- -
- 100%
- +
Люся выскочила из машины, прищемив дверцей полу пальто. К счастью, бомбист вовремя это заметил и не стал резко трогаться с места.
– Осторожней надо быть! – посоветовал он.
Люся посчитала это наглостью и буркнула:
– Мог бы и дверцу открыть!
С мужика тут же слетела вся доброжелательность, он проворчал, что за полтинник в холуи не нанимался, газанул и, несомненно, окатил бы Люсю водой из растаявшей лужи, если бы она не была начеку и вовремя не отскочила.
От резкого прыжка внутри у Люси раздался какой-то треск, и она подумала, что растянула сухожилие. Однако ступать на ногу было не больно, тогда Люся незаметно ощупала под пальто всю себя и убедилась, что ничего не повредила. Существовала вероятность, что просто оторвалась пуговица или, не дай бог, лопнула лямка бюстгальтера, так что Люся, поднимаясь по ступенькам, плавно повела плечами вправо и влево. На первый взгляд все было в порядке, и Люся облегченно вздохнула. Тут она заметила, что охранник за стеклянной дверью смотрит на нее как-то странно, и на всякий случай выше подняла голову, проходя мимо.
– Девушка! – остановил ее голос охранника. – Постойте!
– Что вы хотите? – спросила Люся, как могла холодно.
– Всего лишь взглянуть на ваше приглашение, – ответил охранник.
Люсе послышались в его голосе пренебрежительные нотки, но наглый тип был в своем праве, и она раскрыла сумочку. Разумеется, проклятая сумка выскочила из рук и свалилась на пол, рассыпав все содержимое. Вот именно, не Люся ее уронила, а она сама упала, причем сделала это нарочно. Люся давно уже была уверена, что вещи все делают ей назло, только никому об этом не говорила, даже брату, боясь, что у него лопнет терпение.
Люся нагнулась и начала собирать содержимое сумочки, охранник даже не сделал попытки ей помочь. Открылась дверь, и вошли еще трое опоздавших: пожилой мужчина в шикарном кашемировом пальто, стройная девица в норковой шубке и с ними еще какой-то лохматый тип – верно, художник. Снизу Люсе было видно, какие длинные и стройные у девицы ноги. Троица, жизнерадостно смеясь, проскочила в двери, причем охранник даже и не заикнулся насчет приглашений. Девица ловко миновала Люсину пудреницу, тюбик помады и записную книжку, дядечка в кашемире сказал: «Пардон, мадам!» – а лохматый просто перепрыгнул через Люсю, как при игре в чехарду.
Люсе показалось, что охранник хрюкнул от смеха. Она наконец собрала все мелочи и сунула ему под нос приглашение.
– Вы удовлетворены?
– Проходите, пожалуйста, – вежливо ответил охранник, но в глазах его Люся отметила издевательское выражение.
Разумеется, она опоздала на открытие вернисажа. Странное дело, Люся начала собираться за два часа до начала. То есть час на сборы и час на то, чтобы добраться. Оказалось, однако, что часа на сборы не хватило, потому Люся выскочила из дома за сорок минут до начала, да еще пришлось долго мерзнуть на перекрестке, дожидаясь левака.
Когда она, сняв пальто и наскоро причесавшись, зашла в зал, торжественные речи, посвященные открытию выставки художника Пиворакина, уже закончились. Играла музыка – что-то классическое, занудное и скрипучее, посетители прогуливались по залу, обмениваясь впечатлениями от выставки. В дальнем углу небольшая группа роилась вокруг самого виновника торжества, очень модного художника Пиворакина.
Люся не слишком много понимала в современном искусстве. Приглашение на вернисаж ей достала Ленка. Ленка уже четыре года была подругой ее брата Вадика, и все эти годы не расставалась с мыслью перейти из подруг в жены. По наблюдению Люси, Вадик не слишком хотел перевести Ленку на положение законной жены, поскольку при ее энергии переносить Ленку в больших количествах было довольно-таки трудновато. Но Ленка вбила себе в голову, что для ее замужества существует лишь одно препятствие в лице Люси. То есть как только Люся найдет свое личное счастье и переедет от брата к мужу, Вадику сразу же станет одиноко, и он незамедлительно женится на Ленке.
