Хранитель изумрудной печати

– Ты не понимаешь! – закричала Ларка, так что Вере пришлось отодвинуть трубку от уха. – Теперь все совершенно другое! Между нами все, все кончено, не осталось никаких чувств. Я ощущаю себя выжженной пустыней! Внутри один пепел!

– Ну-ну, – забормотала Вера, – что еще за мексиканский сериал…

– Верка, я не могу, просто не могу жить! – вопила Лариса. – У меня внутри как будто все чернилами облито! И эта чернота все поднимается, поднимается, и вот я точно знаю, как только перехлестнет все через край – я умру! Вчера ночью проснулась – думала, сердце разорвется! Не могу больше, не могу!

Вера тогда не на шутку забеспокоилась, велела Ларке брать такси и немедленно приезжать к ней.

Выглядела подружка и правда не блестяще – волосы висят вокруг лица безжизненными прядями, глаза красные, как у кролика, макияжа вовсе нет. И тоска в глазах непритворная.

Выяснилось, что Ларка пьет какое-то лекарство, найденное у матери; от него лучше не стало, а как-то все перед глазами плывет, и ночью не то спишь, не то грезишь.

Вера пришла в настоящий ужас – так недолго вообще свихнуться.

Два выходных дня Лариска валялась на Верином диване, бессмысленно глядя в стену. Вера отменила всех приходящих учеников, но и сама боялась надолго уходить из дома. Потратила она эти дни на то, чтобы отыскать приличного врача по нервным болезням – очень ей не нравилось Ларискино поведение. Уж сколько лет они дружат, со второго класса школы, а никогда она свою подругу такой не видела.

К врачу она потащила Ларку буквально силой. Там их долго мурыжили в кабинете, после чего врач дал довольно обтекаемый ответ, что стресс – это очень серьезно, что ни в коем случае нельзя пускать дело на самотек и загонять эмоции внутрь, что нужно не сопротивляться боли, а выговорить ее всю, и только после этого обязательно стоит сменить обстановку, уехать куда-нибудь хоть на время, и тогда новые впечатления помогут преодолеть последствия стресса.

В общем, ничего нового врач Вере не сообщил, открыл, что называется, Америку из форточки. Во всяком случае, его предписания вовсе не стоили тех денег, что он запросил за прием.

Деньги, кстати, тоже пришлось заплатить Вере. К тому же врач выписал еще какие-то таблетки, тоже очень дорогие.

Последующие несколько вечеров они с Ларкой провели, бесконечно обсуждая эту историю по телефону. Вера все же сумела вытолкать подругу из дома, поскольку ей нужно было работать.

Терапия особо не помогала, а от таблеток у Лариски началось расстройство желудка, так что пришлось прием их прекратить. В конце концов Вера решила, что и правда нужно съездить куда-нибудь к морю, авось поможет. Но Турцию и Черногорию Лариска отмела сразу, равно как и Крым – они, мол, с подлецом Генкой были там не раз и все будет напоминать о нем. И тогда Вера решила, что они поедут на юг Италии.

В турагентстве предложили неделю в отеле неподалеку от Неаполя. Дороговато нынче, конечно, но зато можно поездить по окрестностям, посмотреть на красоты, а не только на пляже неделю валяться. Вера все организовала, заставила Ларку пробежаться по магазинам и купить новый купальник и всякие разные мелочи.

И вот буквально накануне, то есть за два дня, когда она собралась уже укладывать вещи, позвонила Лариска и…

Вера, как только услышала ее голос, сразу поняла, что ничего хорошего из разговора не получится.

Лариска радостно прощебетала, что очень, ну просто очень извиняется, но поехать с Верой она никак, ну просто никак не может, потому что…

– С Генкой помирились? – вздохнула Вера, ведь она так примерно и полагала.

– Ты не представляешь! – захлебывалась Лариска. – Он позвонил, я три раза сбрасывала его номер, потом послала ему сообщение, чтобы он оставил меня в покое, ушел из моей жизни, наконец, что я уезжаю, чтобы забыть его навсегда! – «Дура, говорила же ей, чтобы не вступала с ним ни в какие контакты!» – Он приехал, ломился в дверь, так что соседка… ну ты знаешь, такая, волосы у нее всегда мелким бесом завиты… так вот, она выскочила и орала, что вызовет полицию… В общем, пришлось открыть. Верка, он на коленях полз за мной от самой двери! Сказал, что не уйдет, пока я его не прощу! Он плакал и говорил, что его жизнь без меня напоминает море, полное медуз и каракатиц! Он обещал, что выбросится из окна – прыгнет прямо сейчас!

