Снедь Кощеева

Глава 1: Княжнина доля

Последний осенний луч медленно сползал по расписной стене светлицы: яркие птицы и диковинные цветы в золотом свете казались словно живыми. Сумерки, густые и влажные, уже наползали из углов, забирались под лавки, липли к потолочным матицам.

Весняна Всеславна сидела у красного оконца, но не глядела на потухающий мир. На коленях ее лежала стопка сшитых между собой липовых цер, испещренных письменами из «Летописца Заповедных Случаев» – толстой кожаной книги в деревянных застежках, что хранилась в железном сундуке под её кроватью. Она водила подушечкой указательного пальца по строчкам, беззвучно шевеля губами.

«…и придоша Навьи тени къ Смородине-реке, и гласъ издаша тонокъ и жалостенъ, аки комариный пискъ в ночи…»

Она читала не для утехи - «Летописец» был её учебником, долгом и тяготой с тех пор, как волхв Квасимир признал в ней дар колдовской. Княжнам её рода строго полагалось знать три вещи: ткать лицевую и закладную ткань, вести счёт казне по счетным доскам и читать знамения в старых текстах. Третье было самым важным.

Она дочитала до красной строки и отложила цер. Тьму в светлице разгонял лишь слабый огонь очага. Да в углу, подле резного чура домового, теплилась лампадка перед медным складнем с ликом Богородицы. Эту чужую святыню, как и толстую книгу Ветхого Завета, когда-то привезла из дальних земель её мать — чужеземная царевна Мария, умершая в родах. Старая служанка Адаса, пока была жива, учила юную княжну грамоте по тем чужеродным свиткам. Христианская вера в девочке так и не прижилась — на их суровой земле не верить в Навь было прямой дорогой в лапы смерти. Сам князь строго-настрого запретил дочери молиться чужому Богу, но отнять вещи покойной жены, по которой тосковал до черных дней, так и не посмел — оставил дочке на память.

За дверью в сенях заскрипели половицы, Весняна сразу узнала эту тяжелую размеренную поступь, которую не спутать с лёгкой девичьей или торопливым топотом служивых. Весняна не шелохнулась, лишь прикрыла глаза.

В светлицу вошёл князь Всеслав Миронович, её батюшка. Весняна бросила взгляд на его плечи и внутренне подобралась: отец был при полном параде. Вместо привычной мягкой домашней рубахи на нём синела парадная свита из плотного привозного сукна — короткая, скроенная вольно, чтобы не стеснять шаг. Её туго перетягивал боевой кожаный пояс с золотыми бляхами. Поверх свиты князь набросил тяжелое корзно — багряный плащ, подбитый соболем.

Весняна знала, как батюшка не любил весь этот золочёный блеск и душные меха. Богатырская кровь грела его так, что он и в лютый мороз мог ходить нараспашку, презирая боярское щегольство. Но сейчас на его правом плече блестела массивная золотая фибула, удерживая складки плаща. Это означало одно: прибыли гости, перед которыми князь обязан был явить всю мощь своего стола.

Борода его, седая и густая, как старый мох, лежала на груди двумя плетенями. Лицо, когда-то, говорят, видное, теперь напоминало дубовый чурбан, изъеденный временем и заботами. Глаза — светлые, холодные, обвели светлицу и остановились на дочери.

— Вставай, дщерь, — сказал он, и голос его был глух, словно доносился из-под земли.

— Батюшка, — тихо отозвалась Весняна.

Обычай требовал встать и поклониться в пояс, но в её жилах застыла упрямая тяжесть — она еще злилась на отца за вчерашний несправедливый выговор и наказ три дня безвылазно читать летопись. Сглотнув горечь, Весняна медленно поднялась с лавки, но спины не согнула:

— Что повелишь, князь?

Князь не ответил сразу. Его взгляд скользнул по церам на лавке, по девичьему станку с недотканным полотном, по сундуку с приданым в углу. Всё было обычно, но взор его посуровел, помрачнел, и Весняне было не понять, отчего.

— Следуй за мной. Ягиня ждет, — бросил он коротко и развернулся, выходя в сени.

Сердце Весняны пропустило удар, а затем бешено заколотилось в самое горло. Ягиня. Живое воплощение Хозяйки Порубежья, плоть от плоти самой Нави. Они никогда не приходят в терема живых просто так. Если Яга прислала сюда свою добрую бабу, сотканную из навьего тумана, значит, случилась беда, которую не залить кровью и не исправить заговором.