Однако выдать замуж Люсю оказалось не под силу даже Ленке. Мужчины не слишком Люсей интересовались, совершенно непонятно почему. Вадик, сердясь на сестру, кричал, что Люська – просто фантастическая дура, и этим все сказано. Ленка спорила с ним, утверждая, что ни одного мужчину не оттолкнула еще женская глупость и что внешность у Люси, конечно, тоже оставляет желать лучшего, но все дело в том, чтобы создать правильный имидж. С этой целью Ленка примерно раз в неделю заставляла Люсю полностью менять внешность. Люся носила то пышные кудри, то короткую стрижку, Ленка заставила ее перекраситься в противоестественный темно-бордовый цвет и сильно подводить глаза к вискам. Про одежду лучше вообще не вспоминать: Люся истратила кучу денег на тряпки. Деньги, конечно, приходилось каждый раз просить у брата, потому что Люсина трудовая деятельность тоже шла не так хорошо, как бы хотелось. То есть если ее брали с испытательным сроком, то на второй день после окончания этого самого срока всегда указывали на дверь. Либо же увольняли просто без объяснения причины. Вадик упорно продолжал утверждать, что все дело в Люсиной непроходимой тупости, но сестру жалел и давал деньги на одежду и косметику, хотя и утверждал, что терпение у него скоро лопнет.
Ленка принесла как-то строгий деловой костюм и очки с простыми стеклами в дорогущей итальянской оправе, но узкая юбка сразу же лопнула сзади по шву, а очки Люся вскоре благополучно потеряла. Ленка после того случая надолго опустила руки, но потом как всегда ей пришла в голову новая гениальная идея. Увидев Люсю как-то утром в халате, она заметила, что у нее круглые аппетитные коленки, и заявила, что это – самая Люсина сильная сторона, и тут же привела пример из отечественной классики. Дескать, в романе Гончарова «Обломов» герой обратил внимание на свою жену только из-за того, что у нее были очень красивые округлые локти. Сюжет романа Люся не знала – в детстве над классикой она сладко засыпала, но Ленка слыла девушкой на редкость начитанной, и в этом вопросе с ней было спорить трудно.
Итак, Люсины коленки из просто круглых превратились в «округлые», и началось преображение. Ленка заставила Люсю купить высокие сапоги на каблуках и укоротить все юбки.
– Ноги у тебя вообще-то не очень! – авторитетно заявила она. – Стало быть, нужно выставлять самую выгодную часть, то есть колени, а остальное прикрыть сапогами.
Далее, Ленка пришла к выводу, что, таскаясь в клубы и на молодежные тусовки, Люся вряд ли сможет познакомиться с приличным человеком.
– Ты же знаешь, – говорила она, – брат очень тебя любит и пока не убедится, что твой жених – действительно порядочный обеспеченный человек, ни о какой свадьбе не может быть и речи. Да что там, он даже встречаться тебе с ним не позволит. А где сейчас можно встретить приличного человека? Уж не в ночном клубе, дорогая моя. И не в кабаке. Нужно ходить на выставки, на вернисажи всякие, в филармонию, наконец!..
– В филармонию? – испугалась Люся. – Я этого не вынесу!
– Ничего страшного! – заявила Ленка. – Подумаешь, каких-нибудь два с половиной часа потерпеть классическую музыку! Уж не убудет от тебя!
Начать все же решили с изобразительного искусства. В крайнем случае, если уж совсем станет худо, можно быстренько ретироваться, а посреди концерта незаметно не уйдешь.
И вот Ленка достала приглашение на вернисаж художника Пиворакина. Она сказала, что Пиворакин сейчас безумно модный, так что на открытие выставки соберется весь городской бомонд, а Люсе нужно только неторопливо прогуливаться мимо картин с умным скучающим видом и присматриваться к приличным мужчинам. Как разобрать, какой мужчина приличный, а какой нет, Ленка, к сожалению, не научила.
Первая же увиденная картина потрясла Люсю до глубины души. На ней был изображен какой-то странный агрегат, отдаленно напоминающий электрическую соковарку. Сбоку к соковарке художник пририсовал розовое человеческое ухо, превосходившее по размерам натуральное примерно раз в двадцать. Из уха, как из окна, выглядывала голая по пояс женщина и выбрасывала всякую всячину – ломаные стулья, сгоревший телевизор, розовый абажур от настольной лампы… Картина называлась «Очищение». Люся постояла немного, чтобы справиться с внезапно подступившей тошнотой, и пошла дальше. Ленка всегда говорила, что она слишком впечатлительная. Вовсе незачем представлять себя вылезающей из огромного живого уха, да еще в голом виде!
