Легенда о «Ночном дозоре»

Лидия Александровна на секунду прикрыла глаза.

Конечно, это был непорядок, так делать не полагалось, но от бесконечно перемещающихся, перемешивающихся, мелькающих перед ней человеческих лиц у нее начала кружиться голова.

Сегодня в Эрмитаже было немыслимое столпотворение, особенно здесь, где ей пришлось дежурить, – в Николаевском зале.

Еще бы, у них открылась выставка одной картины – и какой картины! Едва ли не самого знаменитого полотна в Европе, прославленного «Ночного дозора» Рембрандта!

Это была настоящая сенсация!

«Ночной дозор», ни разу не покидавший амстердамского Рийксмузеума, неожиданно совершил грандиозный тур по нескольким городам Европы. Так решено было отметить четырехсотлетний юбилей его создателя, Рембрандта Харменса ван Рейна. Мадрид, Флоренция, Прага и, наконец, Санкт-Петербург…

Понятно, что сегодня, в первый день экспозиции, в музее не протолкнуться.

Лидия Александровна открыла глаза.

Мелькание человеческих лиц становилось почти непереносимым.

Из ровного, монотонного гула приглушенных голосов выделялся голос дамы-экскурсовода:

– Название «Ночной дозор» закрепилось за этим шедевром Рембрандта только из-за того, что в течение многих лет картина покрывалась копотью от камина в зале заседаний военной корпорации Амстердама. В действительности дело на картине происходит днем, и первоначально она должна была называться «Отправление в дозор отряда стражников во главе с капитаном Франсом Баннингом Коком и лейтенантом Виллемом ван Рейтенбюрхом». Только после реставрации, выполненной в 1889 году, проявился первоначальный цвет картины и стал понятен замысел Рембрандта…

Служительница потерла виски, повертела головой. Ей неожиданно стало тяжело дышать, воздух музейного зала сделался густым и плотным, как болотная тина.

В углу зала стоял парень из музейной охраны, он лениво посматривал на толпу и время от времени что-то говорил в черную коробку переговорного устройства.

Лидия Александровна постаралась взбодриться, взять себя в руки.

Мальчик лет восьми чересчур близко подошел к картине, и служительница строго прикрикнула на него.

Дурнота не проходила, и к ней добавилось неприятное чувство, что сейчас что-то произойдет.

У нее не бывало прежде никаких предчувствий, воспитанная в строгом материализме женщина относилась ко всякой мистике неодобрительно и сейчас постаралась отбросить это недостойное ощущение.

Для верности она достала из кармана пузырек с лекарством, вытряхнула на ладонь маленький белый шарик и положила его под язык…

И в эту секунду произошло то, чего она больше всего боялась, то, что иногда она видела во сне.

Из беспокойного моря человеческих лиц выделилось одно – белое, как гипсовая маска, с бездонными черными зрачками, расширенными, как два окна во тьму.

Не сразу Лидия Александровна поняла, что лицо это – женское.

Она почувствовала только, что дурное предчувствие сейчас станет реальностью.

Нужно было что-то делать, как-то предотвратить надвигающийся кошмар, но на нее вдруг словно навалилась бесконечная свинцовая тяжесть. Она не могла шевельнуться, не могла отвести взгляда от белого безумного лица…

Страшные сны Лидии Александровны становились реальностью.

Она часто слышала от старых сотрудников музея о том, как двадцать лет назад, в 1985 году, маньяк пронес в зал Рембрандта склянку с кислотой и нож. Он спросил служительниц, какая из картин самая ценная в зале, и ничего не подозревающие женщины указали ему на «Данаю».

Маньяк подскочил к картине, выплеснул на нее кислоту и нанес холсту, как живому человеку, несколько ударов ножом.

Лидия Александровна представляла себе чувства тех сотрудниц, на чьих глазах произошла та давняя трагедия, представляла, что они должны были испытывать, глядя, как на их глазах погибает мировой шедевр…

И вот сейчас то же самое происходит с ней!

Женщина с неподвижным белым лицом вырвалась из толпы и шагнула к картине.

Шарик лекарства под языком начал делать свое дело, Лидия Александровна вздохнула и словно сбросила с себя заклятье. Она закричала и бросилась наперерез маньячке.