Сдержав вопросы, Весняна лишь крикнула служке принести её парчовый опашень на куньем меху да кованный серебряный венец. Ей хотелось прибрать тяжелые волосы, в которых уже покалывала, просыпаясь, колдовская Ярь, но прятать косу под глухой чужеземный платок она не собиралась — не перед гостями Нави.

Вскоре они уже шли по длинным, тёмным переходам княжьего терема. Под ногами мягко поскрипывали сосновые половицы, пахнущие смолой и сыростью. Из-за дверей доносились обрывки разговоров, запахи жирного ужина, плач младенца из челядной. Обычная, мирная жизнь, но Весняна шла сквозь неё, как призрак. Неясный страх сжимал сердце, будто стальными тисками. «Быть беде», — только и билась в голове мысль.

Они минули и парадную гридницу, и гостевой терем, спустившись вместо этого по крутой лестнице в подклет. Князь не повёл её к кладовым с припасами, а двинулся дальше, в самую глубь и сырость подполья, пока не остановился перед массивной дубовой дверью, окованной полосами железа. На потемневшем дереве было выжжено «Навье око» — переплетение трёх треугольников. Клеймо, которое её род использовал только для самого страшного.

Князь навалился плечом и отворил дверь; та поддалась со скрежетом, волочась по земляному полу.

Внутри уже ждали. Маленький покой встретил их тяжёлым духом: пахло сухими травами, старым воском и чем-то ещё — сладковатым, приторным запахом тлена. Эту удушливую волну не могли перебить даже дымящиеся в углу курильницы с полынью и зверобоем. От затхлой сырости и кадильного чада у Весняны мгновенно заломило виски. Сердце заколотилось ещё сильнее. В центре каморки стоял простой деревянный стол, а на нём — открытая коробья, окованная потемневшим серебром.

Рядом, на лавке, сидела баба в тёмном платье, с лицом, изрезанным морщинами глубже, чем борозды на весенней пашне. Весняна затаила дыхание, узнав её. Бабка Костяница. Старая знахарка, проводница душ и одна из немногих Ягинь, что годами безвылазно жили в Яви среди людей. Старуха что-то шелестела над глиняной чашкой с тлеющими углями, но умолкла, стоило им переступить порог. Её глаза, мутные, будто затянутые белёсой плёнкой, медленно уставились на княжну.

Князь подошёл к коробье.

Смотри, дщерь, – сказал он, и в его голосе впервые зазвучало нечто, похожее на усталую жалость. – Смотри и понимай.

Он достал из коробьи предмет, завёрнутый в кусок тонкой, пожелтевшей от времени холстины, развернул и положил что то на стол. Весняна приблизилась вглядываясь, и почти отшатнулась с ужасом – на столе лежала кукла, да непростая.

Она была сшита из потемневшего льна, набита, судя по запаху, сухой полынью и крапивой. Но лицо… Лицо было вышито с такой чудовищной, болезненной тщательностью, что Весняна узнала его сразу — не раз видела на парсунах предков. Тонкие, строгие брови, высокие скулы, знакомый изгиб губ и крошечная родинка над левым веком. Это было лицо прабабки Добронеги, второй княгини их рода и последней ткачихи с колдовским даром, что ушла за кромку ровно век назад, прожив до того больше сотни лет.

А платье… у нее, княжеской дочери, никогда не было кукол одетых так красиво. Маленькие роскошные одежды былых времен были точной копией настоящих — каждый орнамент, каждая жемчужинка аккуратно вышиты неизвестными мастерицами.

Нижняя сорочка была сшита из тончайшего, пожелтевшего от времени византийского шёлка, её широкие рукава перехватывали у запястий крошечные литые кольца наручей. Поверх сорочки красовался алый праздничный навершник из тяжелой парчи. Подол его был усыпан мелким речным жемчугом, а грудь закрывали богатые бармы. Тряпичные ножки украшали сапожки из мягкого червлёного сафьяна с тиснением, а прикрывала наряд искусная соболиная шубка.

Тонкие пряди настоящих волос куклы были сплетены в одну тугую косу, а голову венчала высокая коруна — девичьей венец, сплошь саженый жемчужными зёрнами, с которого к плечам спускались золотые рясны с крошечными колтами.

Залюбовавшись, Весняна на миг забылась, но вдруг поняла: наряд – точная копия того, в котором Добронегу похоронили, о чем сказано в «Летописце». Весняна особо тщательно помнила его от того как тогда удивлялась – почему вдову хоронили в девичьих одеждах невесты на выданье. Квасимир тогда от вопроса отмахнулся, мол, подрастешь — узнаешь.

