Кольцо половецкого хана

© Александрова Н. Н., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Мужчина в дорогом итальянском костюме въехал на подземную парковку бизнес-центра, доехал до того места, где обычно ставил свой «Мерседес», заглушил мотор.

Он взял с заднего сиденья портфель с документами, вышел из машины и направился к лифту.

Нажал кнопку.

Кабина подъехала, дверцы плавно открылись.

Мужчина вошел в кабину, бросил привычный взгляд в зеркало, как обычно, увидел в нем холеного, респектабельного, значительного, уверенного в себе человека, подлинного хозяина жизни, поправил немного сбившийся узел галстука и протянул руку к кнопке пятого этажа, но в это время снаружи послышались торопливо приближающиеся шаги и озабоченный голос:

– Подождите меня, пожалуйста!

Мужчина опустил руку.

Есть такая поговорка – ничто не стоит так дешево и не ценится так дорого, как вежливость. Кажется, так. Или наоборот? Не важно. В конце концов, почему не подождать человека, если это ровным счетом ничего не стоит?

Тот вошел в кабину и проговорил:

– Спасибо, что подождали!

Мужчина в дорогом костюме мысленно отметил, что, хотя незнакомец явно спешил, он совсем не запыхался, и взглянул на него.

И невольно вздрогнул.

Незнакомец был худощавый, среднего роста и неопределенного возраста, с очень бледным лицом и редеющими, гладко прилизанными, иссиня-черными волосами. Глаза его были полуприкрыты тяжелыми веками, как у старой черепахи. Из-под этих черепашьих век проглядывали желтоватые белки.

Казалось бы, самая обычная, заурядная внешность, увидишь такого в толпе – не обратишь на него внимания и не вспомнишь через несколько минут…

Однако от этого незнакомца веяло каким-то страшным, неживым холодом. Не здоровым, бодрящим морозцем зимнего леса, а знобящим холодом мертвецкой.

Дверцы лифта закрылись с неприятным звуком, как будто лязгнули железные челюсти какого-то механического монстра.

Мужчина в дорогом костюме постарался отбросить неприятные ощущения и снова потянулся к кнопке:

– Вам какой этаж?

Незнакомец молчал.

– Вам какой? Мне – пятый, если вы выше…

– Нет, – невпопад ответил незнакомец.

– Что – нет? Вам ниже?

– Нет, вам не пятый. Вам туда же, куда мне.

– Что?! – Мужчина в дорогом костюме удивленно поднял брови. – Что значит – не на пятый? Мне как раз на пятый…

Он хотел уже нажать на нужную кнопку, но в это время незнакомец поднял свои тяжелые черепашьи веки и пристально взглянул на собеседника.

Мужчина в дорогом костюме застыл, так и не дотронувшись до заветной кнопки.

Бесцветные, пронзительные и в то же время равнодушные глаза незнакомца смотрели прямо в его душу, исходящий из них ледяной холод парализовал мужчину.

Уверенность в себе растаяла, как последний снег под лучами весеннего солнца.

Незнакомец тем временем сам потянулся к щитку с кнопками, но нажал не кнопку одного из этажей, а какую-то особенную, неприметную кнопку, расположенную в стороне от остальных.

Мотор загудел, лифт заскользил вверх.

Незнакомец облизнул узкие бесцветные губы и процедил:

– Разговор имеется.

– Ка… какой разговор? – испуганно пролепетал мужчина.

– Сейчас узнаешь.

Лифт остановился. Дверцы открылись.

Мужчина в дорогом костюме метнулся наружу, чтобы не оставаться один на один с этим странным и страшным созданием…

Но снаружи было какое-то небольшое пустое помещение без окон и дверей, часть которого занимали непонятные механизмы. Видимо, это был двигатель лифта.

Мужчина затравленно огляделся.

Незнакомец неторопливо вышел из кабины.

Двери с голодным лязгом закрылись, отрезав всякую надежду на спасение.

– Что вам от меня нужно? – жалким, дрожащим голосом проговорил мужчина. От его прежней самоуверенности не осталось и следа. – Деньги? У меня при себе не так много, но я могу…

– Нет.

– А что же тогда?

– Для начала – ты, кажется, забыл, за какую команду играешь.

– Что? О чем это вы?

– Ты отлично знаешь, о чем.

– Ах, вы о…

– Именно!

