших жучков-паучков – до тигров со слонами. И вот, представьте себе, откуда-то из космоса, падают на Землю, ну, как бы, заготовки души. И начинается процесс… Сначала комарик, потом птица, потом зверь какой-нибудь. Ступенька за ступенькой, много жизней… А потом, когда душа уже оформилась – вселяется в новорожденного.
– Интересно, – сказал я. – Прочитал где-то?
– Нет, сам придумал.
– Ну, ты голова!.. – шутливо откликнулся Борисенок. – В академию тебя надо.
– Вот отслужу в армии… Потом, может, и поступлю.
– Это хорошо, что ты такой наблюдательный, – похвалил я паренька, включаясь в игру. – А хочешь, я твою теорию продолжу?
– Давайте.
– Ну вот, вселилась душа в новорожденного, и что потом?
– Как что? Созревает окончательно и улетает на небо.
– Здорово, – вставил Борисенок. – Прямо инкубатор какой-то получается.
– Да, – согласился Тимка. – Земля – инкубатор, для выращивания душ.
– Погоди, – сказал я. – Вот, допустим, прошел цикл от новорожденного до зрелости. Но результат может быть разный. Один человек, например, благородный, умный, добрый… А другой – злой, жестокий, коварный. Один – светлая душа, а другой – садист и убийца.
– Не знаю, – смутился Тимка. – Тогда, наверное, душа возвращается в исходную точку и все начинает сначала?
– Да, – с усмешкой отозвался Борисенок. – Если садист и убийца – тогда все сначала. А если просто дурак – тогда от новорожденного…
Он погасил свечу и улегся на нары.
– Ладно, давайте спать, философы. Завтра рано вставать… А то какие из вас охотники?
Борисенок и Тимка уснули быстро. А я все лежал в темноте и думал.
«Может быть так, цикл за циклом, – мысленно продолжал я начатый разговор, – душа обретает совершенство? И только потом – вечную благодать… Вот только не ясно одно. Важна ли при этом самореализация человека? Покорение каких-то жизненных вершин?.. Ведь достичь духовного совершенства можно в любой глуши. Соблюдай божественные заповеди – и довольно… Так что же толкает людей на поиск всенародного признания? Зачем им нужна оценка своих способностей и талантов? Только ли в тщеславии и материальном благополучии дело?.. Сложно все. И нет ответа ни на один вопрос. Ибо не в силах ум человеческий понять то, что ему не дано…»
4
После утреннего чая мы стали готовиться в путь.
Идти решили по двум маршрутам… До Витькиной избушки отсюда можно было добраться либо вдоль реки, либо по едва приметной лесной дороге, которая начиналась километрах в двух, на старых вырубах. Судя по карте, которую одолжил мне дед Захар, расстояние в том и другом случае было почти одинаковым.
Конечно, идти всем вместе было бы сподручнее и веселее, но это уменьшало охват территории… А так – мы за один раз обследовали приличный участок тайги.
Вдоль реки отправились Тимка и Борисенок. Я с Абреком пошел по лесной дороге.
– Если увидишь след – догнать не пытайся, – сказал Борисенок, поправляя на плече карабин. – Далеко сейчас не уйдет. А вместе мы потом спокойно его прищучим. Да и безопаснее, если что…
Чтобы Абрек не убежал за хозяином, я взял его на поводок. Идти через лес с привязанной на поводок собакой было неудобно. Пес то и дело совался между деревьев, норовил забраться в самый бурелом, но я терпел… Наконец, убедившись, что отошел достаточно далеко, сунул ему кусок хлеба и отпустил на все четыре стороны.
Поначалу Абрек несколько раз порывался вернуться обратно, но я всякий раз подзывал его, угощал хлебной корочкой или сахаром, и мы шли дальше. Вскоре охотничий инстинкт победил, и пес, позабыв обо всем, пошел впереди меня широкими галсами.
Мы вышли на старую лесную дорогу. Абрек пробежал немного по ней и свернул в лес. А я пошел прямо… Снегу за ночь выпало очень много. Все побелело вокруг. Деревья согнули под снежной тяжестью свои ветви, а кусты, так и вовсе поникли, образовав непроходимые заросли. Ноги утопали в мягком снежном ковре выше, чем по щиколотку. Но идти было легко… Вот через месяц – без лыж здесь пропадешь.
