- -
- 100%
- +
Аплодисменты смолкли, и зрители потянулись в фойе. Кто просто прогуливался, кто обсуждал голоса солистов. Женщины поправляли перед зеркалом прически и ревниво разглядывали наряды знакомых.
Прилично, но несколько старомодно одетый мужчина лет шестидесяти пяти, по обыкновению, направился в театральный буфет.
Дома он практически не употреблял спиртного, считал, что для одинокого человека это прямой путь к алкоголизму, но в театре, особенно в оперном, непременно выпивал бокал шампанского или пятьдесят граммов коньяку. Так сказать, для полноты ощущений.
Вот и сейчас он взял бокал с золотистым напитком и направился к свободному столику.
Однако не успел он пригубить коньяк, как рядом с ним раздался неприятный гнусавый голос:
– Папаша, можно присоседиться?
– Присаживайтесь. – Машинально ответив согласием, пожилой мужчина поднял глаза.
Его сосед выглядел очень странно. То есть, разумеется, на улице или в общественном транспорте он смотрелся бы вполне нормально: короткая стрижка, мясистый загривок, маленькие злые глазки, глядящие исподлобья, кожаная куртка, едва не лопающаяся на широких плечах… такие субъекты сейчас встречаются буквально на каждом шагу, но в оперном театре, на «Тоске», подобный персонаж казался неуместным. Пожилой мужчина невольно отстранился и оглядел соседние столики – нет ли за ними свободного места.
– Что, папаша, не нравлюсь? – Сосед осклабился, сверкнув золотым зубом, и положил на стол тяжелую руку с короткими, поросшими рыжим волосом пальцами. – Не дрейфь, пробьемся!
– Отчего же? – Пожилой мужчина постарался вежливо улыбнуться. – Я хорошо отношусь к современной молодежи… особенно если она тянется к культуре. Вот вы, молодой человек, пришли в театр… значит, вам нравится опера?
– Не особенно… – признался золотозубый. – Честно говоря, папаша, я эту оперу терпеть ненавижу. Вот опер у меня был знакомый, так я бы его просто голыми руками задушил! Редкая сволочь…
– Если позволите, я пойду, – пожилой мужчина начал приподниматься из-за стола, – кажется, уже был первый звонок…
– Не спеши, папаша! – Золотозубый положил руку ему на плечо и с силой придавил. – Ты вон, я гляжу, еще бормотуху свою не выпил! Сиди, расслабляйся…
– Что вы себе позволяете… – Пожилой скосил глаза на короткопалую руку и разглядел на ней лагерные татуировки. Старое сердце тревожно забилось, во рту пересохло. Он взял себя в руки и сильным движением плеча сбросил ладонь уголовника, негромко проговорив: – Остынь, парень! Здесь тебе не дешевый кабак!
– Ага, и не зареченский шалман… – вполголоса отозвался парень, криво улыбнувшись.
– Что? – Перед глазами пожилого мужчины замелькали цветные пятна, в висках застучало.
– Ничего! Сиди, Лабух! Разговор есть!
Ему показалось, что свет в зале померк.
Сорок лет никто не называл его этой кличкой… Он надеялся прожить остаток жизни и больше никогда ее не услышать. И вдруг… как будто приоткрылась дверь в прошлое, и оттуда потянуло холодом. Этот парень… он слишком молод, его тогда и на свете не было…
– Привет тебе от Соленого! – проговорил уголовник вполголоса. – Велел спросить, не забыл ли ты его… его и завмага Пал Палыча…
Не забыл ли он…
Да он скорее забудет самого себя.
Умирать будет – непременно вспомнит тот день…
Это было примерно сорок лет назад, когда он был глупым, молодым и некультурным. Он жил в небольшом старинном городке Зареченске, где были птицефабрика, завод минеральных удобрений, пересыльная тюрьма, извилистая речка Сысойка, в которой все местные пацаны ловили плотву и щурят, две церкви и Дом культуры. Еще в Зареченске по странной иронии судьбы была музыкальная школа. И в эту самую школу отдала его мать. Она работала бухгалтером на птицефабрике и хотела, чтобы ее единственный сын, ее кровиночка, выбрался из нищеты и мрака провинциальной жизни. Почему-то она вообразила, что зареченская музыкальная школа поможет ему в этом.