– Но я ничего не сделал… я только прощупывал почву… анализировал варианты…

– Вот именно. Как раз этого не стоило делать.

– Я не собираюсь ничего менять…

– Разумеется, не собираешься. Но вот что… я люблю играть. И мы с тобой сейчас поиграем.

– Поиграем? Во что?

– В детскую игру. Ты ее наверняка знаешь. Камень-ножницы-бумага… ведь знаешь?

– Ко… конечно, знаю.

– Вот и отлично!

Незнакомец раздвинул узкие бесцветные губы в некое подобие улыбки и произнес:

– Раз… два… три!

Камень? Ножницы? Бумага? Что выбрать?

Мужчина в дорогом костюме поспешно выбросил вперед правую руку, сжатую в кулак.

Камень…

Ему казалось, что кулак, то есть камень – это сильно, надежно…

Но незнакомец выбросил раскрытую ладонь…

Бумага!

– Ты проиграл! – проговорил он удовлетворенно.

И тут же в его руке возник нож с длинным и узким остро заточенным лезвием. Кажется, он выскользнул из рукава.

– Не… не надо! – проблеял некогда самоуверенный мужчина.

– Надо! – отрезал незнакомец и повторил:

– Надо уметь проигрывать!

– Арсений, я дома! – Лёля плечом толкнула дверь квартиры. – Помоги мне!

Ответом ей была тишина, причем она сразу поняла, что тишина эта настоящая, что Арсений не сидит с наушниками и не спит, накрыв голову подушкой. Его нет дома.

Ну что ж, так даже лучше, она успеет приготовить ужин.

Очень осторожно она поставила на тумбочку в прихожей лоток из фольги, откуда доносились вкусные запахи, потом закрыла дверь, но тут же снова ее открыла, потому что забыла ключи в замке. Точнее, не забыла, а просто рук не хватило. Потому что в руках у нее была собственная сумка, большая и очень тяжелая, там еще документы, которые нужно вечером просмотреть, еще платье, которое она забрала из химчистки по дороге, и еще лоток с мясом.

Дядя Рустам, работавший в небольшом ресторанчике рядом с ее домом, отчего-то хорошо к ней относился. Не иначе, соседка Лидия Макаровна тут подсуетилась. Она еще с бабушкой дружила, и ее, Лёлю, опекала. Бодрая такая старушенция, несмотря на более чем солидный возраст. Знает весь район – и не только жильцов, а и хозяев маленьких магазинчиков, ресторанов и мастерских.

Ресторан у дяди Рустама небольшой, и ходят к нему чаще свои – его соотечественники. Но днем любая публика бывает – просто поесть вкусно и не так чтобы дорого. Только им с Арсением днем некогда, на работе они оба, это сегодня он сказал, что дома работать будет, что-то у них там в офисе случилось, не то потоп, не то света нет…

Лёля правильно рассчитала: если Арсений дома весь день пробудет, то всю еду в холодильнике подъест, так что вечером ужин надо будет сделать вкусный и плотный. А когда его готовить, если она вон только в седьмом часу с работы явилась. Вот дядя Рустам выручает.

Лёля сняла сапоги, повесила пальто в шкаф в прихожей и взялась за лоток. Пахнуло пряностями. В лотке лежали четыре куска мяса: уже вымоченные, отбитые, все что надо туда положено, только на сковородку бросить и жарить пять минут с каждой стороны.

– Не передержи только! – заклинает всегда дядя Рустам.

А уж картошки сварить и салат настрогать она и сама сумеет, для этого особые способности не нужны.

Она сунулась в ящик для овощей: он был пуст. Ладно, тогда рис. Но где же Арсений? Куда он делся-то? Проголодался и пошел в соседнее кафе хоть кусок пиццы съесть? Мужчины, они ведь терпеть ничего не могут – ни голод, ни жажду, ни боль хоть небольшую. Вот зуб у него болел три дня… Что тут было! Конец света!

Лёля вернулась в прихожую за сумкой, где лежал мобильник. И только тут заметила на пуфике пакет. Пакет был фирменный, из обувной мастерской, которая называлась «У Петровича».

То есть на вывеске значилось просто «Ремонт обуви «Башмачок», но весь район хорошо знал Петровича. Немолодой такой седоватый мужичок, руки большие, пальцы толстые, как сардельки, но этими пальцами он умело выполнял самую тонкую работу.

