Кэнто

1

Кэнто Хасэгава пришёл домой в шесть вечера. Нацуки не ожидала раннего возвращения мужа. Когда ключ щёлкнул и провернул механизм замка, Нацуки вздрогнула и посмотрела в сторону двери, ведущей из комнаты. Она сидела, скрестив ноги, на тонком, истёртом временем дзабутоне1. Из телевизора, стоящего в углу, раздавались музыка и хохот. Кэнто скинул, не развязывая, ботинки, снял куртку и прошёл на кухню. Он достал бутылку пива и принялся искать ключ, чтобы открыть её. Руки его тряслись, лоб покрывала испарина. Ключ никак не находился, и Кэнто, приставив бутылку к краю стола, ударом ладони сбил крышку. Та упала на пол и покатилась по холодному камню.

Кэнто присосался к бутылке и жадно глотал горькое нефильтрованное «Року-сан». В дверном проёме, давно лишившемся самой двери, появилась Нацуки.

– Кэнто… Спросил бы меня.

– Спросил что? – холодно бросил он ей, продолжая стоять у стола в полусогнутой позе и не поворачиваясь.

– Ключ для бутылок. Он в глубине левого ящика.

– Тебя больше волнует чёртов ключ!

– Кэнто…

– Даже не встала, как я пришёл.

Он допил, поставил бутылку на стол, посмотрел на свои ладони, медленно вдохнул. С этим вдохом, пахнувшим домом, Кэнто понял, что хочет курить. Он похлопал себя по карманам и пошёл к куртке, оставленной на вешалке, у которой были сломаны два из пяти крючков. Нацуки, пропуская его, отошла обратно в комнату.

Запахло табачным дымом.

Нацуки стояла в комнате, прислонившись щекой к стене. Они прожили вместе уже пять лет. Нацуки встретила Кэнто Хасэгаву, когда тот был на подъёме. У него был новенький мотоцикл, чёрный с блестящим хромом, красивая одежда. Он правда заполучил всё это в Игре – она знала, но не рассказывала матери.

Кэнто Хасэгава рос трудным подростком. В семье штормило: отец пил, сыну и матери часто доставалось, доходило даже до больницы. Школу маленький Кэнто посещал как придётся, и никому не было до него дела. Не доучившись год, Кэнто ушёл из дома. Он жил у друзей, брался за любую работу: разгружал вагоны на станции, подметал, мыл, научился класть кирпич. Когда ему исполнилось двадцать, сразу пошёл играть. Схватил две удачи. Занял денег, чтобы покупать лотерейные билеты до выигрыша, который должен был теперь обязательно прийти к нему: так делали многие из его окружения.

Прошла неделя, но выигрыша всё не было.

Кэнто напился где-то до беспамятства и пришёл в себя на южной окраине Мито2. В его руках была спортивная сумка, полная денег. Так начался его взлёт. Хасэгава получил права, устроился в «Золотой экспресс» – фирму, занимающуюся перевозками и доставкой товаров по всей Ибараки. Он больше не играл и даже стал критиковать Игру и игроков. Мечтой жизни сделалась для него покупка машины: американской, с мощным двигателем.

Когда Кэнто познакомился с Нацуки, ему было двадцать пять, ей двадцать два.

Теперь ему тридцать.

Кэнто остался без работы, и последние полгода они жили на деньги, которыми помогала мать Нацуки.

Он стал снова играть – ещё до того, как потерял работу. Кэнто хотел денег. Он как-то посчитал, что та жизнь, которая сложилась сама собою после свадьбы, не позволит ему купить машину. Ни через десять лет, ни через двадцать – никогда. Кроме того, Нацуки ему наскучила.

Друзья все как один отговаривали его от свадьбы.

– Хасэгава, ты не умеешь этого, – говорил Судзуки, – хочешь любить – люби. Чего в петлю лезть? Это хуже лотереи! Никогда не угадаешь, что будет за жизнь после того, как первый жар пройдёт.

Судзуки дважды разводился и знал дело ближе остальных. Кэнто не обращал внимания на его слова: вера в то, что Нацуки – часть его удачи, была слишком велика. Но прав был именно длинный большеносый Судзуки: через три месяца после свадьбы Кэнто изменил Нацуки с молодой сотрудницей своей фирмы.

