Снедь Кощеева

Из окна за её спиной вырвался луч света и крик: «Стой!» И он как ничто подтолкнул её — вверх, на ноги, и бежать, бежать как можно быстрее. От волхва, от терема, ставшего тюрьмой, да от проклятой судьбы.

Она не оглянулась. Шерстяной плат чуть не слетел с головы, но поправлять некогда, и побежала. К глухой задней стене княжьего двора, за которой высился частокол, а за ним — Великая Урма.

Дремучий, старый лес, про который в «Летописце» писали: «Лесище то тёмное, а в нём пути-дороги только лешему знаемо».

Княжеские сапожки на тонкой подошве сразу промокли, насквозь пропитавшись ледяной росой. Тяжёлый опашень волочился по земле, подол нижней рубахи тянул вниз. Сзади, на стене, уже загремели рога — подняли тревогу, залаяли псы. Но лес близко. Через частокол да сто шагов по опушке.

Она добежала до забора, ощетинившегося острыми кольями, лихорадочно шаря в сумраке глазами в поисках лаза, через который девки бегали на опушку собрать для неё сладких лесных ягод. Нашла быстро, но как назло лаз был завален хворостом, треснутыми брёвнами и землёй для защиты от зверья.

Она бросилась растаскивать ветки и брёвна руками, откидывая землю мыском сапога. Колючки и занозы впивались, бередили свежие ожоги, но она почти не чувствовала боли. Сзади уже слышались крики и лай собак, приближающиеся с двух сторон.

Последнее бревно она откатила в сторону и протиснулась в узкую, пахнувшую сыростью дыру под частоколом. Опашень зацепился за сучок, она дёрнула, раздался звук рвущегося сукна — но она была на той стороне. Ещё немного и там уже не найдут. Не сразу.

Весняна ускорилась, из последних сил влетая в чащу, но тут же споткнулась о ближайшую корягу и кубарем пролетела ещё несколько шагов, сдирая лицо о мелкие камешки, торчащие корни и жухлую траву.

Хотелось лечь и разрыдаться от подступившего отчаяния, но страх подгонял, давал ещё немного сил и воли.

Её повело, голова шла кругом, теплая кровь заливала ворот одежд. Дрожа, едва не падая, Весняна как могла побрела дальше, глубже в лес. От её ладони тянулась тонкая, дрожащая ниточка Яри, наполненная неистовым желанием: скрой, спрячь, убереги.

Шла недолго, то и дело спотыкаясь, но даже малый путь показался израненной княжне вечностью.

Заприметив в неярком лунном свете подрыв под корнями ели — достаточно широкий для неё, — она мигом туда забилась.«Малость переведу дух и пойду дальше», — убеждала она себя.

Холод пробирал до костей даже сквозь опашень, от страха била дрожь, и Весняна не сдержалась — потекли первые горячие слёзы. Она судорожно зажала рот, — не привлечь бы погоню, — всхлипывая и стеная от враз навалившейся усталости и мучивших тело ран.

Сжавшись под корнями, она оплакивала свою горькую долю. Душа рвалась на части от предательства — князь всегда был холоден, но чтобы так равнодушно отправить её на жертвенный алтарь?.

Этого Весняна никак не ожидала. Всю жизнь она собирала крупицы его ласки, словно чужеземные жемчуга: внимательные подарки, лучшие яства со всего знаемого мира, свободу, которой не было у иных княжен.

На каждый его угрюмый взгляд, на каждое строгое наказание она вспоминала, как однажды батюшка погладил её по волосам и сказал:— Быть тебе княгиней, уделом править до конца жизни. Хлебнёшь и горя, и бед полную чарку. А пока веселись, дитя, бегай по ярмаркам да по ягоды с дворовыми девками. Твоя мать… Княгиня Мария, грезила, чтобы росла ты лучше иных и познала много счастия.

Знал ли он тогда, что минёт несколько лет и он сам запрёт дочурку в тереме? Знал и «откармливал» для Кощея? Дабы больше отдать могла…

От таких горьких мыслей Весняну тряхнуло — отчаянно хотелось верить, что когда-то батюшка всё же желал ей иной судьбы.

Вскоре рыдания утихли — не осталось сил. Попробовав было встать, княжна с отчаянием поняла, что не может. Передышка оказалась ловушкой — тело сковали холод и усталость, даже рук не поднять. Обречённо опустив голову, она принялась всматриваться в пугающий сумрак.