Лёля отдала ему туфли, потому что каблук что-то шатался. И нужны они были непременно к завтрашнему вечеру, вот и платье тоже к нему подходящее.

Завтра у нее встреча бывших одноклассников, договорились собраться в ресторане. Оттого и поручила она Арсению забрать туфли из починки, все равно, мол, ты дома целый день будешь находиться…

Не подвел, сходил в мастерскую, но где же он сам-то?

Она нашла в сумке мобильник, нашла контакт и собиралась уже звонить, но тут увидела, что ее ждут несколько сообщений. Машинально нажала на одно… это оказалось от Арсения.

– Ну, где ж ты… – проговорила Лёля и машинально прочитала сообщение вслух:

«Я ухожу. Я больше не могу так жить. Мы с тобой разные люди, мы никогда не сойдемся во взглядах, дальше будет только хуже, так что я решил оборвать все прямо сейчас.

Промедление для меня смерти подобно. Прощай, это навсегда».

И все, ни обращения, ни подписи. Написал – как отрезал.

– Ну надо же! – Лёля вздохнула. – С чего это он вдруг?

Собственно, она не очень расстроилась, потому что такое уже бывало. Пару раз он уходил с такими же громкими заявлениями, потом возвращался. Еще несколько раз грозился уйти, кричал, топал ногами…

Скандал устроить она ему тогда не позволила, еще не хватало, чтобы соседи все слышали.

Квартира у нее самая обычная, стены тонкие…

Обычно выдерживал он без нее месяца два, а то и меньше. Потом писал сообщения, потом звонил, потом оставлял под дверью букеты цветов, потом она разрешала ему прийти.

Он долго топтался у двери, прятал глаза, но она-то видела, что он уже настроился вернуться, что ему с ней лучше, чем без нее. И что его неуверенность и виноватый вид – это все наносное, несерьезное, на самом деле он уверен, что она его примет обратно и все у них будет по-прежнему…

Она – самостоятельная, состоявшаяся женщина, много работает, живет в собственной квартире, нет у нее детей от первого брака, а также бедных родственников. Кроме того, она интересная, образованная, ее не стыдно показать друзьям или привести, к примеру, на корпоративную вечеринку. А что старше его, Арсения, на пять лет, так кто теперь считает такие вещи…

Лёля прекрасно знает, что удовлетворяет его во всех отношениях, включая, разумеется, постель. А что он за эти три года, что они вместе, дергался и срывался пару раз, так это обычные капризы молодого парня, который сам не знает, чего хочет.

Хотя какой уж он парень, тридцатник ему стукнуло в прошлом месяце…

Отметили они тогда хорошо, на несколько дней съездили за город, как раз теплые дни последние были.

Лёля осознала, что стоит посреди прихожей и пустыми глазами смотрит в экран мобильника.

Значит, опять он за старое принялся.

Она оставила мобильник и пошла в спальню, заглянув мимоходом в гостиную. В квартире было две комнаты, и гостиную Арсений приспособил под свой, как он говорил, рабочий кабинет. Сейчас в комнате был обычный беспорядок, только на столе отсутствовал компьютер.

Так, значит, ушел. Вот в спальне было хуже. Все вещи из шкафа были выворочены на кровать с незастеленным покрывалом. Ее белье валялось на полу, мятая одежда свисала с вешалок.

Тут Лёля почувствовала, что спокойствие ей изменило.

– Скотина! – выдохнула она, поднимая с пола свой деловой пиджак. Вчера в офис в нем ходила (к начальнику инвесторы приезжали), а сегодня он только на помойку годится!

Она усмехнулась про себя: явно не нарочно Арсений это сделал, просто в спешке искал свои вещи. Но она такого прощать не собирается. Два раза он уходил, а сейчас, значит, третий. Ну что ж, бог троицу любит, так, может, уже хватит?

Она потому так спокойно воспринимала его уходы, что… в общем-то, если честно, то любви особой между ними не было. И никаких далеко идущих планов она на Арсения никогда не строила. И вовсе не потому, что он младше ее на пять лет. Просто она не собиралась выходить замуж; оттого и съехались они с Арсением, что посчитала она его в этом смысле неопасным. Ему жениться точно рано, а ей вообще не нужно, так что вполне они подходят друг другу.