Музыкальную школу он окончил без большого труда, но учиться дальше не получилось. Для этого у него не было достаточных способностей, а у матери – достаточных связей. Музыкальная школа действительно помогла ему только в одном: он выяснил, что обладает абсолютным слухом. Правда, тогда же он узнал, что абсолютный слух без связей ровным счетом ничего не дает.
В армию его не призвали: кроме абсолютного слуха, у него обнаружилось плоскостопие. Возможно, для этого все же хватило связей его матери.
И в то же время на птицефабрике обнаружилась значительная растрата: мать, стараясь создать единственному сыну приемлемые житейские условия, запустила руку в карман государства. Ее отправили не в свою, зареченскую, тюрьму, а куда-то очень далеко, на восток, в другой конец одной шестой части суши. Ее отправили так далеко, что сын ни разу не воспользовался правом на свидание.
Он очень разозлился на мать. Не на то, что та проворовалась, а на то, что попалась и оставила его в нищете.
Тут-то ему и пригодился абсолютный слух: окончив курсы в областном центре, он стал работать настройщиком. Как ни странно, в их городке многие родители покупали своим детям музыкальные инструменты. Чаще всего – недорогие пианино ленинградской фабрики «Красный Октябрь», но попадались и довоенные немецкие рояли, так что профессия настройщика оказалась довольно востребованной.
Кроме того, время от времени он подрабатывал на свадьбах и похоронах – играл на трубе в составе маленького самодеятельного оркестра, которым руководил старый аккордеонист, преподаватель из музыкальной школы. Тогда-то он и получил среди местной шпаны сомнительную кличку Лабух.
С местной шпаной он сталкивался довольно часто: как-никак они выросли на одних пустырях, в детстве вместе ловили рыбу в речке Сысойке и лазали за яблоками в чужие сады. Теперь все выросли и занимались другими делами, более серьезными, чем кража яблок, но Лабух время от времени играл с прежними приятелями в карты или пил пиво в шалмане, расположенном напротив тюрьмы, где веселая буфетчица Люська иногда наливала в долг.
Понятное дело, там где пиво и карты, нередко случались драки, в которых Лабуху порядком доставалось.
По непонятной причине ему покровительствовал знаменитый вор по кличке Соленый. По слухам, Соленый отслужил несколько лет на флоте, где приобрел шикарную развалистую походку, нехорошую болезнь и несколько специфически морских выражений. Бывший моряк не раз выручал слабосильного Лабуха в драке, пил с ним разбавленное пиво и приговаривал, похлопывая по плечу:
– Умный ты парень, Лабух… больших дел наделаешь, если милиция не остановит. А я умных люблю… сам бы хотел умным быть, да дураком родился!
Как-то в шалмане завязалась серьезная игра.
Лабух, который обычно играл по маленькой, увлекся и неожиданно для себя проиграл огромные по тем временам деньги.
Его противник требовал немедленно рассчитаться, грязно ругался, грозил ножом…
К счастью, вовремя вмешался Соленый. Он специальным матросским приемом выбил у задиры нож и как следует врезал тому, но после взял у безотказной Люськи пару кружек пива и сел рядом с Лабухом за щербатый, прожженный окурками стол.
– Чего ж ты, парень, на такую мель сел? – проговорил он, положив на плечо Лабуху тяжелую руку. – Ты же парень умный, грамотный… знаешь, что нельзя под килевую волну зарываться. Теперь ничего не поделаешь – карточный долг святой, придется отдавать. Я бы и хотел тебе помочь, да не могу. Не по понятиям это…
– Но у меня нет таких денег, Соленый!
– Раньше думать надо было! Где хочешь доставай… – Соленый задумался, и вдруг лицо его посветлело. – Слушай, Лабух, а ведь я знаю, как твоему горю помочь! Ты ведь бываешь в доме у завмага Пал Палыча… ты ведь инструмент ему настраиваешь…
– Ну бываю, и что с того? Он мне ни за что не поможет, тот еще скупердяй! У него копейку-то лишнюю никогда не выпросишь, а тут такие деньги…
– Понятное дело, сам он не поможет. Не тот человек. Но вот если мы с тобой подсуетимся…
Далеко не сразу до Лабуха дошло, что Соленый предлагает ему на пару ограбить квартиру завмага.
В первый момент он испугался, но потом подумал, что Соленый прав, это единственный способ отдать проигрыш. Колебался он недолго – завмаг действительно был редкостным скупердяем, да и Соленый заверил, что все пройдет без шума и пыли.
– Главное дело, что ты у него бываешь, знаешь, где что стоит, где что лежит, кто когда возвращается…
Сперва все действительно шло гладко.