В руке незнакомки мелькнуло что-то узкое, блестящее.

К крику служительницы присоединились десятки голосов, но испуганные посетители шарахнулись в стороны, расчищая путь преступнице. Только Лидия Александровна двигалась ей наперерез.

Из угла зала побежал плечистый парень в черном костюме, но он был еще слишком далеко.

Лидия Александровна споткнулась, но устояла на ногах.

Преступница налетела на нее, попыталась оттолкнуть, взмахнула рукой с ножом. Она дотянулась до картины, вонзила нож в холст…

Но как раз в эту секунду охранник подбежал к ней, заломил руку за спину и что-то истошно закричал в свой переговорник…

Трель телефонного звонка раскатилась по комнате на тысячи маленьких колокольчиков, подобно ртути из разбившегося градусника. Телефон звонил раз, другой, третий, однако человек, сладко спавший на широкой деревянной кровати, даже не пошевелился. Тогда крошечные колокольчики снова собрались в один большой звонок, как ртуть собирается в шарик под веником хозяйки, и он зазвенел с удвоенной силой. Человек пошевелился, закрыл голову подушкой и затих. Но звонок проникал всюду, так что через некоторое время из-под подушки раздался полный муки стон, который совершенно не разжалобил проклятый аппарат. Наконец послышался обреченный вздох, и одеяло зашевелилось. Но вместо человеческой руки показалась рыжая пушистая кошачья лапа. Лапа поиграла когтями, потом показалась вторая, а после – совершенно разбойничья усатая морда. Кот внимательно оглядел комнату, недовольно покосился на истерически трезвонивший телефон, распушил усы и вылез на поверхность. Кровать была широкой, так что хватило места улечься на спину и подрыгать в воздухе всеми лапами. Человек под одеялом недовольно хрюкнул и закутался поплотнее. Телефон не умолкал, хоть тембр звонка изменился – похоже, аппарат сорвал голос. Кот перевернулся на живот и стал точить когти об одеяло.

– Василий, прекрати немедленно! – тотчас раздался сердитый окрик, и хозяин сел на кровати.

Не открывая глаз, он нашел аппарат и поднес трубку к уху, причем в перевернутом состоянии. Из трубки послышался панический женский голос. Мужчина потряс растрепанной головой, осознал неудобство и перевернул трубку.

– Дмитрий Алексеевич, голубчик! – едва ли не рыдала женщина. – Скорее приезжайте.

– Да что случилось, Агнесса Игоревна? – известный реставратор и эксперт Эрмитажа Дмитрий Старыгин с трудом узнал знакомый голос.

– Беда! Беда! – вскрикнула женщина.

– Кто-то умер? – спросонья ляпнул Старыгин.

– Зарезали! – бухнула женщина, которой, надо полагать, надоело выбирать выражения. – Картину зарезали! Рембрандта!

– Господи помилуй! – Старыгин выпрыгнул из кровати, мимоходом пнув кота, который с увлечением продолжал драть одеяло.

В волнении он совершенно забыл, что только в пять утра добрался домой из аэропорта, что был в командировке три недели, что теперь ему полагается отпуск и что он собирался использовать этот отпуск для работы над книгой. Управившись в ванной за десять минут, он поглядел в зеркало на проступившую седоватую щетину и махнул рукой – не до того сейчас. Что-то подсказывало ему, что медлить никак нельзя. Уже полностью одетый, он вернулся от двери и насыпал в кошачью миску сухого корма. Кот Василий, однако, к миске не подошел, поглядел презрительно и вышел из кухни, на прощанье брезгливо дрыгнув лапой, как будто вступил в лужу.

– Дмитрий Алексеевич, дорогой вы мой, на вас смотрит вся Европа! – говорила высокая сухощавая женщина с тщательно уложенными седыми волосами. – В буквальном смысле вся Европа! И даже весь мир!

Главная хранительница отдела голландской живописи молитвенно сложила руки.

Она никак не могла примириться с тем, что это произошло.

Великое полотно Рембрандта находилось в ее ведении.

Она считала это событие огромной удачей, вершиной своей музейной карьеры, надеялась написать серьезную научную статью или даже монографию об этой великой картине – и неожиданно удача превратилась в кошмар, в несчастье, в катастрофу.