Они жили у Нацуки и сильнее, чем думал Кэнто, зависели от помощи её матери. Они привыкли друг к другу. Точнее, со стороны Кэнто это была привычка – Нацуки действительно любила его. Любила и боялась, поскольку скоро Кэнто начал всё больше и больше походить на своего отца.

Ничего не сказав жене, Кэнто взял куртку, сунул в карман сигареты, бумажник и вышел на улицу. Нацуки зажмурилась и приготовилась к грохоту двери, которую по поводу и без повода – просто вымещая поселившиеся в нём злобу и раздражение – Кэнто захлопывал так, что со стен сыпалась штукатурка, но тишина длилась и длилась, и Нацуки осторожно выглянула из комнаты: дверь осталась распахнутой настежь. Кэнто ушёл.

2

Одзава сидел у стойки. Его нескладная фигура с широкими плечами пряталась в тёмно-синей рубашке, которая была ему велика. «Да, точно. Сегодня суббота, и он выходной, – вспомнил Кэнто, заходя в бар. – Я уже стал забывать расписание… К чёрту расписание». Рёхэй Одзава работал с Кэнто в «Золотом экспрессе», а теперь продолжал один. Кэнто ему не завидовал. Он вообще не завидовал тем, кто имел работу, как бы хороша она ни была: свою судьбу Кэнто Хасэгава твёрдо связывал с Игрой.

В «Идзуми» всегда было прилично посетителей. Хироюки Накадзима, бармен и владелец заведения, выиграв денег, сразу исполнил свою мечту – открыть собственный бар, такой, каким он видел его в своей голове уже много лет. Он больше не играл: ему того было не надо. Хиро (так звали сорокапятилетнего бармена друзья и посетители) жил в Мито ровно той жизнью, о которой мечтал. Его заведение напоминало американские бары – обычное дело на Хоккайдо, родине Накадзимы, и что-то новое для Ибараки, где заправляли традиционные идзакая3.

– Хасэгава! – Одзава окликнул его. Кэнто подошёл к стойке и устроился рядом, приветствуя Хиро и ещё нескольких знакомых.

– Бурбон, как обычно, – бросил Кэнто бармену. С этими словами его отпустило. Напряжение спало; жизнь, казавшаяся вязкой, враждебной, азарт и дневной проигрыш, висевшая над ним неудача – всё осталось снаружи. А здесь – здесь тёплый свет фонарей в красных абажурах освещал столы, звучал фьюжн, пахло табаком, алкоголем, жареной курятиной. Люди говорили о своих проблемах – и он был не один.

– Ну, как дела? Как Нацуки? – отхлёбывая пиво, спросил Одзава. Кэнто давно подозревал, что тот неравнодушен к Нацуки, однако прямо об этом не спрашивал. Ему нужна была дружба с Одзавой: иначе останутся только приятели.

– Я играл сегодня, – ответил Кэнто, проигнорировав вопрос о жене. – Быстро взял удачу. Потом… – Кэнто поднял тёмный стакан: бурбон с содовой, безо льда; поверхность ловит свет ламп, висящих над стойкой, и перекидывает этот свет в его, Кэнто Хасэгавы, глаза. Чудесный свет и осенний бурбон… В нём есть частичка американских хайвеев. Может быть, один механик его возраста (нет, пускай будет чуть постарше) заканчивает работу над машиной. Что он делал с ней? Ставил турбину. Он идёт и наливает себе бурбона…

Кэнто отпил маленький глоток. Он не будет спешить. Ему нужна уверенность, потому что уверенность притягивает удачу – и не наоборот.

– Закончил с одной резаной, – произнёс он так спокойно, что сам себе удивился.

– Что в сумме? – спросил Одзава. – Какой у тебя счёт?

– Чёрт его знает… Кажется, только одна неудача и есть. Я сбился.

– Ладно, одна не страшно. Может, просто ударишься где пальцем, стакан разобьёшь.

– Знаю. Важно не это. Нужна система. Ты слышал о системе?

– В Америке?

– Типа того. Вся Игра…

– Погоди, пойду отлить, – Одзава, почувствовав долгий разговор, встал, хрустнул плечами, огляделся и направился к коридорчику, который вёл к туалету. К стойке подошли Джек и Ямамура. Вслед за ними появилась с двумя пустыми подносами Касуми. Она стояла и ждала, когда Хироюки, бармен, обратит на неё внимание.