Но так по-свински уйти…

Три года они вместе, так неужели не заслужила она хоть разговора нормального? Ведь прекрасно Арсений знает, что удерживать его она бы не стала. Или потом снова вернется?..

Нет уж, хватит с нее. Надоело! Черт, еще мясо это, вот что с ним делать? Самой ей столько не съесть, да и вообще не хочется.

Она вышла из спальни, чтобы не смотреть на это безобразие. Ничего, потом разберется со всем.

Платье в чехле она повесила пока в прихожей. Это на завтра. Под руку попался еще пакет с туфлями. Лёля хотела и его убрать в шкаф, но что-то ей показалось подозрительным.

Она потрясла пакет, он был слишком тяжелым.

– Ну вот, еще и это! – вздохнула она, разворачивая пакет. – Так я и знала! Черт знает что!

Вместо ее почти новых «лодочек» вишневого цвета с высоченными каблуками в пакете лежали… это ужас что такое! Коричневые уроды на толстой подошве с тупыми носами и квадратными каблуками! Да в таких только коровам на ферме хвосты крутить!

Надо же, попросила забрать из мастерской туфли, а он и этого не сумел. Принес что-то невообразимое! И как только умудрился, ведь она же ему квитанцию оставила. А Петрович дядька обстоятельный, обязательно все проверит, у него полный порядок.

И что теперь делать? Платье такого фасона, что к нему обязательно нужен высокий каблук. Туфли у нее, конечно, найдутся, но все не то… Нет, надо идти в мастерскую прямо сейчас, немедленно, может, ее туфли еще не забрали… с Петровичем она и без квитанции разберется, они сто лет знакомы.

Лёля вышла из подъезда, свернула во двор. На улице давно стемнело, так что во дворе не было никого из соседей, все уже по домам сидели. Отчего-то эта мысль ее успокоила: значит, не надо будет общаться. А вдруг кто-то видел, как Арсений выходил с вещами?

Судя по количеству одежды, ему как минимум два больших чемодана понадобились.

Во дворе, в дальнем углу, находился подвальчик, где хозяйничал Петрович. Все близко.

Единственный неприятный момент заключался в том, что нужно было пройти мимо другого подвала, с которым у Лёли были связаны неприятные воспоминания.

Более чем неприятные…

Квартира, где живет сейчас Лёля, раньше была бабушкина, и Лёля в детстве, да и в юности жила здесь.

Отца Лёля не знала, что-то такое говорили родственники или соседи, что он не то погиб в аварии до ее рождения, не то уехал далеко-далеко… в общем, потом ей это надоело, тем более что бабушка никогда ничего про отца не говорила. Да Лёля и не спрашивала, им с бабушкой и так было о чем поговорить.

Бабушка работала в библиотеке, Лёля ходила в садик, потому что мать все время куда-то уезжала. То в очередную долгосрочную командировку, то в отпуск, то меняла работу, и никак нельзя было взять больничный, когда ребенок болел, или были у нее очень важные дела, так что прийти на праздник в детский сад или даже проводить дочку первый раз в первый класс было никак нельзя.

Все это делала бабушка. Сидела с Лёлей, когда та болела, выводила буквы, которые не получались. С чтением было все нормально, читать Лёля научилась еще до пяти лет. И то сказать, как же иначе, когда в библиотеке много времени проводила…

Бабушка за Лёлей присматривала по мере сил, но она была одна, как говорится, за все, да еще и немолодая. Поэтому иногда Лёлю выпускали гулять во двор без взрослых (а где их взять-то, когда в наличии одна бабушка).

Двор почти закрытый, кругом свои соседи, все друг друга хорошо знают.

И вот как-то утром в выходной бабушка выпустила Лёлю погулять пораньше, пока сама одевалась, да еще кто-то не вовремя по телефону позвонил.

Когда маленькая Лёля вышла в пустой еще по утреннему времени двор, то увидела красивую рыже-белую кошку.

– Киса, киса! – позвала она и попыталась догнать кошку, чтобы погладить ее.

Кошке, видимо, не понравились ее намерения, у нее были совсем другие планы, и она удрала от девочки в этот самый подвал…

Кошка была очень красивая, и Лёля, несмотря на строгий запрет бабушки, оглянулась по сторонам, опасливо спустилась на несколько ступенек, и вдруг увидела там что-то очень страшное.