Ну почему, почему маньячка с ножом набросилась на холст именно здесь, в Эрмитаже? Почему это не случилось где-нибудь в другом месте, по пути европейского турне картины – в Прадо, или в Уффици, или в картинной галерее Пражского Града… Нет, эта сумасшедшая не нашла ничего лучшего, как сделать это в Петербурге…

Дмитрий Алексеевич Старыгин отступил на несколько шагов и осмотрел повреждение холста.

– Не так уж страшно, Агнесса Игоревна, – проговорил реставратор, – один короткий разрез, с аккуратными краями. Вот тут внизу, как раз между сапогами лейтенанта. Я постараюсь сделать это за два-три дня. Будет незаметно…

– Только не торопитесь! – Седая дама округлила рот. – Ведь после вашей работы картину осмотрят эксперты страховой компании, чтобы оценить величину ущерба и размер страховки… поэтому важна не быстрота, но тщательность работы!

– Вы ведь знаете, что на эту картину уже дважды покушались, – продолжал Старыгин, внимательно осматривая края разреза, – в 1915 году некий сапожник, оставшийся без работы, вырезал кусок из правого сапога лейтенанта ван Рейтенбюрха, а в 1975 году бывший школьный учитель набросился на картину с хлебным ножом и нанес капитану Баннингу Коку и тому же лейтенанту Рейтенбюрху дюжину ран…

За разговором он придвинул к огромному станку, на который было натянуто полотно, передвижной прибор для ультразвукового исследования и склонился над его экраном.

Реставратор замолчал.

Он молчал еще несколько минут, и это молчание становилось все более напряженным, все более тягостным. Воздух в комнате словно наэлектризовался.

– В чем дело, Дмитрий? – Хранительница почувствовала его волнение и шагнула ближе. – Что-то не так?

– Не так. – Старыгин отступил в сторону, вынул из брючного кармана белоснежный платок и вытер пальцы. – Очень даже не так… Взгляните сами…

В это время дверь комнаты распахнулась, и в нее колобочком вкатился кругленький седенький старичок с младенчески розовым лицом и длинными, лихо закрученными усами. Он взволнованно сжимал маленькие ручки, на его лице было выражение радостного предвкушения, какое бывает у детей накануне праздника.

– Где она, Анечка? Дайте мне на нее взглянуть!

– Иван Филаретович! – хранительница повернулась к вошедшему. – Позвонили бы заранее, я встретила бы вас…

Иван Филаретович Крестовоздвиженский, занимавший пост главного хранителя голландской живописи до нее, был для Агнессы Игоревны высочайшим авторитетом.

– Что ты, Анечка, – он ласково улыбнулся и достал круглые очки в металлической оправе, – я вполне еще могу самостоятельно перемещаться… тем более в такой день… самый счастливый день моей жизни… день, когда я увижу эту картину…

Воздев очки на нос, старичок подкатился к картине, потом отступил назад, чтобы окинуть ее взглядом, и снова приблизился.

– Очаровательно, – проговорил он наконец с некоторым разочарованием в голосе. – Очень хорошая копия! Но где же подлинный Рембрандт?

– Копия? – как эхо повторила Агнесса Игоревна. – Почему копия? Это подлинник…

– Нет, – оборвал ее Старыгин. – Я как раз хотел вам показать…

– Нет, Анечка, это копия! – запальчиво воскликнул Иван Филаретович. – И ты должна была это сразу узнать!

Хранительница переводила взгляд с одного собеседника на другого, ничего не понимая.

– Барабан, Анечка, барабан! – Старичок подкатился к правому краю картины, туда, где из-за обреза холста, как из-за театральной кулисы, выглядывал барабанщик. – Барабан не прострелен!

– Боже мой! – Дама прижала руки к щекам. – Как же я не обратила внимания…

– Посмотрите сюда! – привлек ее внимание Старыгин.

Агнесса Игоревна склонилась над экраном ультразвукового сканера, увеличила резкость…

– Что это? – Она отстранилась, совершенно растерянная. – Под этими красками…

– Под копией «Дозора» другая картина, – проговорил реставратор, сдвигая раму сканера.