– Зови меня сразу, – сказал ей подошедший Хироюки. Он отбросил полотенце в корзину и вытянул из стопки новое. – Как можно быть такой тихоней в баре?

– Два грейпфрутовых сётю4, два короккэ5 салата, большая эдамамэ6, – произнесла она быстро. – Вот ещё дзэнко7 за прошлый раз: тот, что в шляпе, передал, – добавила девушка, протягивая свёрнутые купюры через стойку. Хироюки ловко спрятал куда-то деньги и кивнул.

Касуми Хонда появилась в Мито чуть больше года назад, ранней осенью. Тогда ей было девятнадцать. Родилась она на севере, в городке Госёгавара. Причину, по которой Касуми покинула свою семью, родную префектуру Аомори и, закутавшись в старый зимний пуховик, на товарном поезде доехала до Мито, знал только Хироюки Накадзима, и не было никакой возможности выведать это у него. Кэнто слышал лишь то, что слышали все: Хироюки приютил девушку у себя, а позже она стала официанткой в его баре. Со стороны казалось, что девушка заменила Хиро дочь. Так ли оно было на самом деле, никто не знал. За разговоры об их связи Хироюки мог поколотить, так что слухов никто не распускал. У Накадзимы была тяжёлая рука, а кроме того он знал серьёзных людей в Ибараки, так что вокруг Касуми образовалась невидимая аура неприкосновенности, о которой новые посетители обычно узнавали от завсегдатаев. Удивительным образом это лишь увеличило интерес к «странному американскому бару, где работает девушка-ангел».

Касуми, взяв квадратный поднос с напитками, направилась к столикам. Простая чёрная блузка, джинсы и коричневый фартук на поясе, перешитые самой девушкой, выглядели будто созданными для неё, подчёркивали природную плавность движений и – в нарушение всех ожиданий – давали достаточно материала для фантазий о её стройном теле. Когда Касуми проходила мимо Кэнто, он ощутил лёгкий запах мандарина от её длинных прямых волос. «Почему северянки так любят мандарины?» – подумал он.

Ямамура проводил официантку жадным взглядом:

– Её цугару8 меня с ума сводит. Акцент. Мурлычет так, что по спине мурашки. Она из Аомори.

– Это лучше, чем кансайский9, – ответил Джек. – Я совсем не могу понимать кансайский.

– Да, брат, ты сечёшь! От всяких «ондорэ» одна тошнота. – Ямамура хлопнул его по спине и показал бармену двумя пальцами на стакан.

Кэнто слышал, что сказал Ямамура, и понял сразу, что тот имел в виду родившегося в Осаке Одзаву. Генри Ямамура был ему неприятен. Крепкий бандит с лысой головой и отсутствующей фалангой на левом мизинце стал появляться в «Идзуми» зимой, когда Кэнто ещё работал в доставке. Ямамура подружился с Джеком и Дзё Уэхарой (тем самым Дзё, что играл когда-то на гитаре в «Сэкаймацу»), а на остальных смотрел свысока. Вот теперь он нарочно высказался насчёт друга Кэнто и смотрел на его реакцию, выставив вперёд широкую нижнюю челюсть со шрамом. Кэнто сглотнул. Он затылком чувствовал этот довольный взгляд и знал, что ничего не сделает. Вернулся Одзава, и Кэнто, окликнув его, потащил друга за дальний столик. Сзади, шумно выдохнув через маленький плоский нос, усмехнулся Ямамура. Хироюки что-то сказал ему, может быть на счёт Касуми, и Кэнто был бы рад узнать, что бармен осадил Ямамуру, но он ничего не расслышал.

– Так вот, – продолжил Кэнто начатый у стойки разговор, – я думаю, что вся Игра может оказаться загадкой, у которой есть решение. А Оши выбирают тех, кто сможет определить победную стратегию или разгадает их систему.

Одзава нахмурился:

– У тебя одна Игра на уме.

– Но всё-таки, что ты думаешь? Может так быть?

– Я ничего не думаю, – Одзава достал сигареты. Кэнто тоже полез за своими. – Есть зажигалка?

– У меня спички. Зажигалка к неудаче.

– Брось! При чём тут зажигалка?

– На пустом месте слухов не рождается. А так говорит уже много людей, – Кэнто протянул другу коробок. Про зажигалку он услышал только однажды. – В общем, система. Я стал записывать партии. Чужие, должно быть, без толку записывать. Могут и обмануть… Рё, мне просто нужно немного опыта и данных. Я докажу, что есть система.