Дальше пошло легче. Картины были поменьше, с разными изображениями, но главный мотив творчества художника Пиворакина просматривался весьма отчетливо: самая разнообразная бытовая техника. Были тут и стиральная машина, прорастающая зелеными побегами, а также кофеварка, где под струей кофе, как под душем, мылся симпатичный негр в косичках. Люсе очень понравилась картина с обычным чайником. Чайник был очень большой и блестящий, и в его никелированном боку отражался, надо полагать, портрет самого художника в виде фарфоровой сахарницы.
Однако следовало наконец подумать и о себе. Люся решила, что она достаточно уже восхищалась произведениями Пиворакина, и обратила свой взор на посетителей выставки. Музыканты по-прежнему играли что-то дико классическое, публика, тихо переговариваясь, не спеша двигалась по кругу. Между посетителями вернисажа сновали стройные молодые люди с подносами в руках. Официанты были одеты под неувядающую классику – белый верх, черный низ, на подносах тихо звенели бокалы с шампанским. Люся подумала, что неплохо было бы и ей выпить чуточку шампанского, а потом попытаться взять на заметку хотя бы одного приличного мужчину, но официанты, как назло, шустро пробегали мимо, не останавливаясь и не обращая никакого внимания на эффектную молодую женщину, очень удачно выставившую на всеобщее обозрение свои замечательные округлые колени. Впрочем, Люся и не собиралась прельщать официантов. В крайнем случае, можно обойтись и без шампанского, духовное наслаждение важнее. Но это унизительно.
Люся заняла самую выгодную, как она полагала, позицию – чуть в стороне от остальной публики. И наконец такая предусмотрительность начала давать плоды. Люся поймала на себе весьма заинтересованный взгляд того самого лохматого типа, который у двери перескочил через нее, сидящую на корточках. Люся на мгновение задумалась – можно ли считать лохматого приличным человеком и что сказала бы по этому поводу Ленка. Выходило, что никак нельзя, и Ленка скорчила бы пренебрежительную гримасу. Пока Люся думала, лохматый прошел мимо и затерялся в толпе.
Потом на Люсю внимательно поглядел невысокий пожилой дядечка в очках и с бородкой клинышком. Этот-то, несомненно, являлся приличным человеком, но лет ему было по самому скромному счету никак не меньше шестидесяти, так что Люся никак не отреагировала на его взгляд. Определенно, на этом вернисаже был недостаток приличных мужчин подходящего возраста! Люся слегка забеспокоилась, предчувствуя, что Ленка снова назовет ее растяпой и тетехой. Она-де с таким трудом достала приглашение на вернисаж, а Люся снова никого не сумела там подцепить.
В это время Люся поймала на себе взгляд проходящей дамы. Дама опиралась на руку своего спутника и поглядела на Люсины округлые коленки весьма неодобрительно.
«Кошелка старая! – мгновенно завелась Люся. – Думает, понавесила в уши бриллианты, так сразу и похорошела. Тебе бы дома сидеть, внуков воспитывать, а не по вернисажам шляться!»
Однако, когда шедшие следом за дамой две девицы откровенно фыркнули, глядя на Люсю, она забеспокоилась и скосила глаза вниз. В животе у нее тотчас похолодело, потому что случилось самое страшное: на ее прелестной округлой коленке красовалась замечательная круглая дыра! Так вот какой треск слышала Люся, когда выскочила из машины! А она-то думала, что это лопнула бретелька на лифчике…
Люся огляделась по сторонам и с грацией молодого бегемота скакнула в угол. Там, в небольшой нише, стояла скамейка, обитая малиновым бархатом, и висела какая-то забытая картина. Наверное, сам художник Пиворакин не слишком ею дорожил, раз позволил повесить в такое неудобное место.
Люся рассмотрела дыру и попыталась сдвинуть ее набок, чтобы не так бросалась в глаза. Затем достала пудреницу и аккуратно замазала крем-пудрой кожу на коленке. Дырка стала почти незаметна. Переведя дыхание, Люся полюбовалась на свою работу и подняла глаза.
– У вас поразительный вкус, – послышался совсем рядом с ней приятный мужской голос.