Агнесса Игоревна едва ли не без чувств упала на стул.

– Но это же катастрофа! – прошептала она и смертельно побледнела. – Это же скандал мирового масштаба!

В дверь постучали, и вошел представитель пресс-службы Эрмитажа.

– Что мне сказать журналистам? – осведомился он. – Уже толпа набежала и телефоны обрывают!

Агнесса Игоревна прижала руки к горлу, как будто ей не хватало воздуха.

– Что, все так плохо? – испугался вошедший и сделал шаг ближе к картине.

Старыгин мигом втиснул свое крупное тело между ним и картиной, так чтобы ничего нельзя было рассмотреть.

– Пока не говорите журналистам ничего определенного, – твердо сказал он, – размеры повреждения уточняются.

Выпроводив опасного гостя за дверь, он велел Агнессе Игоревне взять себя в руки и немедленно обращаться к самому высокому начальству.

– Да, Анечка, теперь это уже не нашего ума дело, – подал голос Иван Филаретович.

В ожидании начальства Старыгин не терял времени даром. Через несколько минут он повернулся к искусствоведам и сообщил:

– Явно какой-то мифологический сюжет. Точнее скажу позже.

– Но холст…

– Холст семнадцатого века, – подтвердил Старыгин недоговоренную мысль. – Поэтому сначала и не обратили внимания…

– Боже мой! – Агнесса Игоревна снова побледнела и опустилась на стул. – Что же это… как же… что же теперь будет…

– Что будет – трудно сказать, – отозвался реставратор. – Я не Нострадамус. А вот что было – можно предположить: кто-то взял холст соответствующего времени и подходящего размера и выполнил на этом холсте приличную копию «Дозора».

На некоторое время в комнате воцарилась тишина.

– «Прощание Гектора с Андромахой», – сообщил Старыгин через короткое время. – Если, конечно, я не ошибаюсь…

– Не ошибаетесь, голубчик, – подтвердил Иван Филаретович, который до сих пор безмолвно стоял за спиной реставратора. – Херман ван Свеневельт, современник Рембрандта. А вот где она хранится, то есть хранилась, – не скажу, запамятовал… склероз, знаете ли!

– Не кокетничайте, Иван Филаретович! – усмехнулась Агнесса Игоревна. – Не можете же вы помнить все обо всех голландцах семнадцатого века!

– Раньше помнил! – горестно вздохнул старичок.

– Не беда! – Старыгин отошел к столу с компьютером. – На что существует Интернет?

Он включил компьютер, дождался загрузки системы и пощелкал клавишами.

– Не верю во все эти новомодные штучки! – проворчал старый искусствовед. – Специалист должен полагаться на собственные глаза и руки… и на собственную память!

– Тем не менее, иногда это бывает очень полезно! – Старыгин повернулся и сообщил: – По данным Интернета, картина Хермана ван Свеневельта «Прощание Гектора с Андромахой» принадлежала к собранию замка Шварценфельд в Чехии…

– Тамошнего хранителя я знаю! – взволнованно проговорила Агнесса Игоревна. – Мирослав Пешта… надо созвониться с ним…

– Постойте, – прервал ее Старыгин. – Я же сказал, что картинапринадлежала к собранию замка, принадлежала до июня прошлого года, когда она была среди ряда других произведений искусства продана с аукциона…

– Продана! – разочарованно протянула дама.

– Ну да, ряд полотен не самого первого ряда продали с аукциона. Приобрел «Гектора с Андромахой», а также три другие работы голландцев семнадцатого века некий коллекционер русского происхождения, проживающий в Карловых Варах…

Совещание высокого начальства состоялось здесь же, возле картины. Из простых смертных допущены к нему были Агнесса Игоревна и Старыгин, а также бывший сотрудник Иван Филаретович Крестовоздвиженский, которого в суматохе просто не заметили, – так тихо он себя вел. Собственно, суть совещания сводилась к тому, что все случившееся – ужас, кошмар и полная катастрофа. Самое главное – никто не знал, где была подменена картина, одно известно точно – до этого года ее никогда не вывозили из Амстердама, только перевешивали несколько раз. Сначала картина, которая называлась тогда по-другому, висела в здании стрелковой корпорации Амстердама и потемнела там от копоти и даже от прикосновения не слишком чистой одежды многочисленных посетителей, которые курили трубки, жгли коптящие сальные свечи и задевали ее нечищеными латами и мушкетами. От такого безобразного обращения картина потемнела, и потомки посчитали, что рота почетного караула на картине выступает в поход глубокой ночью, что, безусловно, несколько странно и не вписывается в образ жизни богатых амстердамских бюргеров.