Теперь эта кукла словно живая будто смотрела на нее своими глазами нитками. Но самое страшное другое — грудь тряпичной фигурки, в самое сердце, было воткнуто пять длинных, тонких игл. Они почернели от старости, но острия их блестели в свете лампады зловещим, живым блеском.

Знаешь, что это? – спросил князь.

Наветная кукла, – прошептала Весняна. Голос ей изменил. – На порчу и смерть.

Нет, – вмешалась Бабка Костяница, её скрипучий голос заполнил маленькую каморку. – Не на смерть, дитятко. На жизнь долгую-предолгую. Это – Снедь Кощеева.

Весняна вздрогнула и сердце словно ледяные тиски сжали. Только Яга да ее Ягини могли позвать Навьего Бога по имени и не накликать беду.

Каждая игла, – продолжала старуха, тыча костлявым пальцем в куклу, – это год жизни, что прабабка твоя Добронега отдавала супротив воли. Иглу втыкали чрез нее нить тянули из самой Яри и в клубок вплетали. Чтоб спал Бессмертный, не просыпался, а род твой – жил и земли этого удела, чья доля стать безжизненной ледяной пустыней, были плодородны и многолюдны. А она здесь, круглый год в терему пряла нить, в самую длинную ночь напитывала нить силою жизненной. И так сто годов. А Кощей сто годов клубок разматывает и пока держится цикл на землях княжества царит весна.

Князь взял куклу в руки. Казалось, тряпичное тело ещё хранило остатки тепла.

В Нави шевеление, дочка, – сказал он, и теперь в его голосе звучала неподдельная, звериная усталость. – Знаки все налицо: реки вспять пошли, иней на могилах в летнюю пору выступил, тени у погостов в полночь говорящими стали. Кощей просыпается – волхвы сказывают, после зимнего солнцестояния совсем очнется. Удержать его можно только одним – новым клубком. Новой Снедью.

Он посмотрел прямо на Весняну. В его ледяных глазах она увидела не отцовскую любовь, а расчёт правителя, готового отдать меньшее за общее счастье. Ее.

Дар в тебе проснулся, да посильнее, чем у Добронеги, а значит быть тебе следующей пряхой. Ты начнёшь через седмицу, после зачина новой луны, а силу в пряжу вольешь в день зимнего солнцестояния. Будешь прясть его в своей светлице. Год за годом, нитка за ниткой. Пока… – Он запнулся, впервые за всё время. – Пока не закончишь.

«Или не умрёшь», – закончила про себя Весняна. Она смотрела на иглы, торчащие из груди тряпичной Добронеги. Представляла как её собственная жизнь, её молодость, её мечты о мире за стенами терема превратятся в годы за прялкой. Спина ее согнется от старости, глаза ослепнут, а она все будет день за днем, год за годом тянуть пряжу из собственной души. Она станет живым памятником, вечной княжной в башне, о которой будут шептаться, но которую никто не увидит.

А если… если я не смогу? – спросила она, и её собственный голос показался ей чужим, тонким, как паутина.

Сможешь, — безжалостно отрезала Бабка Костяница. — Родовая кровь обяжет. А не захочешь… — Она кивнула на куклу. — Иглы в тебя воткнут. И пойдёт сила твоя помимо воли, да только быстрее кончится и больнее будет. Прабабка твоя пять годов противилась, но после в разум вошла и долг исполнила.

— Батюшка! — Весняна не могла поверить в услышанное. — Но как же? Я ведь наследница твоя, дочь твоя, неужто такую судьбу ты мне уготовил? Что же будет со мной, с княжеством?!

Княжна схватила его за рукав свиты, обратила к нему испуганное молодое лицо, но ничто в князе не дрогнуло. Только холоднее посмотрел, отдёрнул руку.

— Оставь, Весняна, будет тебе. Жениха тебе найду справного, как обещал. Он княжеством будет править, дитяток народишь — всё как у всех. Это твой долг перед родной землёй, перед Явью и Правью. Отправляйся в покои, наказание твоё не отменяю. А говорить боле не о чем.Князь завернул куклу обратно в холстину, с нежностью, которой Весняна никогда от него не видела. Положил в коробью, закрыл крышку.

Князь завернул куклу обратно в холстину, с нежностью, которой Весняна никогда от него не видела. Положил в коробью, закрыл крышку.