Соленый без проблем открыл дверь, они набили огромный фибровый чемодан вещами – уложили котиковую шубу жены завмага, жакет с горжеткой, несколько отрезов, трофейный фотоаппарат, часы, серебряные ложки.
Соленый возился с замком небольшого дубового шкафчика, на который он имел большие надежды, как вдруг негромко хлопнула входная дверь.
Обернувшись, Лабух увидел в дверях комнаты Пал Палыча.
В руках у завмага была охотничья двустволка – та самая, которая обычно висела на стене возле пианино.
Совершенно некстати в голове у Лабуха всплыла где-то услышанная фраза – ружье, которое висит на стене, когда-то обязательно выстрелит…
Его внезапно обдало холодом, руки задрожали, ноги словно налились свинцом. Он представил, как дробь из обоих стволов разрывает его живот…
К счастью, завмаг смотрел не на него, он смотрел на Соленого, и его палец уже лежал на спусковом крючке…
У самого Лабуха в руке оказался тяжелый медный подсвечник.
Соленый дико выпучил глаза и крикнул ему:
– Бей!
Думать было некогда.
Лабух ударил Пал Палыча подсвечником. Удар пришелся в висок. Завмаг глухо крякнул и завалился на бок, выронив ружье и широко раскинувшись на полу, как будто просто прилег отдохнуть. Его широко открытые глаза, тусклые, как у выброшенной на песок щуки, смотрели куда-то в угол.
– Ты чего, Лабух, сдурел? – неожиданно тонким голосом проговорил Соленый. – Ты ж его убил!
– Но ты же сам сказал – бей!
– Бей, да дело разумей! – отмахнулся вор. – С умом бить надо было, не насмерть… чтоб только сомлел… ты же умный парень, Лабух, а тут такого дурака сморозил! Ну да ладно, нюни распускать после будем, сейчас надо отсюда сваливать!
Тем не менее он вскрыл-таки шкафчик, что-то оттуда выгреб – Лабух не видел что, он вообще ничего не видел, кроме тусклых пустых глаз мертвого завмага.
Послушно, как кукла, он взял чемодан с ворованными вещами и вслед за Соленым ушел из дома. Дотащил чемодан до сарая, на который указал Соленый, и вернулся к себе.
До утра он трясся, не сомкнув глаз, а потом отправился прямиком в шалман.
Там его уже поджидал Соленый.
– Чего, колотит? – Он подмигнул Лабуху. – В первый раз оно завсегда так! Не дрейфь!
Понизив голос, он сообщил, что продал вещи и отдал за Лабуха карточный долг. А также сообщил, что завтра они пойдут брать квартиру заведующего Домом культуры Васильева, у которого Лабух тоже настраивал пианино.
Лабух молча кивнул и отправился на вокзал. Там он сел на поезд «Свердловск – Ленинград», который останавливался в их городе на две минуты, и через сутки уже был в Северной столице.
С тех пор прошло больше сорока лет, и он иногда думал, что все это ему приснилось. Правда, время от времени он видел во сне мертвые глаза завмага и окровавленный подсвечник в своей руке. После такого сна он просыпался весь в поту, с тяжело бьющимся сердцем, поднимался, шел босиком на кухню и долго пил прямо из чайника тепловатую ржавую воду.
Но потом снова засыпал и спал без снов, тяжелым, горьким сном глубоко одинокого человека.
Но вот сегодня прошлое окликнуло его гнусавым голосом молодого уголовника.
– Вижу – не забыл! – ухмыльнулся парень, нагло сверкнув золотым зубом. – Ну и ладушки! Ты только, Лабух, имей в виду – по убийствам нет срока давности! Это я так, на всякий случай, чтоб уж никакого лишнего трепа… Соленый говорил, что ты – мужик умный, толковый, все и так поймешь!
– Жив, значит, старый кровосос? – Пожилой человек обрел наконец дар речи.
– А чё ему сделается-то? Живее всех живых, как говорится! Чтоб не сглазить! – И золотозубый постучал по столу.
– И чего вам от меня надо? – проскрипел бывший Лабух, неожиданно почувствовавший себя ужасно старым.
– Чего нам надо? Известно, чего нам надо. Ты ведь, папаша, как и прежде, настройщиком работаешь?