Это был мертвый человек…

То есть поняла она это только потом, когда подошла поближе и осмелилась тронуть скорченное тело за плечо. Зачем она это сделала, сама до сих пор не понимает, как и не смогла объяснить ни бабушке, ни соседям, ни приехавшим потом людям из полиции.

Но полиция была позже, а тогда от легкого толчка ребенка пяти лет тело сползло по ступенькам, перевернулось, и Лёля увидела серое застывшее лицо, а под телом – лужу чего-то красного. И кошка, рыже-белая кошка сидела на нижней ступеньке, как раз над лужей, и лапы ее были в этом красном.

Как потом сказал доктор, кошка спасла Лёлину психику. Все могло кончиться гораздо хуже, ребенок мог застыть в ступоре, и вывести потом девочку из этого состояния было бы трудно без последствий.

Увидев же кошкины лапы в крови, Лёля с жутким визгом бросилась прочь. Она налетела на соседа с собакой, потом одна девушка вышла на пробежку, наконец, крупная старуха с первого этажа громко спросила, что случилось.

Девушка держала трясущуюся Лёлю, пока не подоспела бабушка, ей помогли донести ребенка до квартиры, потому что идти Лёля была не в состоянии.

Приехали полиция и «Скорая», которую вызвали к Лёле. Докторша сделала укол, дала бабушке множество строгих наставлений и жутко наорала на полицейских, которые хотели Лёлю расспросить.

Потом Лёля заснула от укола и проснулась только вечером от громких озабоченных голосов.

Оказалось, бабушка позвонила матери, и та приехала, не то чтобы испугавшись за дочку, но повинуясь бабушкиному зову.

Лёля услышала уже только отголоски скандала. Мать многословно упрекала бабушку за то, что она отпустила девочку одну во двор. Бабушке это надоело, и она тоже не сдержалась и высказала, что ребенок растет не только без отца, но, считай что, и без матери, хотя мать – вот она, живет в этом же городе, но лишний раз не то что приехать, а и позвонить-то ленится.

Что она, бабушка, далеко не вечна и что ей бы надо отдохнуть и полечиться, но она не может этого себе позволить, потому что на руках у нее маленький ребенок. И работу бросить она тоже не может, потому что денег не хватает.

Лёля захотела пить и позвала бабушку, после чего голоса замолчали.

Утром все было как раньше, матери не было, но она вроде бы прониклась и стала появляться у них чаще.

Лёлю еще долго водили по врачам, те говорили, что ничего страшного, но ей еще долго снилось мертвое лицо с широко открытыми пустыми глазами, голова, повернутая под странным, невозможным углом. И до сих пор она не любила ходить мимо того подвала. Особенно когда на улице темно, как сейчас…

Вот и в этот раз она зябко поежилась, проходя мимо него, и прибавила шагу.

Вот и мастерская Петровича…

К двери мастерской тоже нужно было спуститься на несколько ступенек, и там, над этой дверью, красовалась вывеска «Ремонт обуви «Башмачок».

Вывеска немного выцвела от времени и от питерской погоды, но все и без нее знали, что здесь находится.

Лёля, прижимая к груди пакет с чужими туфлями, осторожно спустилась по выщербленным ступенькам, толкнула дверь и вошла в мастерскую.

Над дверью глухо звякнул колокольчик.

Лёля шагнула вперед – и отчего-то остановилась.

Ей стало вдруг как-то неуютно, по спине пробежал озноб.

Вот еще! Никогда она не замечала за собой таких проявлений неврастении! Правда, сегодня день такой, с утра не задался: с начальником крупно поговорили, потом Арсений подарочек преподнес… Да еще туфли не те, так что есть от чего на нервах быть…

Но, как ни посмотри, в мастерской что-то было не так.

Во-первых, темнота. Помещение едва освещал старый слабый светильник в дальнем углу.

Во-вторых, за деревянной стойкой, до блеска вытертой локтями многочисленных посетителей, не было самого Петровича.

Обычно он сидел там на высоком табурете с дюжиной гвоздиков во рту и починял какой-нибудь ботинок.

Но это еще не странно – ну, вышел человек по обычной житейской надобности.

Странно было другое.

У Петровича в мастерской всегда было включено радио, настроенное на музыкальную станцию. Всегда негромко звучали какие-то популярные песни прошлого века – жизнерадостные, оптимистичные, что-то вроде «Вместе весело шагать»[1]. И сам Петрович подпевал им хрипловатым надтреснутым голосом.