В первый момент неизбалованная мужским вниманием Люся не отнесла эту фразу на свой счет, но поблизости больше никого не было. Только она и полноватый улыбающийся мужчина лет сорока.
Мужчина не был красивым. Как уже сказано, он был полноват, не слишком молод, на лбу намечались отчетливые залысины, но его круглое лицо и неспортивная фигура излучали такое доверчивое, уютное, обволакивающее обаяние, что у Люси тревожно и сладко забилось сердце, а на щеках выступили неровные пятна румянца. Несомненно, это был самый приличный мужчина на этом вернисаже. Несомненно также, что Ленка одобрила бы его немедленно и безоговорочно. Люся поняла, что ей привалила удача, ведь этот мужчина сам подошел к ней и завел разговор. Она с нежностью поглядела на приличного мужчину и страстно возжелала, чтобы он стал ее собственностью. Ей захотелось немедленно закутать незнакомца во что-нибудь теплое и увести к себе домой. А там, у себя дома, за плотно закрытыми дверями, окружить его заботой и лаской… У нее накопились такие огромные запасы нерастраченной ласки! Почему-то ей представились их будущие дети, но тут же дети отодвинулись в сторону, а вместо этого Люся вообразила то, что этим детям предшествует. Пятна на щеках стали еще горячее и ярче.
– Нет, все-таки у вас замечательный вкус! – повторил незнакомец. – Безусловно, это лучшая картина на выставке!
Люся проследила за его взглядом. Оказывается, она сидела перед картиной, изображавшей самый обыкновенный электрический тостер. Хотя, конечно, не совсем обыкновенный. У тостера были кривые короткие лапы английского бульдога и маленький, закрученный колечком розовый хвостик. На боку у тостера имелся круглый нахальный глаз, который очень выразительно подмигивал Люсе, как будто говорил ей, что такие обаятельные незнакомцы – вовсе не для нее. Что дурочкам в рваных колготках не светят семейное счастье, забота и ласка, маленькие и большие супружеские радости. Что Люсе так и придется шляться по презентациям и вернисажам в одиночестве или с подругами, такими же нескладными и невезучими, как она, до тех пор, пока она окончательно не состарится… Впрочем, нет у нее никаких подруг, кроме Ленки, которая в отношении Люси преследует свои собственные, сугубо практические цели. Еще у Люси есть брат, который утверждает, что у него скоро лопнет терпение.
– Вы позволите присесть рядом с вами? – церемонно спросил мужчина, и Люся кивнула, громко сглотнув. – Какая глубокая выразительность скрыта в этих ярких, насыщенных цветах! – продолжал симпатичный мужчина. – Сколько экспрессии в эмалевом покрытии тостера! Его кривые лапы говорят о трудном и тернистом пути художника. А этот лихо закрученный хвост, символизирующий бесконечное кружение жизни…
– Люся, – негромко проговорила Люся.
– Что? – переспросил мужчина.
– Меня зовут Люся. А вас?
– Василий, – ответил он, чрезвычайно мило улыбнувшись.
При этом Люся поняла, кого напомнил ей этот мужчина. Он напомнил ей большого пушистого кота, с которым Люся играла в далеком детстве. Того тоже звали Васей. И он тоже был чрезвычайно мил.
Рядом с ними беззвучно появился официант. Интересно, до сих пор официанты упорно не замечали Люсю, а теперь, когда ей улыбнулась удача, – и он тут как тут! Василий ловко выхватил с подноса два бокала, один из них протянул Люсе. Люся одним глотком выпила шампанское, в носу приятно защекотало, и ярко освещенный зал поплыл вокруг, постепенно увеличивая скорость. Люся поняла, что она ни в коем случае не может упустить свой шанс. Нужно немедленно брать инициативу в свои руки. И Ленка посоветовала бы ей то же самое.
– Я согласна, – решительно проговорила Люся.
– На что? – спросил Вася.
Люся хотела сказать, что она согласна абсолютно на все, но вовремя прикусила язык и ограничилась более приличным ответом:
– Куда-нибудь пойти… где-нибудь посидеть, поговорить про искусство… Вы в нем так хорошо разбираетесь, а здесь так скучно…
– Вы правы, – согласился Василий, – здесь становится скучновато. Позвольте предложить вам руку.