А когда в 1715 году картину решили перенести в здание ратуши Амстердама, с ней и вовсе поступили варварски. Стена, где должен был висеть «Ночной дозор», оказалась слишком мала, так что практичные голландцы не придумали ничего лучше, как обрезать картину со всех сторон, да так сильно, что с правой стороны отсекли солидный кусок барабанщика, а с левой вообще исчезли два особенно невезучих персонажа. На этом варвары не остановились и продолжили свое черное дело, обкромсав холст сверху, так что с картины исчез кусок арки, а также урезав снизу полосу сантиметров в двадцать, так что здорово исказились пропорции.

Просто удивительно, каким образом огромная картина (приблизительно три с половиной на четыре с половиной метра), висевшая на виду, не стала добычей завоевателей, ибо времена были в Европе беспокойные – войны, бунты, беспорядки.

Впрочем, был один случай, когда «Ночной дозор» едва не вывезли из Голландии.

Во времена Великой французской революции в 1791 году в Лувре открылся первый публичный музей. Идея принадлежала еще Вольтеру и Дидро – музей должен был стать наглядной «энциклопедией культуры», своеобразным аналогом созданной французскими просветителями Энциклопедии. Так что Робеспьер и его соратники воплотили мечту классиков в жизнь.

Сначала они свозили в музей картины и скульптуры, реквизированные у местных «врагов народа» – французского короля и аристократов, но когда французская армия вторглась в Европу, Конвент подписал указ о том, чтобы забирать предметы искусства в странах, захваченных революционной Францией.

Однако искусство, принадлежащее народу, то есть муниципальную собственность, эмиссары Робеспьера не трогали. Таким образом и уцелел «Ночной дозор», который висел в ратуше, то есть принадлежал гражданам города Амстердама.

Однако после того, как картину перенесли в Амстердамский государственный музей, или Рийксмузеум, к ней относились бережно, лелеяли ее и гордились.

Перед тем как отправить бесценное произведение в тур по городам Европы, страховая компания произвела тщательную экспертизу и застраховала «Ночной дозор» на баснословную сумму в тридцать миллионов евро. Так что можно с уверенностью считать, что до отъезда с картиной было все в порядке.

Сейчас дирекция Эрмитажа срочно связалась со страховой компанией. Широкому кругу людей пока решили не объявлять о несчастье. Это же только просочится в прессу информация, сразу же Эрмитаж начнут осаждать случайные, просто любопытные люди.

Старыгин отправился писать официальное заключение о подделке, нужно было заполнить множество бумаг, а по дороге решил побеседовать с Лидией Александровной, той самой героической сотрудницей, которая дежурила в тот день в Николаевском зале и сумела остановить неизвестную женщину.

Проходя длинными служебными коридорами, Старыгин задумался, отчего все-таки так случилось. Отчего та женщина бросилась именно к этой картине Рембрандта?

Все тот же пресловутый комплекс Герострата? Стремление любым, пусть даже преступным, способом войти в историю? Или были у нее какие-то свои особые причины?

Он знал, что преступницу быстро схватили и увели из зала. Посетителей попросили выйти как можно быстрее, зал закрыли. Пока хлопотали над картиной, начальник службы безопасности Эрмитажа Легов допрашивал преступницу. Она ничего вразумительного не говорила, только трясла головой и стучала зубами. Вызвали врача, испугавшись, что охранник схватил ее слишком сильно и повредил женщине что-нибудь жизненно важное при задержании. Врач наскоро осмотрел ее, сделал успокоительный укол. Женщина перестала трястись, глянула не то чтобы осмысленно, но не так дико, и заговорила. Впрочем, ничего интересного не сказала, даже имени своего не назвала, только твердила, чтоони велели ей уничтожить картину. На вопрос, кто такие они, женщина не дала вразумительного ответа, снова начала трясти головой, как будто отгоняла невидимых мух.