Сейчас же здесь царила глухая настороженная тишина.

Причем тишина эта была какая-то нехорошая, опасная…

Лёля тряхнула головой, попытавшись избавиться от этого неприятного чувства, и окликнула хозяина мастерской:

– Петрович! Петрович, вы здесь?

Ей показалось, что за стойкой раздался какой-то неясный звук, и Лёля осторожно шагнула вперед.

Еще, и еще раз…

Теперь она увидела лежащий на полу ботинок.

Это был непорядок, а непорядка Петрович не любил. Все у него было на своих местах, обувь на стеллажах, документы – в столе, ничего не валялось просто так.

Лёля еще раз окликнула хозяина, на этот раз отчего-то очень тихо:

– Петрович!

И снова ей никто не ответил.

Отчего-то ей захотелось заглянуть за стойку…

Однако чувство это было очень странное: ей и хотелось туда заглянуть, и в то же время было страшно.

Она заранее боялась того, что может там увидеть.

И все же она преодолела этот страх, сделала еще один шаг…

И тут ей показалось, что время сделало петлю и вернулось на тридцать лет назад.

Она снова была маленькой девочкой, которая в погоне за кошкой заглянула в подвал… заглянула за занавес, отделяющий светлую, дневную сторону жизни от другой стороны – темной, страшной.

Лёле показалось, что она снова увидела того же мертвого человека, что тридцать лет назад.

Те же пустые, широко открытые глаза, которые видят то, что недоступно живым. То же серое лицо…

Голова, повернутая под тем же, что тогда, невозможным, неправдоподобным углом…

Это был тот же самый человек, что тридцать лет назад…

И в то же время это был Петрович…

С трудом сбросив с себя кошмар вернувшегося времени, Лёля сделала еще один шаг вперед, наклонилась над мертвым человеком – может быть, ему еще можно чем-то помочь?

На полу под головой Петровича растекалась какая-то темная лужа.

До Лёли не сразу дошло, что это такое, хотя, казалось бы, не пять лет ей сейчас, можно и догадаться. Но…

А потом Лёля увидела, что Петрович улыбается. Улыбается какой-то странной, страшной улыбкой…

Лёля моргнула, вгляделась…

И с ужасом поняла, что то, что она приняла за улыбку, на самом деле было страшной кровавой раной.

Горло Петровича было перерезано от уха до уха. И лужа под его головой – это была кровь… от этой лужи исходил отвратительный сладковатый запах…

Ну да, всё как тридцать лет назад!

Лёля зажала рукой рот, чтобы не закричать. И одновременно – чтобы сдержать приступ тошноты.

Она попятилась…

И тут услышала странный, негромкий звук.

В мастерской кто-то был. Кто-то кроме нее.

Лёля услышала, как под чьими-то тяжелыми, осторожными шагами скрипнул рассохшийся пол.

А потом…

Потом тот жалкий светильник, который освещал мастерскую, неожиданно погас.

То есть его кто-то погасил, и мастерская погрузилась в глубокую, липкую темноту.

Лёля замерла, она превратилась в пресловутый соляной столб…

Потом глаза ее постепенно привыкли к темноте, эта темнота была не совсем полной, ее немного разбавлял свет дворового фонаря, просачивающийся через маленькое подвальное окошко. И в этом жалком подобии света Лёля боковым зрением заметила какую-то тень, скользнувшую у нее за спиной к двери мастерской.

Тень, которая отрезала ей дорогу к бегству.

Лёлю парализовал страх.

Древний, невыносимый страх, унаследованный от далеких предков, которым приходилось выживать среди пещерных медведей и саблезубых тигров.

Но потом она смогла собраться, взять себя в руки, мобилизовать ресурсы организма.

Что делать? Если кричать и звать на помощь – никто не придет. Потому что никто не услышит в подвале-то…

Значит, нужно рассчитывать только на себя. А что она может? Только бежать. Но как?

Дверь была недоступна. Там, перед дверью, таился кто-то страшный…

Но тут Лёля вспомнила, что в мастерскую ведут два входа.

Один, общеизвестный – со двора, через дверь с вывеской.

И еще один – из подвала овощного магазина.

В этот подвал вела неприметная дверь за стойкой Петровича, обычно завешенная вытертым ковриком с изображенным на нем оленем.