Готовься, дщерь, — добавил ей с привычной строгостью. – Через седмицу волхвы придут. Ты знаешь, как прясть, а остальному научат, когда придет время.

Он вышел, не оглядываясь. Бабка Костяница ещё посидела, что-то бормоча над своей чашей, потом поднялась и, ковыляя, вышла за ним, притворив не до конца тяжелую дверь.

Весняна осталась одна в тёмной, пропахшей смертью комнате. Она стояла, не двигаясь, прижимая похолодевшие ладони к лицу. В ушах звенел гул, перед глазами плясали мутные пятна — то ли от духоты, то ли от накатившей дурноты.

«Нет».

Мысль возникла не сразу. Сначала был просто ужас, животный, парализующий. Потом – горечь, а за нею тихая ярость. На мир, на бездушную мудрость Ягини, на Кощея, посеявшего зло на ее земле и, наконец, на отца, отдающего родную дочь на съедение. Сто лет ее увядания за сто лет покоя!

Нет! Она не станет покорной Добронегой, не будет сидеть взаперти, словно живой мертвец и потомки ее не будут!

Она медленно отняла ладони от лица. Взглядом зашарила по комнате и увидела на столе, рядом с местом, где лежала коробья, маленький, забытый предмет. Ножницы. Обычные, для кройки, с тупыми концами, но острыми лезвиями. Кто-то из челяди, должно быть, оставил, когда подготавливал ритуал Костяницы. Весняна прижала к груди холодное железо — сгодится отбиться от слуг если посмеют удерживать.

Она вышла из подклета, поднялась по лестнице в свои покои. В тепле светлицы, озноб бивший ее от страха поутих. Дрожащий свет очага озарил знакомую с детства обстановку: станок, сундук, лавки, книги. Место, где она провела свое отрочество, предавалась девичьим мечтам, училась счету и буквам.

Прежде это была любимая светлица княгини-матушки с самым красивым, резным оконцем и стенами, сплошь покрытыми ликами чужеземных заступников — её покойная матушка Мария специально выписывала с родины искусного византийского изографа. Старые слуги сказывали, будто княгиня любила подолгу разглядывать их, перебирая нежные струны на кинноре, привезённой с родины.

А теперь эта светлица, хранившая самые тёплые воспоминания, станет ей холодной тюрьмой.

Она подошла к станку и взяла в руки ширинку — каждую нить она ткала своими руками, каждый оберег и узор вышивала тщательно, с мечтою в сердце. Садилась за рукоделие и всё грезила о молодце удалом, будущем женихе.

Всё представляла, как посмотрит в глаза ясные, глубокие и протянет этот плат. И будет пир на весь мир, будет свадьбу гулять всё княжество Залесское три дня и три ночи.

А теперь что ей остаётся? И жених будет, и пир горой, и детки народятся здоровые. Расцветёт княжество под рукой следующего князя, выбранного её батюшкой, вырастут сыны и дочери — один другого краснее. Пока она взаперти все глаза выплачет, глядя на мир лишь из оконца.

Восемнадцать лет она жила княжной, наследницей, её готовили занять место княжеское после отца, зная о том, что дар её — не милость предков, а погибель. Сердце на части рвало от мысли, что князь, всегда суровый, но всё же родитель, годами растил её как свинью на убой, затуманивая глаза иной судьбой.

В следующий миг без колебаний поднесла Весняна ткань к пламени лампады. Огонь лизнул край, и запах горелой нити заполнил светлицу.

Весняна смотрела, как пламя пожирает узор, как коробятся и чернеют нити, как рассыпается пеплом её «долг» перед родом, её «девичье счастье». Она чувствовала, как вместе с тканью в её душе рвётся что-то важное — последняя тонкая нить, связывавшая её с жизнью послушной княжны. Она бросила горящий лоскут в очаг, где он вспыхнул и мигом догорел.

В передней послышались шаги. Быстрые, твёрдые, уверенные. Весняна замерла, не узнавая. Богатырская поступь сотрясла бы терем, гридней по звону кольчуг издалека слышно, челядь так не топает.

Внезапная догадка пронзила ее — неужели волхв?! Князь говорил, что придут к ней волхвы-чуровцы через седмицу. Видно, поторопились, чтоб не сбежала.

В дверь постучали три раза твёрдо, неумолимо.

Княжна Весняна Всеславна! По слову отца твоего и воле совета волхвского! Отвори!