– Зачем спрашивать, если сам все знаешь…
– Верно – я про тебя все знаю. Знаю, например, что ты в один дом вхож…
– Подожди, – пожилой мужчина поднял руку предостерегающим жестом, – разговор, как я понимаю, будет серьезный, а здесь место ненадежное… лишних ушей много!
Действительно, за соседним столиком сидел лысоватый мужчина средних лет, который то и дело бросал в их сторону заинтересованные взгляды.
– Выйдем на улицу, пройдемся… такие разговоры на свежем воздухе вести сподручнее!
– Что ж ты, папаша, спектакль-то свой не досмотришь? – Золотозубый ухмыльнулся.
– Ничего, дай Бог не последний!
Двое мужчин молча поднялись, вышли из буфета, спустились по широкой мраморной лестнице и покинули здание театра. Пройдя по площади, свернули в тихий сквер.
Свободных скамеек в этот вечерний час не было, но когда они приблизились к одной из них, с нее вскочил высокий, хорошо одетый мужчина лет тридцати. Нервно оглядываясь и что-то вполголоса бормоча, он неровной, прыгающей походкой зашагал по дорожке сквера и неожиданно налетел на другого человека, постарше, в надвинутой на глаза кожаной шляпе.
– Какая у вас публика нервная! – насмешливо проговорил золотозубый, усаживаясь на освободившуюся скамью. – Пугливая!
– У тебя, парень, вид такой – кто хочешь испугается, – отозвался его пожилой спутник.
– Ну что ж, нам же лучше, тут нам никто не помешает… Ну, папаша, значит, так. Вхож ты в один богатый дом…
Метрах в ста от этой скамейки, в дальнем конце аллеи, привлекательная молодая женщина делала одновременно три дела: одной рукой она покачивала голубую коляску, из которой время от времени доносилось негромкое хныканье, в другой руке держала развернутый журнал по садоводству и в то же время слушала музыку из портативного плейера.
Проходивший мимо скамьи интеллигентный старичок с умилением взглянул на эту идиллию и подумал, что не все так плохо с демографией в нашей стране.
Проводив старичка взглядом, молодая мать наклонилась над коляской, словно для того, чтобы проверить своего ребенка. Она откинула краешек одеяльца, но вместо детского личика под ним оказался маленький монитор, на котором был виден другой конец сквера и скамья, на которой только что сидел нервный мужчина.
«Мамаша» увидела, как тот вскочил со скамьи и торопливо зашагал по аллее, увидела, как, словно бы случайно, столкнулся с прохожим в кожаной шляпе…
– Черт! – прошипела женщина. – Встреча сорвалась! Вся подготовка летит к чертовой матери…
Она хотела устремиться вслед за нервным фигурантом, но тот уже покинул сквер, сел в машину и уехал. Да и какой смысл преследовать его, ей нужно было прослушать разговор, для того она и закрепила микрофон на той скамье, где Лопатин должен был встретиться со связным, для того установила миниатюрную камеру, для того сидела здесь полдня, изображая заботливую мамашу… И все провалилось из-за каких-то двоих идиотов, которые не нашли лучшего места для разговора! Теперь шеф устроит ей грандиозный разнос, будет угрожать крайними мерами…
Она бросила злой взгляд на странную парочку – интеллигентный пожилой мужчина и явный бандюган – и невольно прислушалась к их беседе.
В следующую секунду она забыла, для чего пришла в этот сквер. То, о чем говорили эти двое, могло изменить ее жизнь. Могло дать ей свободу, настоящую свободу.
Ресторан «Бунин» на Васильевском острове Петербурга – уютное, респектабельное место, где можно провести тихий вечер с близким человеком, отметить годовщину свадьбы или просто посидеть в кругу старых друзей. Владельцы этого ресторана сумели воссоздать здесь атмосферу дореволюционной русской усадьбы или, скорее, загородной дачи начала прошлого века. Плетеная дачная мебель, белоснежные крахмальные скатерти на столах, вышитые вручную салфетки, темные ореховые буфеты, олеографии на стенах, старинный граммофон с начищенной до блеска медной трубой, клетки, в которых распевают щеглы и канарейки. Кухня вполне соответствует обстановке – простая и вкусная домашняя еда, замечательные рассыпчатые пироги, квасы и морсы, вишневые и смородиновые наливки. Правда, цены здесь достаточно высокие, чтобы отпугнуть случайную публику, но места в этом ресторане никогда не пустуют.
Официантки в «Бунине» все как на подбор – круглолицые, улыбчивые, в длинных светлых платьях, похожие на провинциальных барышень из книг Бунина или Чехова.