– Если бы ты был профессором математики, я бы поверил, – Одзава затянулся и, откинув голову, с довольным лицом выпустил ароматный дым вверх. – В твой успех, – добавил он.

– Не обязательно быть образованным. Некоторые гении вовсе не учились в школе.

– Например?

– Ну, – Кэнто замялся, так как не знал точных примеров. – Эйнштейн.

– Кэн, может, попросишься обратно? Шеф знает, что ты тогда проигрался, а значит, машину разбил не по своей вине. То есть как, – поправился он, – по своей, но неизбежной. Сейчас вместо тебя молодой парень, и вот он дурак сам по себе, безо всякой Игры.

Кэнто покачал головой и откинулся на спинку стула, отдаляясь от Одзавы и стола и как бы показывая этим свою независимость:

– Я не вернусь. Даже если нет никакой системы, я буду рисковать и либо погибну, либо разбогатею. Стареть и терять эти годы в той жизни, которая у меня есть, я не хочу.

В зале послышался женский смех. Одзава тотчас обернулся:

– Вот они! С тобой чуть не пропустил. Пойдём, познакомлю! В салатовом – подруга Акиры. Помнишь Акиру? Который бензин поджигал, чтобы накачать колесо, и спалил его.

Акира был весёлым парнем. И Одзава. Все они сегодня хорошие весёлые парни.

3

Кэнто проснулся от кошмара: за ним гналась одноногая старуха. У неё были длинные белые волосы, с которых во все стороны сыпался мусор. Она то прыгала, то летела, плеская в Кэнто кипятком из большого ковша. Кэнто бежал изо всех сил, но старуха не отставала. Кипяток не кончался и не мог кончиться, так как его производил сам ковш – во сне это было очевидной истиной. Проснувшись, Кэнто долго не мог придти в себя и, перевернувшись на живот, ощупывал вспотевшую спину. Ожогов не было – только две длинные царапины. «Это ещё откуда?» – подумал Кэнто, садясь на измятом футоне и хмурясь от накатившей головной боли.

В комнате было светло. Аккуратно сложенный, но не убранный футон Нацуки странным холмом возвышался справа от него. Кэнто встал, снова потрогал царапины, прошёл на кухню. Всё было вымыто, вычищено, расставлено по своим местам. Переступая с ноги на ногу на холодном полу, Кэнто полез за аспирином, но нашёл только пустую пачку. Он снова поморщился, налил из крана воды в стакан, выпил её большими глотками. У воды был сильный железистый привкус, отчего она напоминала кровь. Кэнто налил ещё стакан. «Надо было слить воду. Сначала грязная идёт, а этот уже нормальный».

Вкус воды не изменился.

«Хорошо, – подумал Кэнто, – давай вспомним, что было вчера. Сидели в баре с Одзавой. Потом пришли девчонки. Мы выпили, ещё выпили… После начался спор о машинах, в котором я был прав. Удачный спор, хотя Одзаву жаль. Потом… Что было потом?» Как Кэнто Хасэгава ни старался, он не мог вспомнить ни единой детали, ни единой зацепки, которая вытащила бы за собой прочие воспоминания. Он вытянул руку, чтобы посмотреть время и завести часы, но часов не было. Не было их и в комнате. «Видно, я сильно накидался и где-то отрубился. А часы кто-нибудь… Стоп!» Кэнто бросился к куртке, нащупал бумажник и облегчённо выдохнул. В другом кармане, рядом с пустым коробком, нашлись часы. Стрелки стояли: завод кончился на половине первого. «Должно быть, уже третий час, – подумал Кэнто, выглядывая в окно. – Нацуки сегодня на ферме. Вернусь после неё. Да, так будет лучше».

Кэнто чувствовал себя неловко, когда Нацуки возвращалась с работы и заставала его дома. Он не завидовал тем, кто работал – это была чистая правда. Считал, что риск лучше той жизни, которую они вели. Но перед Нацуки ему было неловко. Эта неловкость сидела внутри Кэнто, как забившийся в щель скорпион. Ему нужны были недостатки и ошибки Нацуки, чтобы успокоить этого скорпиона. Кэнто видел в глазах и поведении Нацуки один только упрёк. Сегодня, проснувшись посреди идеальной чистоты, он и эту чистоту принял за упрёк: «Ты неудачник, Кэнто, а я успеваю быть хорошей хозяйкой, зарабатываю, и моя мама…»

Деньги.