«Господи, ну взрослая же баба… – с тоской думала Вера, отставив трубку от уха, – двадцать девять лет скоро, неужели совсем не соображает, что несет…»

И только она хотела было прервать Ларискин восторженный лепет и спросить прямо, что же ей-то теперь делать, как на том конце послышались возня и голос Ларискиной матери:

– Дай мне, сейчас я ей все скажу! Ты слушаешь меня, Вера?

– Да, здравствуйте, Эльвира Петровна! – пробормотала Вера.

Ей совершенно не хотелось вступать в беседу с Ларкиной мамашей – та столь многословна, что может заболтать насмерть, а у Веры сейчас совсем не то настроение.

– Вот и слушай! – заговорила Эльвира. – Давно хотела тебя спросить – что ты все вертишься вокруг Ларисы, что ты ей жить не даешь?

– Я? – Вера оторопела от неожиданности. – Эльвира Петровна, что вы такое говорите?

– Я знаю, что говорю! – перебила ее Ларкина мамаша. – Я давно за тобой наблюдаю и теперь скажу прямо: оставь Ларису в покое! Если у тебя не задалась личная жизнь, это не значит, что она должна тратить свое время на то, чтобы отвлечь тебя от неприятностей! У нее-то есть шанс устроить свою судьбу, а ты ей мешаешь!

– Я мешаю?! – Вера слегка очухалась и заговорила, запинаясь, потому что слова с трудом выскакивали из гортани: – Позвольте, но Ларка сама мне позвонила, она была в ужасном состоянии…

– Не преувеличивай, – сухо оборвала Эльвира Петровна, – мало ли, любящие люди поссорились, все в жизни бывает. И если бы ты не раздувала каждый раз из мухи слона и не отговаривала Ларочку от встреч с Геночкой, ничего бы не было.

– Да я вовсе не…

– Вот что, Вера, – в голосе Эльвиры послышалась несвойственная ей раньше твердость, – если ты сама не понимаешь, мой долг матери объяснить тебе положение вещей. Ты очень плохо влияешь на Ларису, твоя органическая неспособность привлекать мужчин понижает ее самооценку. Ей совершенно ни к чему стоять на твоих позициях максимализма!

– Каких позициях? – поразилась Вера.

– Максимализма! Твоя беда в том, что ты ждешь от мужчины слишком многого. В двадцать девять лет ты ждешь принца на белом коне! А такого не бывает! То есть принцы, возможно, и бывают, но они не обращают внимания на некрасивых старых дев тридцати лет!

Ого, а сейчас в голосе Эльвиры слышится несвойственный ей ранее сарказм! И врет ведь нарочно, ей прекрасно известно, что Вере нет еще тридцати, ей всего два месяца назад исполнилось двадцать девять лет! С Лариской и Генкой в кафе ходили, те тогда еще не поругались.

– Вот что я скажу тебе, Вера, – продолжала Эльвира, – уж извини за прямоту, но оставь Ларису в покое! Исчезни из ее жизни! Иначе она никогда замуж не выйдет! Никогда не устроит свою судьбу! Тебе-то, может, такая жизнь нравится, а ей нет. А если тебя одиночество уж очень тяготит, то заведи собачку. Или кошку.

– Спасибо, Эльвира Петровна, за добрый совет! – Вера наконец опомнилась и взяла себя в руки. – Я непременно его учту! А скажите честно, это Лариса вас попросила мне все это сказать или вы по собственному почину… – Ответом ей были короткие гудки. – Черт! – крикнула Вера и бросила трубку на пол. – Нет, ну какое свинство!

Она походила по комнате, обхватив себя руками, и через некоторое время смогла немного успокоиться.

Нет, ну как вам это нравится? Она, видите ли, мешает Лариске устроить личную жизнь! Слова-то какие, прямо как из милицейского протокола.

Говоря проще, по словам этой заразы Эльвиры, Вера сбивает Лариску с толку – та видит, что Вера живет одна, и считает, что так правильно. Да нет же, Эльвира небось думает, что Вера настраивает Ларку против этого мерзавца Генки, потому что самой завидно: у подружки, мол, кто-то есть, а у нее никого, так вот надо так сделать, чтобы у Ларки тоже никого не было.