В мужском, молодом, но лишенном юношеской мягкости голосе звучала сталь, знание своей правоты. Волхв-чурове — ее тюремщик.

Весняна не ответила. Её взгляд испуганно заплясал по углам светлицы. В голове тревожно метались мысли в поисках спасения, но бежать было некуда — из комнаты не было другого выхода. Паника захлестнула её, заставляя пятиться назад, к очагу. На ходу она судорожно нащупала под одеждой и выхватила тяжёлые ножницы — просто чтобы в руках было хоть какое-то железо, хоть какая-то защита. Она замерла у догорающих углей, тяжело дыша и не сводя глаз с дубового полотна.

Дверь содрогнулась от мощного удара и старая древесина затрещала. Замок не выдержит ещё двух таких.

[1] Цера — древнерусская деревянная (реже костяная) табличка с углублением, заполненным воском. Использовалась для письма и обучения грамоте.

[2] Волхвы — в древнерусской традиции служители дохристианских языческих культов

[3] Опашень — это старинная русская верхняя летняя одежда свободного кроя. Наряд носился внакидку («на опашь») и никогда не подпоясывался.

[4] Гридница (гридня) — это большая парадная палата в древнерусских княжеских дворцах (IX–XVII века), где жила княжеская дружина (гриди), а также проходили пиры, сборы и приемы

[5] Бармы — шитое золотом драгоценное оплечье

[6] В этом мире ярь — внутренняя сила, имеющаяся у живых колдунов, колдуний и волхвов.

[7] Киннор — древнееврейский музыкальный инструмент.

Глава 2: Обрывки дара

Второй удар в дверь прозвучал как громовой раскат. Дубовая доска, окованная железом, прогнулась, и щель между косяком и полотном стала шире. Весняна отшатнулась, сжав в руках ножницы так, что костяные рукояти врезались в ладони.

Княжна! Последний раз говорю – отвори добром! – прогремел голос из-за двери. Теперь в нём не было ничего, кроме приказа.

Добром? Какое могло быть добро в заточении на сто лет? Весняна окинула взглядом светлицу. Оконце – широкое, должна пролезть, а иного пути и нет только через ту самую дверь, за которой стоял её страж. Только прыгать боязно, да и не успеет, волхв вот-вот высадит замок!

Или… нет.

Её взгляд упал на очаг. Угли ещё тлели, и среди них чёрным пеплом лежали остатки её платка. Она сожгла работу, но не дар – ее живая пряжа сама суть ее жизни. И хотя ее учили вливать силу лишь в узоры, вышитые на грубой ткани, но она сама искусная мастерица и знает, что надо делать. Тонкая, дрожащая нить страха и ярости, которая пульсировала у неё под кожей, просилась наружу. И получить ее без веретена и прялки можно только одним способом.

Третий удар! Добротное дерево несмотря ни на что выдержало, железный замок прогнулся сильней и сквозь открывшуюся щель Весняна могла видеть нечеткий мужской силуэт.

Весняна заткнула ножницы за пояс — не до них. Страх сковывал, но княжна понимала, что сейчас это ее единственный шанс на спасение. Если и это не поможет…

Тряхнув головой она бросилась к очагу, упала на колени и, не раздумывая, сунула обе руки прямо в огонь, едва не поджигая широкие рукава опашня. Боль пришла мгновенно, острая и жгучая, но за ней и другое – пылающее, из которого полезло что-то тонкое и колючее. Её ярь рожденная из гнева, страха, отчаяния и боли – самых сильных человеческих чувств. Тусклое дрожащее сияние клубилось у груди, похожее на светящийся туман. Магия не требовала лишних инструментов. Только воли, боли и чего-то живого.

Ломай! – донёсся приказной крик, и четвёртый удар, самый сильный, отшвырнул полотно двери внутрь светлицы. В проёме, окутанный клубами холодного пара, стоял человек.

Весняна вскинулась, отпрянула к оконцу, подняв обожженные руки в защитном жесте. Глаза судорожно зашарили по мужчине.

Он был высок, широк в плечах. Одёжа явственно выдавала в нём волхва — длинная плотная рубаха с яркой опояской, ушитой красными оберегами, поверх рубахи — шкура непонятно какого животного. В одной руке он держал короткий, тяжёлый топорик-чекан, в другой — железный светец с тлеющей лучиной. Пламя выхватило из темноты его лицо — молодое, с жёстким, неподвижным ртом и глазами, которые сразу нашли её в полумраке. В этих глазах не было ни злобы, ни жалости, будто не живой перед ним человек, а вещь, которую князь велел принести. Только теперь вещью она и была — снедью для страшного колдуна.

