- -
- 100%
- +
«Мне очень понятны ваши проблемы, дорогая Мария Петровна, – пишет Петя от лица доктора Капитоновой, – два года назад мой муж тоже начал охладевать к исполнению своего супружеского долга, но я не пустила это дело на самотек, а приобрела несколько комплектов очень сексуального французского нижнего белья и записалась на курсы эротического танца при районном Дворце творчества юных. С тех пор моего Антона Антоновича как подменили, и он исполняет супружеские обязанности не реже трех раз в день…»
Со своими рубриками Кап Капыч справляется успешно, но от него требуют еще и эротических рассказов. Это для него оказалось непосильной задачей, и эротическую прозу взвалили на мои хрупкие плечи. Вообще так сложилось, что мной в отделе затыкают все дыры – и в переносном смысле, и в буквальном. Когда в газете неожиданно снимают какой-нибудь материал и на страницах возникает белое пятно, главный звонит Гюрзе, а Гюрза подзывает меня и шипит сквозь зубы:
– У тебя все равно нет никакой работы. Ну-ка набросай по-быстрому двадцать строк по проблемам детской наркомании! Чтобы через сорок минут материал был готов!
И я послушно сажусь за компьютер и выдавливаю из себя двадцать строк, как Антон Павлович Чехов выдавливал из себя раба.
Сегодня в нашем «лягушатнике» все было как обычно, только что-то не видно Мишки Котенкина. Перекинувшись парой слов с Кап Капычем – он напомнил, что за мной эротический рассказ к пятнице, – я раздумывала, как бы половчее поговорить с Гюрзой, когда она сама позвала из кабинета:
– Петухова, зайди ко мне!
Петухова – это я.
Гюрза сидела за столом. Перед ней я с удивлением обнаружила мою отпечатанную статью про центры досуга для пожилых людей. Гюрза безжалостно черкала по ней красным карандашом.
– Не умеешь построить фразу, – шипела она, – чему вас только в университетах учат?
Я мгновенно разозлилась. Именно над этой статьей я работала долго и написала ее хорошо. Тему предложила мне соседка-пенсионерка. Она как раз посещала этот самый центр досуга и рассказала подробно, чем там занимаются старушки. Относительно построения фразы у меня тоже было все в порядке. С этим соглашался не только Мишка Котенкин, но и остальные сотрудники.
Я заглянула Гюрзе через плечо. Она правила текст, и я вовсе не уверена, что он от этого стал лучше. Но попробуй поспорить с начальством, все на тебя попадет! К тому же нужно было уйти пораньше… И я смолчала.
Гюрза, которая ожидала возражений, слегка удивилась и подняла на меня глаза. Я стояла, вытянув руки по швам и вылупившись на нее, как новобранец.
– Что ты молчишь?
– Если хотите, я переделаю или новую напишу! – гаркнула я.
– Ну ладно, – смягчилась Гюрза, – не нужно переделывать, вот тут исправить, и все…
Я чуть не ляпнула: «Рада стараться!» – но вовремя прикусила язык – был уже явный перебор.
– И вот еще что, – продолжала наша пресмыкающаяся, – Котенкин заболел, так что с тебя видеообзор, музыкальные новинки и книжный рынок.
– Вот мило! – фыркнула я. – Да времени-то всего ничего осталось!
– Ничего, не рассыплешься, – в своей обычной манере заметила Гюрза.
– Тогда буду дома работать! – потребовала я. – Чтобы не отвлекали.
Гюрза издала звук – нечто среднее между фырканьем и кашлем, я посчитала это за согласие и поскорее удалилась из кабинета.
В квартире было тихо и относительно чисто после визита Анны Леопольдовны. Пахло мамулиными пирогами. Вспомнив наставления мамули, я постояла несколько минут перед зеркалом – причесалась и слегка подвела глаза. Обычно дома я хожу в спортивных брюках и старом свитере, но в этот раз мамуля очень просила выглядеть прилично. Однако выбирать как-то было не из чего. Я уже говорила, что не очень-то обращаю внимание на свою внешность и не стремлюсь пополнять гардероб. Это у мамули шкаф буквально набит тряпками. Я же в основном предпочитаю носить брюки. Вот недавно в «Бенатоне» была осенняя скидка, и мне достались две пары джинсов по цене одной. Цвета тоже подходящие – ярко-розовый и ярко-зеленый. В этот раз я остановилась на зеленых джинсах, а к ним дивного оттенка рыжий свитер, связанный Петей Капитоновым мне в подарок. Кап Капыч обожает на меня вязать. Он говорит, что я худенькая, поэтому получается очень быстро – два раза спицами махнул, и рукав уже готов…
Нарядившись к приходу дорогого гостя, я включила компьютер и опомнилась только, когда услышала звонок в дверь.
Дверь я открыла сразу. Сколько раз дорогая мамуля повторяла мне: «Прежде чем открыть дверь, подумай, ждешь ли ты кого-нибудь, спроси, кто там, выгляни в глазок». Своими бесконечными повторениями она добилась только того, что я совершенно отключилась от напоминаний и теперь открываю дверь не спрашивая.
Но в этот раз советы мамули пригодились, дверь же я открыла, потому что ждала ее гостя. На пороге стоял симпатичный немолодой дядечка с добрыми голубыми глазками и редеющими седыми волосами.
– Здравствуйте, Шурочка! Вы всегда открываете дверь кому угодно?