В этот вечер угловой столик возле окна занимала приятная пара. Если мужчина выглядел обычным, вполне современным бизнесменом – лет сорока, в хорошо сшитом костюме, очень представительный, с пробивающейся на висках благородной сединой, то его спутница сама казалась словно сошедшей с чеховских страниц. Милое, немного наивное лицо, большие голубые глаза, светлые, аккуратно уложенные волосы, скромный костюм. На вид ей можно было дать лет двадцать пять. Она внимательно слушала своего собеседника, не сводя с него восхищенного взгляда.
Официантка Аллочка, обслуживавшая этот стол, невольно залюбовалась симпатичной парой и потому не сразу заметила новую посетительницу.
Это была женщина лет тридцати – тридцати пяти, хотя, возможно, внешность ее вводила в заблуждение. Яркая, ухоженная брюнетка в дорогом темно-красном платье, подчеркивающем ее эффектную фигуру и немного вульгарную красоту, задержалась в дверях ресторана, окидывая взглядом посетителей.
– Вы заказывали столик? – шагнул навстречу брюнетке метрдотель Павел Васильевич.
– Меня ждут, – ответила та раздраженно, отодвинула метрдотеля в сторону и решительно направилась к угловому столу.
– Мерзавец! – выпалила она, остановившись за спиной у мужчины. – Я сначала не поверила Ксюше! Какой же я была дурой! Я отдала тебе свои лучшие годы – и вот какую благодарность заслужила!
– Что такое? – Мужчина приподнялся, повернулся лицом к брюнетке, и его брови удивленно поползли вверх. – В чем дело? Кто…
– Вот только не надо ломать комедию! – Брюнетка схватила тарелку с салатом и швырнула в лицо изумленного господина. – Мне открыли на тебя глаза! Спасибо, нашлись добрые люди! Просветили! А где ты подцепил эту дешевку, эту бледную немочь, эту шлюху, эту кривоногую каракатицу? На вокзале? Имей в виду – она непременно наградит тебя целым букетом заразных болезней! Всю оставшуюся жизнь ты будешь работать на лекарства!
Милое личико блондинки вытянулось от незаслуженной обиды, на ее бездонных голубых глазах выступили крупные слезы. Взглянув на своего спутника, безуспешно счищающего салат с воротника рубашки и лацканов пиджака, она проговорила дрожащим голосом:
– Сережа, что происходит? Кто эта женщина? Почему она говорит эти ужасные вещи?
Мужчина попытался что-то сказать в свою защиту, но брюнетка перебила его:
– Она еще спрашивает, кто я такая?! Корова! Обезьяна! Выхухоль! Росомаха! Неужели ты воображаешь, что тебе это так просто сойдет с рук? Да я выдеру все твои бесцветные волосенки! Я выцарапаю твои тусклые глазки! Ты у меня узнаешь, как уводить чужих мужчин! Я тебя голой по Невскому пущу!..
Блондинка прижала руки к пылающим щекам, вскочила и стремглав бросилась прочь из зала. Мужчина кинулся за ней. Метрдотель Павел Васильевич спешил на звуки скандала, пытаясь понять, как это он допустил такую возмутительную сцену и как навести во вверенном ему ресторане прежний порядок.
Выскочив на крыльцо, спутник оскорбленной блондинки растерянно огляделся по сторонам. Той и след простыл. Дверь ресторана приоткрылась, оттуда выглянул метрдотель и неприятным подозрительным голосом проговорил:
– Господин хороший, вы сперва счет оплатите, а потом уж можете из ресторана убегать! А то придется охрану позвать…
– Счет? – Мужчина еще раз безнадежно оглядел пустынную улицу и вернулся внутрь. – Конечно, я сейчас все оплачу… вот только разберусь с этой женщиной…
– С какой такой женщиной? – переспросил Павел Васильевич, неотступно следуя за посетителем.
– Ну, с этой брюнеткой, которая устроила скандал… – неуверенно ответил клиент, оглядывая зал.
– С какой такой брюнеткой? – повторил метрдотель.
В самом деле, никакой брюнетки не было, она как сквозь землю провалилась.
Мир и покой спальни был внезапно нарушен жуткими звуками:
– Уй-уй-уй! А-а-а!
Лола зашевелилась во сне и поплотнее закуталась в пуховое одеяло.