Вспомнилось, как много лет назад снег сыграл со мной злую шутку. Один раз – когда сломалась лыжа и я едва выбрался из этого глубокого, местами почти по грудь, снежного моря… А второй раз, когда ставил капкан на волка и случайно задел уже взведенный сторожек. Капкан сработал, зажав в железных тисках сразу четыре пальца. Что в такой ситуации делать? Ставишь капкан на твердую опору и, наступив ногой на стальную пружину, разжимаешь тиски. Все, казалось бы просто, если только ты не в заснеженной зимней тайге… Огляделся я, а вокруг ни пня, ни деревины поваленной. Про землю я уж и не говорю – все под снегом. Тут у меня сердечко немного екнуло. Мороз градусов двадцать, пальцы зажаты так, что уже онемели, счет идет на минуты… Попробовал я отжать пружину одной рукой – бесполезно. Попробовал поставить капкан на лыжу и надавить другой ногой. Но лыжа сразу ушла под снег… Отчаяние овладело мной. Я метался туда-сюда, пытаясь освободиться от безжалостных тисков. Минуты таяли, вместе с ними уходила из пальцев жизнь. И неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы на мое счастье не подвернулась мне надломленная старая сушина. Оперев на нее капкан, я сумел таки отжать ногой тугую пружину и спасти свои, почти безнадежные пальцы.
Из леса на дорогу выскочил Абрек, отряхнулся от снега и, заметив меня, приветливо замотал скрученным в калач пушистым хвостом.
Пес подбежал, ткнулся мокрым холодным носом в руку. Я погладил его по голове.
– Ищи, Абрек, ищи!
Собака послушно сунулась в заросли и пошла вдоль дороги.
Вдыхая свежий морозный воздух, я не уставал восхищаться – какая чудная выдалась пороша. Любой следок – как печатный… Вот белка прошла, вот горностай наследил, а вот – куница пробежала.
Азарт охотника наполнял душу радостью. Как в старые добрые времена опять я был наедине с природой. И снова все во мне ликовало.
– Фр-р-р!.. Фр-р-р-р-р!
Сбоку поднялся выводок рябчиков. Один дымчато-серый петушок сел на припорошенную снегом рябину, совсем рядом с дорогой. Осторожно, стараясь не делать резких движений, я стянул с плеча ружье.
– Гав! Гав! – звонко пролаял Абрек, почуяв запах дичи.
Я не успел толком прицелиться, как рябчик, вспугнутый собакой, шумно захлопал крыльями и исчез. Спустя мгновение, только ветка с осыпающимся снегом, слегка покачиваясь, напоминала о нем.
Вообще, конечно, зверовая лайка не должна была реагировать на птицу. Это считается недостатком. Но как тут удержаться, когда волнующе пахнущая дичь вылетает буквально из-под носа… Да и Тимка, судя по всему не очень-то в этом отношении воспитывал свою собаку.
На минуту из-за туч выглянуло солнце. И лес сразу ожил, заиграл скупыми зимними красками. Ярче зазеленели хвоей сосны и ели, оттеняя девственно-белый свежий снег. Легкие сиреневые тени мягко заструились по земле. И на запорошенных кустах дикого шиповника яркими красными огоньками вспыхнули ледяные, насквозь промороженные ягоды… Я мимоходом сорвал одну из них, бросил в рот. Кисло-сладкая холодная мякоть напомнила знакомый, давно забытый вкус.
Дорога свернула к болоту и пошла вдоль него, огибая по краю. Редкие сосны с рыжими стволами хранили безмолвие. На белом снежном полотне отчетливо были видны свежие наброды глухарей. Наклонившись над следом, я приложил к отпечатку раскрытую ладонь. Большой, средний и мизинец легли как раз по трафарету, оставленному птичьей лапой. Я покачал головой – вот так птичка!
– Гав! – подал голос Абрек.
Да я и сам понял, что птицы где-то рядом. Свежий помет еще не успел замерзнуть.
Сделав пару шагов, я встал, как вкопанный. Отовсюду, слева и справа, с оглушительным шумом стали слетать глухари. Огромные черные птицы взлетали с таким грохотом, что, казалось, будто падают сваленные ветром деревья.
Четыре или пять глухарей поднялись с земли. Два из них сели неподалеку… Абрек бросился туда, голосом подавая знак, что видит дичь. Я хотел идти к нему, в болото, но неожиданно услышал: «Гэг! Гэг! Гэг!» Звуки, чем-то похожие на гусиный гогот, только более резкие и отрывистые, исходили со стороны леса. Осторожно повернувшись, я увидел на фоне белых заснеженных деревьев черный силуэт глухаря. Он был достаточно близко. Отчетливо можно было рассмотреть подрагивающую в такт тревожным звукам «бородку» из перьев, на длинной, настороженно вытянутой шее; темно-красные широкие брови…
Я вспомнил, что у меня в одном стволе пуля, а в другом – мелкая дробь на рябчика. Надо было поменять патрон… Аккуратно, насколько это было возможно, я сдвинул вправо «флажок» замка и ружье бесшумно открылось. Потихоньку достав из подсумка патрон, я поменял заряд в левом стволе, вставив вместо «четверки» «нулевку». Потом так же медленно и бесшумно закрыл ружье и поднес к плечу.