Люся совершенно забыла о дыре на колготках. Она всунула свою руку Василию под мышку и поплыла по залу, как по облаку.
Через полчаса они сидели в маленьком уютном кафе на Караванной улице. Василий что-то говорил, но Люся совершенно его не слушала. Она упивалась звуками его бархатного голоса. При этих звуках ей отчего-то снова представлялись маленькие толстенькие дети, удивительно похожие на Василия, и то, что непосредственно ведет к их появлению. Люся часто дышала, высоко вздымая свою бесформенную грудь, и думала, что ни в коем случае не отпустит сегодня Василия. Такую редкостную удачу нужно держать двумя руками.
«Мы не можем ждать милостей от природы, – вспомнила она фразу из школьного учебника, – взять их у нее – наша задача». Конечно, мы не можем ждать милостей, с нашей-то заурядной внешностью и незаурядной невезучестью. И как раз сегодня дома никого не было. Брат уехал по делам и сказал, что вернется только завтра. Ленка без него не заходит, говорит, что у нее своих забот по горло. Приходящая домработница Раиса Сергеевна отпросилась на три дня, чтобы навестить дочь в Выборге. Все складывается очень удачно, прямо как по заказу…
На Люсиных висках выступили бисеринки пота.
Василий довез ее до дома, подвел к дверям, и тогда Люся решительно притянула его к себе и поцеловала сухими горячими губами. Она сама не знала, откуда взялось у нее столько решимости. От Василия пахло чем-то надежным, как доллар, и положительным, как лето в средней полосе.
– Зайдем ко мне, – прошептала она в его ухо.
Охранник Миша проводил их насмешливым и несколько удивленным взглядом. Люсе было уже все равно.
Войдя в квартиру и едва закрыв за собой дверь, она потянулась к Василию, решительно притиснула его к стене и попыталась торопливо расстегнуть мешающие и ненужные пуговицы. Однако Василий осторожно вывернулся и с едва заметным испугом проговорил, что хорошо бы сначала выпить по бокалу вина для создания легкой романтической атмосферы. Люся не возражала. Конечно, нужно все сделать как полагается. То есть так, как описывается в глянцевых журналах, которые Ленка таскала ей пачками, чтобы Люся просматривала их и набиралась передового опыта. Там двое перед тем, как заняться любовью, обязательно пьют охлажденное вино из высоких бокалов.
Люся поспешно прошла в гостиную, достала из бара-холодильника бутылку своего любимого белого бордо. Василий ловко откупорил бутылку и наполнил высокие бокалы. Это выглядело в точности как на картинке в глянцевом журнале. При этом он на долю секунды повернулся к Люсе спиной, но она совершенно не обратила на это внимания. Также не обратила она внимания на несколько странный вкус вина. Она думала только об одном: о том, что сейчас произойдет, непременно произойдет.
Допив вино и элегантным жестом поставив бокал на столик, Люся села на низкий кожаный диван и призывно протянула к Василию руки, как советовали в глянцевом журнале.
– Ну иди ко мне! – проговорила она прерывающимся от волнения голосом. – Иди ко мне, мой котеночек!
Однако Василий не спешил. Он смотрел на нее с осторожным интересом, как будто чего-то ожидая.
– Ну иди же ко мне! – повторила Люся с возрастающей страстью в голосе. – Или я тебе не нравлюсь?
– Нравишься, очень нравишься, – отмахнулся Василий и почему-то озабоченно взглянул на часы. Люся хотела на него обидеться, но комната перед ее глазами стремительно поплыла, веки неожиданно налились свинцом, и глаза сами собой закрылись.
Василий наклонился над спящей женщиной, убедился, что ее сон глубок и крепок, и вздохнул с явным облегчением. Сегодня его отработанная система едва не дала досадный сбой. Обычно Васино обаяние действовало на женщин вполне определенным образом: им невыносимо хотелось выйти за него замуж. Постельные радости при этом отступали на второй план. А эта каракатица неожиданно воспылала страстью и едва его не изнасиловала… Хорошо, что снотворное быстро на нее подействовало.
Он поудобнее уложил ее на диване, прикрыл пледом и вышел в коридор. Остановившись перед закрытой дверью, достал связку отмычек и занялся замком. Замок оказался не из самых сложных, и через несколько минут Вася благополучно вошел в кабинет.