Стволы вековых елей и сосен стояли чёрными, безмолвными стражами. Ветви сплетались над головой в непроглядный полог, сквозь который не пробивалась ни одна звезда. Воздух стоял неподвижный, мёртвый, и пахло хвоей, гниющим деревом и чем-то словно звериным.

Теперь она слышала звуки. Отовсюду доносилось уханье, скрип, жуткие вскрики неведомой твари, словно младенец плачет. Рядом что-то шуршало, заскребли коготки, оборвался мышиный писк. Вдалеке завыли волки.

Весняна замерла под корнями. Её била мелкая, неконтролируемая дрожь. От холода, от страха, от истощения. Из носа ещё сочилась кровь; она вытерла её рукавом — на дорогой ткани опашня осталось тёмное, ржавое пятно.

Она сделала несколько глубоких, неровных вдохов, пытаясь успокоить бешеный стук сердца и выровнять наконец дыхание. Нужно идти, ещё немного — и её догонят, нельзя оставаться на самом краю леса. Нужно уходить как можно дальше и глубже. Но куда?

Она знала это лесище только по отцовским чертежам и по страшным историям из книг. Здесь водились лешие, кикиморы болотные, волки-оборотни. И ещё — люди. Банды беглых, лихие люди, охотники за головами. Княжна в дорогих, хоть и изорванных одеждах, одна в ночном лесу, станет для них лакомой добычей.

Но даже лютые разбойники и навьи твари пугали её меньше, чем участь Кощеевой невесты. Возвращаться нельзя. Если она хочет жить свободно, не подчиняясь ничьей воле.

В памяти вдруг всплыло старое правило из «Летописца»: «В незнаемом лесу ищи текучую воду. Ручей не оставит в чащобе на съедение духам». Эта мысль заставила её шевелиться. Она осторожно выползла из своего убежища на четвереньках, сжимая зубы от вспыхнувшей в ладонях боли.

Она прислушалась. Сквозь шум в собственных ушах ей почудился слабый, едва уловимый звук — тихий шорох бегущей воды где-то справа.

Она ползла на звук, шаг за шагом, пока тело не согрелось и не появились крохотные силы встать. То и дело опираясь на стволы, пошатываясь из стороны в сторону, она продиралась сквозь бурелом и колючий кустарник. Тонкая шёлковая рубаха под платьем быстро промокла от пота и ночной влаги и теперь ледяной плёнкой прилипла к телу. Подол её цеплялся за каждый сучок, рвался о коряги. Дорогие сапожки из мягкой кожи быстро превратились в две ледяные, налитые водой колодки. Только опашень хоть как-то спасал от пронизывающего ветра, пробивавшегося сквозь деревья.

Она шла долго — время в лесу потеряло смысл. Звук воды стал громче, и вот показался мелкий, каменистый ручей. Лес вокруг него слегка редел, позволяя слабому свету луны пробиться сквозь кроны. После непроглядной темноты чащи эта полянка казалась яркой как день. Она было с жадностью припала к ручью, но прежде сунула палец и капнула туда из горшочка щепотку оставшейся соли — «на очищение». Потом пила, захлёбываясь, ледяную, до зубной боли, воду. Даже голод немного утих.

На противоположном берегу ручья виднелась небольшая прогалина, а на ней — тёмный, бесформенный холм. Присмотревшись, Весняна поняла — это старая, заброшенная охотничья землянка. Скорее всего, бортничья, для летнего проживания. Крыша провалилась, стены покосились, но это хоть какое-то укрытие.

Она перешла ручей по скользким, обледеневшим камням, едва не упав несколько раз, и подошла к избушке. Дверь, вернее, её остатки, висели на одной петле. Внутри пахло плесенью, мышами и пеплом — кто-то тут был не так давно. Может, те же охотники. А может, и не охотники.

Но выбора не было. Она втиснулась внутрь, не имея сил сдвинуть старую дверь. Темнота внутри — хоть глаз выколи. На ощупь она нашла глиняный, холодный очаг в центре, а рядом — кучу сухого хвороста и бересты, оставленную заботливыми прошлыми гостями. Вот теперь пригодились кресало и кремень из узелка.