Весняна не стала ждать, пока он переступит порог. Она вцепилась в ту самую клубящуюся в воздухе силу. Золотые отрывки нитей, словно лаская, прижались к пальцам, окутывали теплом. Весняна сосредоточилась и вложила в одно слово неистовое желание спастись, сбежать от злого рока.

— Путаница!

И сила ожила. Не сплелась, не соткалась знакомым узором — она рванулась от неё к порогу, как щупальце диковинного заморского спрута, мгновенно свиваясь в хаотичную, колючую сеть из полупрозрачных, бритвенно-острых нитей. Они заполнили весь проём, зацепились за косяки, за пол, за потолок, загораживая вход смертельной паутиной.

Страж, сделавший было шаг вперёд, отпрянул, выругался. Он резко отвёл руку с топориком, чтобы не задеть эту трепещущую завесу. Сквозь разорванный рукав показались тонкие порезы — с них тут же закапала кровь.

Его глаза в свете лучины сузились от удивления.

— Так вот как, — пробормотал он, и его голос прозвучал почти сочувственно. — Живую пряжу рвёшь без веретена, да без узора, глупая! Себя же погубишь.

Но Весняна его уже не слушала. Её захлестнула волна страшной, выворачивающей наизнанку усталости, ноги подкосились. Из носа потекли тёплые, солоноватые струйки. В глазах помутнело. Она поняла, что он прав — этим диким, неконтролируемым выбросом силы она рвала собственную душу. Но был ли у нее выбор?

Она отползла от очага, нащупала спиной стену и, держась за неё, поднялась на ноги. Сеть потихоньку теряла чёткость, нити по краям начинали таять, как утренний туман. У неё оставались считанные миги.

Она рванулась к своему сундуку. Откинула тяжелую кованую крышку и выудила шерстяной плат — укрыть голову от пронзительного ветра. На ходу завязала его концы поверх венца.

Потом бросилась к столу и ухватила узелок с перекусом, который ей принесли слуги на время наказания. За пазуху полетели и вещи первой надобности, что всегда лежали под рукой в княжьих покоях: кресало, кремень, пучок сушеного чертополоха. Если на пути встанет дворовой или теремной дух по приказу отца, травка поможет отвести глаза. Сжала в руке глиняный горшочек с солью.

Ножницы по-прежнему надёжно давили на пояс под одеждой.

Сзади послышался резкий, хрустящий звук – будто рвали грубый холст. Страж прорывал её «Путаницу». Он действовал не ярью — просто рубил завесу топориком, отступая от летящих во все стороны искр и режущих обрывков нитей. Его лицо покрылось мелкими порезами, рукава совсем изорвались, но волхв не издал ни звука. Темный твердый взгляд неотступно следил за ней, но больше он ничего не сказал.

Весняна метнулась к единственному окну. Она могла пролезть, но… высоко. Огни во дворе не жгли и в темноте казалось, будто под ней простирается пропасть. Прыгать в эту неизвестность было до смерти боязно. Руки задрожали. На секунду её сковал глухой, парализующий ужас: она заперта, у неё ничего не выйдет, сейчас волхв сделает последний шаг и сомкнёт пальцы на её плече. Что может сделать девица против обученного воина?

Наизнанку, да навыворот! – крикнула она старый заговор от морока, от страха, от всего. И бросила горсть соли в окно, в ночь. – Чур меня и страх и нечисть!

Она не знала, сработает ли это. Но соль была чистой, первородной силой, и в мире, где границы между Явью и Навью тонки, даже такой простой обряд мог сдвинуть что-то. За её спиной противным треском рвалась последняя преграда.

Весняна, не оглядываясь, вскочила на лавку под окном, ухватилась за откосы. Подоконник скрёб ей бока, рвал дорогую ткань одежд, но она нашла наконец упор ногой, отпустила и прыгнула.

Ночи в ревун-месяц за стенами терема были не просто холодными — они были живыми, влажными, пропитанными ледяным дыханием приближающейся зимы. Она свалилась в холодную, мокрую от инея траву под стенами. От удара дух вышибло: выступили слёзы, из горла вырвался сиплый хрип. Весняна, скребя по земле дрожащими, израненными пальцами, поднялась на четвереньки. В голове звенело и гудело, перед глазами рябило, а тяжёлое чувство удушья грозило отнять последние силы.