На стенах висело несколько картин в темных резных рамах. В живописи Вася не очень разбирался, а картины – большие, выносить их мимо охраны будет слишком сложно. Приподняв одну из них, он увидел в стене сейф и огорчился: сейф довольно сложный, открыть его он не сможет, это – не его специальность. Васина специальность – скучающие богатые дамочки. Ну да ладно, он пришел сюда не за этим. Если верить наводке, то, ради чего он целый вечер возился с Люсей, должно находиться в письменном столе.
Вася один за другим открыл маленькой универсальной отмычкой ящики антикварного стола. В нижнем лежал альбом с марками. Перелистав страницы альбома, он увидел то, что ему заказывали. Небольшая, невзрачная серая марка без зубчиков. Можно взять только ее, это вполне окупит сегодняшние хлопоты, а вынести марку ничего не стоит. Но Иван Павлович сказал, что и другие марки в этом альбоме стоят приличных денег…
Вася вздохнул. Люся весь вечер ужасно раздражала его, это следовало как-то компенсировать. Так сказать, возмещение морального урона.
Он закрыл альбом, положил на стол. Сафьяновый переплет слишком заметен, он может вызвать нежелательный интерес охранника…
В верхнем ящике стола лежала неприметная темно-коричневая папка. Альбом аккуратно поместился в нее.
«Ну вот, – подумал Вася, задвигая ящики, – дело почти сделано… Иван Павлович обещал за эту марку пятьдесят тысяч, да еще и за остальные заплатит. Можно сказать, день прошел не напрасно».
Напоследок он заглянул в гостиную. Люся спала на диване, свернувшись калачиком, и изредка тихонько всхрапывала. На ее лице играла счастливая, умиротворенная улыбка. Василий заботливо подоткнул плед и тихонько вышел из квартиры.
В городе Санкт-Петербурге наступило самое противное время года – уже не осень, но еще не зима. Собственно, наступило оно повсеместно, но дело в том, что в Петербурге такое время является настоящим стихийным бедствием и продолжается сколь угодно долго. С залива дует мокрый и холодный ветер, небо выкрашено грязно-серой тюремной краской, к тому же на него все время набегают свинцовые тучи, которые проливаются на город грязной водой, как протечка от соседей-алкоголиков. Темнеть начинает очень рано, да и днем-то солнце никогда не выглядывает из-за туч, и кажется, что на улице всегда сумерки.
На мостовых и тротуарах в это время года всегда отвратительная каша из тающего снега и грязи, ибо встретить рано утром на улице работающего дворника так же нереально, как найти потерянный с вечера кошелек. Обыватели же, осмелившиеся сделать дворнику ненавязчивое замечание по поводу качества уборки улиц, вообще чувствуют себя камикадзе, поскольку за такое запросто можно получить метлой в ухо.
Прохожие, с трудом пробирающиеся по скользким улицам, люто ненавидят автомобилистов, которые норовят окатить их грязной водой из лужи на мостовой. Автолюбители же клянут идиотов, которые выскакивают прямо под колеса автомобиля, не понимая, что человек иногда не может вовремя затормозить из-за состояния дорожного покрытия.
Над городом висит стойкий дух всеобщего раздражения. Шоферы в маршрутках нарочно включают погромче свой любимый «Русский шансон», чтобы не слышать просьб остановиться. Мужчины перестают уступать дамам место в трамвае и придерживать двери в метро. Дамы, в свою очередь, норовят острым каблуком наступить на ногу или задеть зонтиком и не извиниться. Дети капризничают и хулиганят. Жены устраивают мужьям внеочередные семейные сцены. Мужья выпивают чаще и больше, чем обычно.
Словом, в это время в городе творится форменный кошмар, который не всегда кончается с наступлением Нового года.
Лоле не приходилось ездить в общественном транспорте, когда правый бок намертво прижат к поручню, в левый вонзился зонтик соседки, колготки рвет замок на чьем-то портфеле, а нос щекочет воротник чьей-то шубы, пахнущий самой натуральной псиной.
Лола была женщина обеспеченная и ездила только на машине. Причем в такую темноту и непогоду она не любила самостоятельно ездить на своем новеньком «Фольксвагене», где сиденья и руль обтянуты красной кожей, в салоне тепло и уютно. Лола предпочитала, чтобы в такие дни ее возил ее компаньон Леня Маркиз. Или кто-нибудь другой.