Все это время глухарь беспокойно «гэкал», напряженно вытягивал шею, но никуда не улетал. Нас разделяло метров двадцать, не больше. Мне снизу хорошо было видно сидящую на ветке птицу, а глухарю сверху – наоборот… Заснеженные ветви надежно скрывали меня и он, не видя меня полностью, мог лишь угадывать опасность.
Прицельная планка и мушка совместились, как надо; я навел стволы на черный силуэт, слегка задержал дыхание… «Бах!» – сухо хлопнул выстрел. Глухарь сорвался и, ломая ветви, полетел вниз.
Меняя на ходу стреляный патрон, я подбежал к добыче, поднял с земли тяжелый трофей. Ликование и радость переполняли меня.
На выстрел примчался Абрек. С веселым лаем принялся скакать вокруг, по-своему поздравляя с удачей. Я убрал глухаря в рюкзак и бросил псу кусок пирога – пусть тоже порадуется.
Самое время было попить чайку. Я нашел подходящее место и запалил костер. Срубив небольшую березку, соорудил «таган», потом воткнул его рядом с костром и повесил на него котелок, доверху набитый снегом.
Присев на валежину, я отрешенно смотрел на языкастое жаркое пламя… Рядом, под раскидистой густой елью, где снега было совсем мало, пристроился Абрек. Предварительно он лапами расчистил все до основания и улегся на сухую, взрытую когтями землю.
Тишина… Слышно было только, как умиротворяющее потрескивают в костре дрова, да где-то далеко каркает ворон. Ветер совсем стих и ни одна веточка на деревьях не шевелилась. Все вокруг замерло и, казалось, даже время остановилось. Я расслабленно созерцал открывшийся мне неброский лесной пейзаж и думал о вечном. Сколько же лет здесь ничего не менялось? Век за веком шли чередой, люди рождались и умирали, рушили города и отстраивали их заново, опускались на дно океана и поднимались в космос… А тут все было по-прежнему. И сейчас, и сто лет назад – то же болото, то же безмолвие, то же серое низкое небо…
Костер прогорел, надо было двигаться дальше. Я достал карту, посмотрел и прикинул, что до избушки Виктора, где мы должны были встретиться с Тимкой и Борисенком, оставалось не так уж много. Каких-нибудь пять или шесть километров. Час ходьбы…
После чаепития и удачной охоты настроение было прекрасным. Не испортили его даже внезапно подступившие сумерки. В любом случае я рассчитывал добраться до избушки засветло.
Поднявшись на пригорок, где деревья были пореже, я увидел такую картину: высокая береза, с вырванными наполовину корнями, наклонясь, стояла бок о бок с могучей сосной. Причем сосна, как бы поддерживала, привалившуюся к ней, соседку…Очевидно летом здесь бушевал ураган и сильный ветер почти уронил большую березу. Но, падая, она зацепилась стволом и ветвями за стоящую рядом сосну.
Я заметил, что черная пожухлая листва была только на нескольких ветках. С других она благополучно облетела. А это значит, что дерево не погибло… Пройдет время, береза снова укоренится, и вновь зазеленеет молодыми клейкими листьями. Только теперь ветви обоих деревьев так и останутся навсегда переплетенными. И когда придет срок, они упадут вместе.
Сумерки потихоньку брали свое. Уже не так различимы были отдельные деревья, уже снег сделался блекло-серым и в воздухе появилась та особенная вечерняя свежесть, вдохнув которую, так хочется побыстрее к теплу, туда, где тебя ждут.
Я спустился в ложбинку. Бежавший впереди Абрек вдруг остановился… Настороженно поведя чутким носом, пес предупреждающе зарычал.
– Р-р-р-р…
Впереди темнел густой мелкий ельник, вплотную подступающий к самой дороге. Абрек, осторожно ступая, как по струне, двинулся в эти заросли. Нырнул под снежный полог – и пропал.
Что почуял он там? Кого заприметил?.. Я внимательно слушал звенящую тишину.
– Аф-аф!.. Аф-аф! – низко, незнакомо залаял пес.
Холодок пробежал по спине. Неужели… Быстро скинув с плеча ружье, я заменил дробовой патрон в левом стволе пулей. В другом стволе пуля уже была.
– Аф! Аф! Аф!.. Аф! Аф! Аф! – все настойчивее лаял Абрек.
Я стоял и не знал, что делать. Идти на лай – бессмысленно. Что ты увидишь в таких зарослях? Да еще снегом запорошенных… Идти дальше по дороге – тоже как-то… Непроходимый ельник прямо у обочины. Если что – и ружье вскинуть не успеешь.