Её обожжённые в золе руки плохо слушались, пальцы дрожали. Она сыпала искру на клочок сухого трута, раздувала его слабым дыханием. Раз, другой, третий… Наконец появился крошечный тлеющий уголёк. Она, затаив дыхание, перенесла его в кучку бересты и сухих сосновых иголок. Задрожал первый, робкий язычок пламени, и вскоре огонь разгорелся, осветив жалкое внутреннее убранство низкой избушки: полатей не было, лишь грубо сколоченный стол и такие же лавки да чёрные от сажи стены.

Тепло было самым желанным, самым прекрасным чувством на свете. Весняна сбросила промокший опашень и, дрожа, разделась до рубахи, повесив платье на жерди у огня сушиться. Сложила возле роскошные украшения: золотый пояс, венец, наручи, и сняла плат, позволив косе свободно лежать на грязном полу. Сапоги стаскивались с околевших ног с огромным трудом. Ступни под чулками оказались белыми, почти синими от холода, с множеством ссадин и царапин.

Она села как можно ближе к огню, закутавшись в слегка подсушенный опашень. Но голод не давал покоя, живот сводило, и к горлу подступала тошнота. Обед Весняна пропустила в знак протеста отцу, да и к завтраку почти не притронулась, а колдовство забрало последние силы. Она порылась в своём узелке. Кроме кресала там нашлись две черствеющих, но ещё мягких лепёшки и горсточка сушёных ягод. Пища скудная, но она съела всё — медленно, смакуя каждую крошку, запивая водой из ручья, которую принесла в забытом у землянки полугнилом туеске.

Постепенно дрожь утихла, вернулась ватная слабость, но засыпать было страшно. Нужно думать, что делать дальше. Куда идти? Она, княжна, умеющая читать древние тексты, прясть да вышивать магические узоры, не знала простейших вещей: как ловить рыбу, как ставить силки на дичь, как отличить съедобный корень от ядовитого. Её знания были бесполезны здесь, в лесу.

Чем поможет её Ярь?

Она посмотрела на огонь. На его живой, постоянно меняющийся язык. Её учили, что «живая пряжа» могла рождаться не только из собственной души, но и из природы, ведь всё на земле создано богами и во всём их сила, а Ярь — их дар. Но когда она просила научить прясть из нитей огня, волхв Квасимир только отечески похлопывал её по голове: “Не торопись, княжна, Ярь — не просто колдовство, она из жизни рождается. Неумело истратишь — срок жизни сократишь.”

И до сих пор дар, за который её восхваляли, за который умерла матушка, оставался для неё почти неизведанным. И теперь она знала почему — он лишь залог мира и всегда предназначался для Кощея. Но это была часть неё, сама её суть, и Весняна не могла возненавидеть эту силу.

А значит, надо учиться чувствовать её как тогда, в светлице, но теперь — через тепло и любовь, через живое и божественное.

Она протянула к огню дрожащую руку. Просто подержала ладонь рядом, чувствуя жар. Закрыла глаза, попыталась унять остатки страха, отчаяния и гнева. Вместо этого она начала вспоминать простое тепло печи в светлице, запах печёных яблок, который шёл из поварни по осени, мягкий свет лампады на её столе, когда она читала. Что-то простое, греющее изнутри, тянущееся из её души к пальцам. Тонкое, золотистое, послушное. Как луч солнца, пойманный в кулак.

Она открыла глаза: между ладонью и пламенем дрожала тончайшая, светящаяся жарким золотом нить. Она была тёплой на ощупь, почти невесомой.

Весняна осторожно перехватила её другой рукой, наматывая на пальцы, словно на веретено. Это была настоящая, живая пряжа, рождённая из кострового огня и её воспоминаний — не такая сокрушительная, как та, что вырвалась из ярости у двери, но и не несущая погибели. Что можно сотворить с этим крохотным лоскутком?

Княжна посмотрела на свои исцарапанные, окоченевшие ступни. Идея пришла сама собой. Ей нужен не сложный оберег, а простое спасение от хлада. Весняна принялась бережно водить золотым кончиком над онемевшей кожей. Сила не ткалась и не вязалась — она ложилась невесомой паутиной, прилипая к телу и укрывая его согревающим слоем. Покалывание медленно уступило приятному теплу. Это был простейший бытовой узор — «Теплец», только вышитый на этот раз не на холсте, а прямо по плоти.