Но это же вопиющая ложь! Ларка сама позвонила, когда была в невменяемом состоянии. Когда они с Генкой не в ссоре, Вера с ними и не видится совсем, потому что ей Генка не нравится. Противный он, глаза наглые, и все посмеивается, а еще норовит то ущипнуть, то шлепнуть. Причем исключительно из вредности, потому что как-то в подпитии высказал Вере, что такие, как она, его совершенно не интересуют. Гонору много, а толку мало. Сама, мол, чувырла, отворотясь не наглядеться, а из себя недотрогу строит.

Хотела Вера тогда ему по морде двинуть, да постеснялась скандал в публичном месте устраивать. А потом сделала вид, что забыла про это. Генка-то небось и правда забыл, потому что здорово пьяный был тогда. А Вера старалась с Лариской без него общаться. И тогда, на день рождения, позвала ее одну. Думала, посидят в кафе, поболтают. Большую компанию звать не собиралась, да, откровенно говоря, и нету у нее столько друзей. Из подруг осталась одна Лариска, со школы дружили. А теперь, похоже, дружба врозь…

Нет, ну наглость какая со стороны этой Эльвиры Петровны! Ведь Лариска сама навязалась Вере со своими проблемами! Два дня у нее провалялась, Вере пришлось всех учеников отменить! А денежки, между прочим, ей не лишние. Тем более что за врача и лекарства Вера нехилую сумму отдала. За то и получила по полной программе. И надо же, вроде бы мамаша у Ларки – женщина весьма недалекая, заполошная и болтливая, а тут – нате вам, изложила все как по писаному! Откуда только что взялось!

Но вот еще вопрос – что теперь делать с путевкой?

Небось если вернуть, то не примут, а если примут, то денег и половину назад не получишь. Всего-то два дня осталось до вылета…

Ох, ну до чего же все они Вере надоели! Проворочавшись полночи без сна, она прикидывала так и этак. И все получалось плохо. Бросить все как есть и забыть эту историю? Жалко денег на путевку. Забрать у Ларки эту чертову путевку и позвать кого-нибудь с собой? На фирме, конечно, все устроят с минимальными потерями, им тоже выгодно, чтобы место не пустовало. Но беда в том, что Вере совершенно не к кому обратиться. И выходит, что мерзкая Ларкина мамаша права: Вера одинока, нет у нее не только близкого мужчины, но и просто друзей-приятелей.

Стоп! Вера вскочила с кровати и высунулась в открытое окно, прикрывшись занавеской. Холодный осенний воздух помог, отрезвил. Она успокоилась, и мысли, которые гнала от себя, ушли. Не совсем, конечно, ушли, просто уплыли в глубину, как рыбы. Вера вернулась в постель и заснула.

А утром, которое, как известно, мудренее вечера, она решила лететь в Неаполь. Не пропадать же из-за Лариски путевке! За нее, между прочим, деньги плачены. Может, кому-то и все равно, а Вера не больно много зарабатывает, для нее эта сумма существенная. К тому же она уже договорилась с учениками, освободила себе неделю, теперь все обратно менять, что ли? И всем объяснять, что она не поехала в отпуск. И все будут спрашивать почему.

Можно, конечно, затаиться и делать вид, что улетела, а телефон отключить. Но потом, когда и правда понадобится в отпуск, уже не отпросишься. Опять же деньги, сколько она потеряет за эту неделю? Нет, надо лететь сейчас. Хорошо, что путевка у Лариски и платила она за нее сама, вот пускай что хочет с ней делает, а Вера ничего не знает. Если спросят в турфирме о Лариске, она только плечами пожмет – какие к ней лично претензии?

Следующие два дня прошли в хлопотах, Вера распрощалась с последними учениками, собрала вещи и рано утром отбыла в аэропорт, оставив ключи соседке Зое Михайловне, которая дружила еще с бабушкой и поэтому взялась Веру опекать. Старушка не была противной, но все же Веру эта опека несколько тяготила. Но иногда, вот как в данном случае, полезно было иметь верного человека.

Вера отнесла соседке и два цветка, оставшиеся от бабушки, – столетник и толстянку. Квартира была на первом этаже, летом свет загораживали кусты и деревья, так что выживали только неприхотливые суккуленты. Вера хранила цветы в память о бабушке, та же Зоя Михайловна передала ей эту просьбу. А потом привыкла к ним. Цветы чувствовали себя неплохо, Зоя говорила, что бабушка присматривает за ними сверху.