Старыгин вспомнил, что тот школьный учитель из Амстердама, который повредил картину в 1975 году, тоже утверждал, что ему велели это сделатьони, опять-таки ничего не уточняя. Скорее всего, известная картина просто притягивает сумасшедших.

– Смотри у меня, – мефрау Саския приподнялась на подушках и погрозила пальцем. – Если я только прознаю о твоих шашнях с господином…

На ее бледном от долгой болезни лице выступили мелкие капли пота. Она закусила губу и скривилась от боли.

– Как можно, мефрау! – Гертджи потупилась, как положено порядочной служанке, и попятилась к дверям. – У меня и в мыслях не было такого непотребства…

– Я вижу тебя насквозь! – с трудом выдохнула хозяйка и зашлась изнуряющим кашлем. – Ты спишь и видишь, как бы забраться в его постель! В нашу постель!

– Мне обидно слышать такие слова! – Гертджи сложила полные руки на фартуке и поджала губы. – Я порядочная вдова! Позвольте уйти, мефрау, меня ждет рыбник!

– Иди… – Саския отняла от губ платок с крошечным пятнышком крови, откинулась на подушки и прикрыла глаза в изнеможении. – Иди, но помни мои слова…

Гертджи присела в полупоклоне и выскользнула за дверь.

Чахоточная свинья! Собака на сене! Она уже одной ногой в могиле, а все туда же! Сама несколько месяцев не спит с господином, а он еще молод и полон сил! Нет, мы еще посмотрим, кто будет настоящей хозяйкой в этом доме!

Большой и богатый дом в фешенебельном районе на Сант-Антониесбреестраат очень нравился вдове трубача Гертджи Диркс. Он нравился ей гораздо больше, чем хозяин. После ее покойного мужа, бравого трубача Диркса, мейстер Рембрандт был, честно говоря, мужчина незавидный. С утра до вечера он торчал в своей мансарде, где располагалась мастерская, а если и выходил из дома, так таскался по лавкам старьевщиков и торговцев редкостями, где покупал за немыслимые деньги всякую бесполезную ерунду – старинные одежды, никому не нужные и поеденные молью, дорогие ткани, оружие… якобы все это нужно ему для работы! А когда Гертджи напоминала ему, что рыбнику не платили уже две недели, он только отмахивался, как будто она говорит не заслуживающую внимания ерунду! Если уж говорить прямо, голова его была полна тараканов. Вместо того чтобы угождать богатым заказчикам, рисовать их так, как они пожелают, – кого-то сделать помоложе, кого-то повыше ростом, и уж всех показать во всей красе, бравыми молодцами, как то принято в богатом городе Амстердаме, вместо этого мейстер ван Рейн на последней своей картине учинил форменное безобразие – расставил господ стрелков в неподобающих позах, как будто они не порядочные бюргеры, а бродячие актеришки. К тому же он вырядил их в разные костюмы, вовсе не подходящие важным господам, и вооружил не поймешь как – так что минхейр Баннинг Кок, придя, чтобы посмотреть на то, как подвигается заказанная работа, долго вздыхал и неодобрительно покачивал головой. А это, всем известно, плохой признак.

Господа стрелки – важные, уважаемые в городе люди, каждый из них заплатил по сто гульденов, это очень большие деньги, и за эти деньги они вправе получить то, что пожелают. Если так пойдет и дальше, мейстер Рембрандт не найдет новых заказов!

А ведь говорят, что лет десять назад он был очень популярным художником, у него не было отбоя от заказчиков, и деньги текли к нему рекой… тогда-то он женился на мефрау Саскии, и на ее денежки купил этот замечательный дом…

Гертджи прикрыла глаза и представила, что станет хозяйкой этого дома, важной и уважаемой дамой. Ради этого можно еще немного потерпеть придирки Саскии, ради этого можно ублажать ее муженька со всеми его странностями.

Гертджи спустилась по лестнице, вошла в просторную кухню, где ее поджидал рыбник, почтенный господин Свааммер. Подумать только, ее, вдову трубача, пригласили в этот дом, чтобы ухаживать за детьми, а теперь на ее плечи переложили все хозяйственные заботы!