Работа заняла у неё, может, половину часа она не знала, время слилось в один миг, одновременно бесконечный и краткий. Когда она закончила, её ноги, всё ещё в ссадинах, больше не мёрзли. Силы, потраченные на простое узорное плетение, были ничтожны по сравнению с диким выбросом в тереме. Ей не полегчало, но и хуже не стало.

Она перевела взгляд на свое промокшее платье, висевшее у огня. Что, если попробовать вышить «Теплец» на ткани? Сплести Ярь с обычной ниткой. Она стащила одежу с жерди на колени.

На внутренней стороне, у ворота, шов слегка разошелся. Весняна распорола его сильнее и вытянула золотые волокна – жалко, но такие роскошные одежды носить в лесу и опасно, и глупо. Потом снова вызвала из огня тонкую струйку «теплой» пряжи и осторожно начала сплетать.

Это давалось куда тяжелее. Весняна чувствовала, как напрягается разум, пока два разных вещества — осязаемое и ярское — пытаются срастись, стать единым целым. Но пальцы, привыкшие к многодневному рукоделию, двигались сами, послушно завязывая узелки и сплетая косу.

Наконец у неё в руках оказалась короткая, напитанная силой нить. Одна сторона её была обычным шёлком, другая — светилась слабым золотистым светом. Инструментов для рукоделия не было, и Весняна использовала свои тяжёлые ножницы: острым концом лезвия проделала дырочки в подкладке опашня у груди, а после пальцами протянула сквозь них пряжу. Она вывела простой знак — колесо, символ солнца и жизни.

А когда закончила и накинула тёплое сукно на высохшую рубаху, то сразу почувствовала разницу. От груди по всему телу разлилось слабое, но ощутимое тепло. Как будто она прижала к себе маленькую печку. Ей даже показалось, что гул в голове стал тише, а изнуряющая усталость немного отступила.

Она подбросила в очаг ещё хвороста, устроилась поудобнее на полу, поплотнее закутавшись в меховой опашень. Спать по-прежнему было страшно — лес вокруг дышал звуками: скрипели вековые стволы, шуршала палая листва, а издалека доносился протяжный вой — волка или кого похуже. Но теперь у неё были тепло и надежда. Она смогла выжить в эту ночь и научилась прясть из самой Яри настоящую защиту.

Княжна беззвучно возносила благодарности богам и навским тварям за то, что в сторожа к её дверям не приставили воеводу Тугара.

Волхв и вполовину не был так силён — четыре удара выдержало дерево, а Тугар-богатырь снёс бы всё с одного замаха. Вспомнилась и его ученица — Стояна Горча, дорогая молочная сестра, что сейчас несла службу на дальней заставе. Уж два лета прошло, как они не виделись. Последнюю весть гонец доставил ещё в начале ревун-месяца; тогда сестра предупреждала, что ответа ждать нескоро — на рубежах неспокойно. Приближалась зима, и степные кочевники вновь готовились к набегам на дальние земли княжества.

«Теперь уж вряд ли свидимся», — с горечью и тоской подумала Весняна, глядя на танцующее пламя. Веки слипались, но мрачные думы о будущем не давали забыться. Ей нужно найти дорогу к людям, но так, чтобы не попасть к княжеским гридням или в лапы разбойников. Нужно отыскать место, где её никто не узнает. Где-то далеко на рубежах или вовсе за ними, а для этого надобны описание путей, надёжный проводник, еда, прочное платье и сухая обувь...

Но первая, самая страшная ступень пройдена. Она на свободе, и назад дороги нет. И где-то там, в тёмной чаще, возможно, уже идет по её следам тот самый страж с угрюмым, холодным взглядом. Волхв-чуровец. Человек, для которого её поимка — лишь очередной договор.

Весняна потуже обернулась в сукно, положив под голову узелок с нехитрыми пожитками. Завтра будет новый день, а пока пусть горит огонь. Пусть согревает её самодельный оберег. И пусть духи леса, если они есть, видят, что она — не просто испуганная беглянка. Она — Весняна Всеславна. И у неё есть дар, который теперь принадлежит только ей, а не княжеству, роду или Кощею.

С этой мыслью, под вой ветра в прогнивших стенах и треск прогорающих сосновых иголок, она наконец сомкнула глаза. Ночь, холодная и бесконечная, продолжалась.

Урма — тёмный, глухой, дремучий хвойный лес или заболоченная тайга