Известно, что все люди делятся на жаворонков и сов. Жаворонки – это те, кто без всяких усилий просыпается ранним утром в любую погоду, в солнечную или ненастную. Они бодры и веселы, как те маленькие звонкоголосые птички, именем которых их нарекли завистливые совы, они выскакивают из постели без сожаления, мужчины распевают под душем оперные арии, а женщины-жаворонки даже без всякой косметики свежи по утрам, как майские розы.
Совы же бодрствуют до поздней ночи, а потом спят до полудня. Если, конечно, позволяет образ жизни. Все же сове редко так везет, и в противном случае нет никого несчастнее совы, которая вынуждена подниматься затемно, не открывая слипающихся глаз, тащиться в ванную, напяливать кое-как одежду и ехать на работу в душном транспорте, заполненном такими же хмурыми, невыспавшимися, несчастными людьми.
Еще хуже, когда в семью жаворонков случайно затешется сова. Тогда уж точно ей не будет покоя. Допустим, в выходные: муж вскакивает ни свет ни заря и требует полноценного калорийного завтрака, дети с утра пораньше жаждут поиграть с мамой в шумные подвижные игры, собака оглушительно воет, требуя немедленной прогулки, а то она, собака, за себя не отвечает. Несчастная, одуревшая со сна сова долго трясет головой и скрывается за дверью ванной, чтобы поспать там еще минут двадцать. Но муж стучит в дверь, дети успевают подраться и разбить хрустальную вазу – подарок свекрови, и в завершение воскресного утра несчастную сову ждет потрясающий сюрприз в виде незапланированного прихода этой самой свекрови, которая с порога умудряется вляпаться в лужу (собака ведь предупреждала!).
Лола была стопроцентная, законченная сова, то есть очень любила поспать по утрам.
Любила она поспать зимой, когда на улице темно и морозно, снег пронзительно скрипит под ногами ранних прохожих, и следы их немедленно заметает поземка. В такие дни очень приятно завернуться поплотнее в пуховое одеяло, зачмокать губами и заснуть крепко, без сновидений.
Любила Лола поспать весной, когда воздух свеж и пахнет талой водой и мочеными яблоками. Сон весенним утром нежный и сладкий, как поцелуй младенца.
Любила Лола поспать летом, когда легкий ветерок играет кистями занавесок и маленькие птички жизнерадостно распевают за окном свою звонкую песенку. Летним воскресным утром снятся самые замечательные сны – цветные, многосерийные, с приключениями и непременно с хорошим концом.
И наконец, любила она поспать поздней осенью, когда за окном тоскливо шумит мелкий противный дождь и так приятно ощущать себя в теплой постели. Осенью Лола поворачивалась на правый бочок, подкладывала руку под румяную со сна щеку, как учила когда-то воспитательница в детском садике, и сладко смежала веки. Сон под шум дождя особенно крепок.
Словом, Лола, боевая подруга и соратница Лени Маркова по кличке Маркиз, очень любила поспать. Компаньон к этому ее пристрастию относился неоднозначно. В принципе он был мужчина вполне самостоятельный – мог сам приготовить завтрак и отыскать в шкафу чистую рубашку. Однако бывали случаи, когда Лола была срочно нужна ему по работе. Если уж удавалось уговорить ее на какое-нибудь серьезное дело, то Лола не филонила и не тянула резину – она была послушна и исполнительна. Но вот с подъемом по утрам у Лени с его компаньонкой всегда были проблемы.
Леня Маркиз имел весьма редкую и, можно сказать, вымирающую в наши бурные дни профессию – он был высококлассным мошенником. То есть квалифицированным специалистом по безболезненному отъему у слишком богатых сограждан излишков денежных знаков и прочих материальных ценностей.
Леня обделывал свои не вполне законные дела без лишнего шума и крови, исключительно за счет своей природной хитрости, ума и сообразительности. Леня Маркиз вообще не любил насилия в любых его формах, не любил он также и всяческого принуждения, поэтому предпочитал, чтобы люди сами, совершенно добровольно отдавали ему свои денежки, причем никогда не разорял их до конца. Леня и вообще выбирал для своих элегантных операций если не олигархов, которых на всех, конечно, не напасешься, то людей достаточно богатых – с бедными возни много, а денег в результате получишь с гулькин нос, утверждал он. Лола на такие слова своего компаньона ехидно улыбалась – она-то знала, что Маркизу свойственна некоторая старомодная порядочность в делах, что мошенник он не простой, а благородный, вроде легендарного Робин Гуда, но никогда в этом не признается даже себе.