Потеряв работу, Кэнто старался не тратить своих денег, то есть тех сбережений, о размере которых Нацуки не знала точно – знала лишь, что они у Кэнто есть. Она ни разу не заводила разговора о деньгах. Мать присылала ей каждый месяц небольшую сумму; каждый месяц Нацуки благодарила её и вежливо просила не помогать больше, но фразы были построены таким образом, что всякому было понятно: в словах только вежливость – деньги нужны.

Счёт Кэнто таял быстрее, чем он предполагал, и посиделки в «Идзуми» тому способствовали. Сегодня он посетит банк и снимет ещё немного. Это не играет роли. Он скоро станет богат.

«Посмотрим, кто неудачник».

Умывшись, Кэнто оделся и вышел на улицу.

Кэнто и Нацуки Хасэгава снимали квартиру на первом этаже длинного двухэтажного дома на окраине Мито. На первом этаже каждая квартира имела свой выход на улицу, а жильцы второго этажа проходили по общему балкону и спускались с торца здания по металлической лестнице. Второй этаж сейчас пустовал. Пользуясь этим, хозяин затеял ремонт крыши, который тянулся с августа.

Серое здание за своей спиной Кэнто воспринимал, как временное жилище: он не хотел считать его домом в том смысле, какой вкладывают люди в слово «дом». «Однажды у меня будет собственный иккодатэ10. Два этажа, гараж внизу, белые стены, красная крыша», – говорил себе Кэнто, и это помогало ему спокойно относиться к неудобствам их скромной жизни в квартирке с одной маленькой комнатой, обустроенной Нацуки как васицу11. Они прожили здесь пять лет. Сначала поселились наверху (это было дешевле, а Кэнто отчаянно копил деньги), но хозяину не хватало жильцов, и он снизил аренду. Нацуки уговорила Кэнто перебраться на первый этаж. Он был против: можно было остаться на месте и платить ещё меньше. Позже Кэнто полюбил первый этаж, который давал ощущение собственного дома. Он открывал дверь и выходил на улицу, представляя, что не существует девяти дверей слева от него. Кэнто наслаждался этим чувством: выходить из своей двери своего дома, оглядывать окрестности, затем неторопливо идти по улице к перекрёстку – ощущение, что ты герой американского кинофильма. Ещё лучше было бы надевать шлем и садиться на мотоцикл. Но мотоцикл пришлось продать. Не беда. Он купит новый. Он совершенно в этом уверен.

Ноябрь в Ибараки – время момидзигари12. Деревья стояли в парадных ярких одеждах; люди семьями отправлялись в Ханануки, к водопадам Фукурода, посещали храмы. Кэнто не видел в красках осени чего-то особенного. Цветение сакуры и снег он находил красивыми и действительно мог почувствовать среди них волнение (особенно когда рядом с ним стояла девушка), но осень была для него только одним из сезонов, а коё13 – одним из состояний листвы. «Листья – это не цветы», – вспоминал Кэнто строчку из книги, которую он так и не дочитал, единственной книги, которую Кэнто купил сам.

На противоположной стороне улицы старик Накамура копался в своём саду. Кэнто поздоровался с ним, крикнув приветствие погромче: Накамура плохо слышал.

– Ааа, Хасэгава-сан, добрый день! – ответил ему старик. Кэнто хотел спросить время, но передумал: «Не расслышит, потом уйдёт искать часы…»

Мимо проехал небольшой фургон. Грязное полотно тента, зашитое в нескольких местах, мятый бампер, скрипящая ось – всё вызывало внутри Кэнто воспоминания о работе и какое-то уныние, и он будто подгонял фургон-развалюху взглядом, чтобы избавить себя от его компании. «Если бы я за рулём сидел – какой в этом почёт? – подумал Кэнто. – Одно уныние. И возит наверняка всякий мусор». Наконец машина скрылась за поворотом и снова стало тихо.

Сакаэ-тё (вопреки названию14) был небогатым районом. В последние годы население стало убывать: люди предпочитали селиться ближе к станции или за железной дорогой.

– Я тоже заметил, что много домов стало пустовать, – подтвердил на днях Судзуки наблюдения приятеля. – Пускай себе. Только цены ниже.