В аэропорту было, как всегда, шумно и многолюдно. Вера без труда нашла нужный рейс, билеты у нее были на руках, а в турфирме сказали, что их представитель появится только в Неаполе, до Италии, мол, сами долетите.

В самолете Вера нашла свое место, села, убрав куртку наверх, и услышала:

– Какие люди!

На место рядом с ней плюхнулся невысокий, рыхловатый и неряшливый мужичок самого непрезентабельного вида.

– Вы не ошиблись? – спросила она с тайной надеждой. – Это ваше место?

– Разумеется, вот! – Он потряс посадочным талоном. – Семнадцать В, как раз мое. Так что давай знакомиться, я – Арсений.

Так-так, значит, Вере, как обычно, повезло с соседом, привяжется теперь на всю дорогу.

– В Неаполь летишь, – он не спросил, а констатировал факт, – по путевке, я знаю.

Поскольку прямого вопроса в его словах не было, Вера сочла за лучшее промолчать. Мужичок, ожидая, наверное, с ее стороны ахов и охов, откуда он знает и как догадался, разочарованно вздохнул. Затем снова приободрился и оглядел Веру пристально, наклонив голову, как будто оценивая.

Она хотела прямо спросить, с чего это он так уставился, но снова промолчала. А противный тип, устроившись на сиденье, хмыкнул, и выражение лица у него было – мол, ничего особенного, но что делать, выбирать не приходится.

– Тебя Верой зовут, я знаю, – сказал он, и тогда Вера наконец догадалась.

Значит, Лариска все-таки сумела пристроить путевку, и вместо нее будет вот этот козел. Причем небось и рассказала все про Веру. И этот… как его… Арсений считает теперь своим долгом держаться с ней как с давней знакомой, то есть по-хамски.

– Простите… – послышался рядом неуверенный голос, – вы не могли бы поменяться со мной местами? Тут через проход моя знакомая, мы случайно встретились… Мое место в конце салона, а она не может летать сзади, там душно.

Вера подняла голову. На Арсения смотрел немолодой мужчина с бородкой.

– Нет, я не хочу назад! – резко сказал Арсений. – Что возле туалета-то маяться…

– Я с вами поменяюсь! – неожиданно для себя сказала Вера. – Раз уж вам так нужно…

И поскорее встала, не глядя на Арсения. Тот вынужден был ее пропустить. Женщина через проход благодарила ее от души, а мужчина улыбнулся, отчего помолодел на несколько лет. Так-то он был приличного возраста и опирался на трость.

Вера подхватила свои вещи и ушла в конец салона. Место рядом с ней было свободно. Она села и закрыла глаза, чтобы не видеть шаставших туда-сюда стюардесс.

Самолет вырулил на взлет, разогнался и оторвался от земли. Вера, выслушав инструктаж стюардессы и напутствие командира корабля, собиралась заснуть. Она ужасно устала за последние несколько дней и пообещала себе, что эту неделю будет просто отдыхать. Но сон не шел, вместо него в голове крутились мысли; как же так получилось, что она, Вера, оказалась совершенно одна в целом мире. Одна, хотя вокруг множество людей. А у нее нет никого, совершенно никого: ни мужа, ни любовника, ни близкого друга, ни родителей, ни братьев-сестер, ни подруг. Была одна подруга, да получается, что и ее теперь не станет…

За два дня до сентябрьских ид, в год консульства Луция Корнелия Непота и Квинта Клавдия Цедиция, а проще говоря, в шестьсот восьмидесятом году от основания Рима, Большой цирк был полон зрителей. Больше ста тысяч человек сидели на скамьях в ожидании боя гладиаторов. Больше ста тысяч человек предвкушали это варварское кровавое зрелище.

Лучшие места на скамьях цирка занимали римские патриции и всадники со своими клиентами, знатные матроны и богатые вольноотпущенники, откупщики и менялы, маститые купцы и знатные иностранцы, приехавшие в Вечный город со всех концов мира. Эти места заранее занимали для богатых и знатных зрителей цирковые жучки – нищие бездельники и пройдохи, которые этим ремеслом зарабатывали на жизнь, приходя в цирк задолго до представления и потом уступая свои места за два-три сестерция.

Но и те, у кого не было лишних денег, ничуть не расстраивались по этому поводу. Пусть их места были не так удобны, но и они могли насладиться кровавым зрелищем, зрелищем чужого страдания и смерти.