– Не говорил никто, что это несчастливый район? Не слышал ты такого? – спросил тогда Кэнто, и Судзуки сразу ответил:

– Что за глупости! Через дорогу Бецурай-кодайдзин15 стоит. Если где и есть удача – так это у нас.

– Через дорогу – это Мотояма, – заметил Кэнто. – Ты веришь в это? Святилище, удача…

– Почему нет? Синто было до Ошей, останется после них.

– Значит, ходишь?

– По праздникам хожу.

Кэнто шагал к перекрёстку, чтобы сесть на автобус, но вспомнив этот разговор, замедлился, повернул налево и направился к святилищу.

«Дорогой» проживающие в Сакаэ-тё называли пятидесятое национальное шоссе, отделявшее их от Мотояма-тё. «Тоже полуживая, – подумал Кэнто, подходя к кобану16 и глядя на дорогу. – Или выходной. Нет, раньше по выходным много машин было». Он посмотрел на пешеходный мост, перекинутый через шоссе: подтёки ржавчины, выломанные стойки перил, написанный чёрной краской и после перечёркнутый иероглиф банды из северных районов. Кэнто вздохнул, вытащил сигарету, чиркнул спичкой, держа коробок рядом с лицом. Запах вспыхнувшей серы ударил в нос, спичка погасла. Он откинул её в сторону и перебежал дорогу. Обернувшись, Кэнто посмотрел на окна кобана. Здание выглядело безлюдным. Он зажёг другую спичку, прикурил и глубоко затянулся. «Курение – плохой выбор! Подумайте!» – так было написано на сигаретной пачке. Надписи появились в тот год, когда Кэнто стал совершеннолетним. Говорили, что в других странах теперь меньше курят. Кэнто волновало только одно: табак стал дороже. Только это.

«Налево или направо?» – подумал Кэнто, вспоминая, как лучше пройти к святилищу. Он не был там ни разу, хотя жил неподалёку. Он отчего-то избегал святилищ и буддийских храмов и теперь с удивлением спрашивал себя о причине. «Если всё это глупость, то и плохого не будет. А если от них есть какое-нибудь влияние, то сейчас (именно сейчас!) оно будет мне кстати. Надо максимально подготовиться».

Перед тории17 стояла женщина. Тёмную охру ткани её кимоно украшали хризантемы: бежевые, серебристо-серые, цвета маття. Кроме хризантем были другие цветы, которых Кэнто не узнавал. Край светлого дзюбана18 выглядывал из-под подола очень изящно, косой линией.

Кэнто подошёл к воротам и остановился, поравнявшись с ней.

– Добрый день, – произнёс он, кланяясь. Обычно Кэнто лишь кивал в таких случаях, но близость храма и утончённый наряд незнакомки будто заставляли его соблюдать подобающий уровень.

– Добрый день, – ответила незнакомка чистым невысоким голосом. На вид ей было немного за тридцать. Правильные черты лица, узкие глаза, выглядящие не то обиженными, не то смеющимися, белая кожа, маленький рот. «Она красива, но такая красота не в моём вкусе, – подумал Кэнто. – Это устарело. Такая красота устарела».

– Вы сюда за удачей? – продолжила женщина.

– За удачей, – ответил Кэнто.

– Сегодня хороший день, чтобы повесить эма19 на удачу.

– Да? Это замечательно.

– Вот, возьмите. Они не продают сегодня. А воскресенье – самый счастливый день, – она протянула Кэнто пустую дощечку. Он взял неровный пятиугольник с отверстием, посмотрел на иероглифы, написанные внизу красной краской: 苦心惨憺20, «проходить через тяжести и испытания».

– Это подходит для удачи? – удивлённо спросил Кэнто.

– Удача приходит через преодоление, – с лёгкой благородной улыбкой ответила женщина в кимоно. Кэнто кивнул:

– Спасибо вам.

– Спасибо вам, что пришли сегодня, – ответила она. – Скоро ударит мороз. А вы увидели золото, пока оно не пало на землю.

– Простите? – не понял Кэнто.

Правый рукав кимоно едва заметно качнулся:

– Гинкго.

Впереди них над изгибами тёмно-зелёной крыши святилища возвышалось старое раскидистое дерево. Листья его сияли самым ярким и чистым осенним золотом, и Кэнто впервые почувствовал красоту этого благородного цвета.

– Когда ударит мороз, все листья опадут за несколько часов. Может быть, в один час.