– Здравствуйте. Только я Сашенька, – ответила я, улыбнувшись, как могла приветливее. – А вы, наверное, Петр Ильич?
– Совершенно верно. – Он покосился на солидный кожаный чемодан. – Лялечка, должно быть, говорила обо мне. Вы позволите войти?
– Да, конечно, – спохватилась я, – мама говорила… Поэтому я так и открыла без расспросов.
Я помогла ему внести чемодан – хотя он и сопротивлялся, повторяя, что еще не так стар, чтобы позволить женщинам таскать свои чемоданы. На его невысказанный вопрос, точнее, на быстрый вопросительный взгляд я сказала, что мама придет часа через полтора, и проводила в приготовленную для него комнату. Самой мне нужно было продолжать работу – как уже говорила, из-за болезни Мишки Котенкина Анфиса поручила сделать за него обзор новинок видеорынка. Я села за компьютер и углубилась в рецензию на фильм ужасов, посвященный захвату нашей родной планеты кровожадными маринованными огурцами с Юпитера.
Разделавшись с этими космическими захватчиками (хотя, конечно, разделалась с ними не я, а очередной голубоглазый бойскаут, превративший кровожадных пришельцев в овощное рагу), я спохватилась, что не исполняю роль гостеприимной хозяйки. Но в это время в дверях квартиры заскрежетали ключи, и на пороге появилась моя дорогая мамуля.
– Лялечка! – воскликнул наш седовласый гость.
– Петруша! – радостно ответила мамуля.
Мне трудно было поверить, что кто-то назвал мою мамулю, эту стопроцентную леди, это воплощение стиля и тона, Лялечкой, но еще труднее – что это сошло ему с рук, однако все было именно так.
Мамуля немедленно устроила мне сдержанную и очень стильную выволочку за то, что не занимаюсь гостем, не кормлю его, не развлекаю разговорами и вообще веду себя как невоспитанный ребенок. Но тут уж мы с Петром Ильичом выступили единым фронтом, доказывая ей, что человеку с дороги надо дать пять минут (или там полтора часа, но кто считает), чтобы очухаться, переодеться и прийти в себя, не говоря уже о том, что хотя мне и разрешили сегодня вернуться пораньше, это не значит, что можно не выполнять свою работу.
При слове «работа» Петр Ильич несколько оживился и сделал было попытку расспросить насчет моей трудовой деятельности, но мне удалось ловко уйти от ответа. Терпеть не могу, когда люди расспрашивают меня о работе! Некоторые несведущие личности считают, что жизнь журналиста – это один сплошной праздник, посещение выставок, презентаций, всевозможных тусовок. Другие люди при слове «журналист» вспоминают несколько известных имен – в основном тех, кого часто видят по телевизору. Есть действительно серьезные журналисты, которые много и хорошо пишут, но их немного – потому что либо ты пишешь, либо болтаешься по тусовкам.
Мне нечем хвастаться – работаю много, но рутинно, поэтому не люблю распространяться об этом.
Мамуля заварила свой любимый чай с бергамотом и благоухала на всю кухню смесью «Графа Грея» с «Шанелью № 5». Пока она ставила на стол огромный и румяный пирог с капустой, я в своей обычной манере доедала последний маринованный огурчик, случайно затерявшийся в банке, – все равно на всех его не хватит, а что я достаю огурцы из банки рукой, так они такие скользкие!
Петр Ильич тем временем сидел в углу, с умилением наблюдая за мамулиным хозяйственным рвением, и одновременно продолжал допытываться, чем же я, собственно, зарабатываю на хлеб и огурцы. Я сдалась и вкратце рассказала о трудных буднях среднестатистического репортера, не дооцененного начальством и окружающими. Петр Ильич сочувственно покивал, но затем, к моему удивлению, не ограничился ни к чему не обязывающим сочувствием, а выдал сногсшибательную сентенцию, поражающую своей свежестью, как ментоловая жевательная резинка:
– Каждый человек – кузнец своего счастья! – И продолжил в той же ментоловой манере: – Не надо ждать милостей от природы. Взять их у нее – наша задача.
Я подумала, что с этим оракулом мы будем иметь массу неприятностей – в смысле того, что он окажется страшным занудой и будет поучать меня, пока не надоест до чертиков, но мамуля в это время поставила на стол чашки, сахарницу, печенье с тмином и свой любимый серебряный чайный набор. Я так поразилась, что забыла даже о мудрых высказываниях Петра Ильича.
Дело в том, что этому серебряному набору, в который входят три пары щипчиков, назначение которых я всегда путаю, и три вилочки, с которыми дело обстоит примерно так же, почти двести лет. И мамуля сервирует им чай крайне редко, для самых дорогих и почетных гостей.
Я внимательно посмотрела сначала на набор, потом на Петра Ильича, потом на мамулю. Она была сама любезность и приветливость. Но я-то хорошо изучила свою мать и могу определить, когда она просто любезна, а когда по-настоящему радуется гостю. Так вот, сегодня она действительно была рада. Она смотрела на этого бодрячка Илью Петровича, то есть – тьфу! – Петра Ильича, совершенно телячьими глазами, улыбка умиления не сходила с ее лица. Кем он ей был? Говорит, что учились в институте, а такое впечатление, что сроднились, сидя в яслях на одном горшке… И потом он, кажется, гораздо старше… хотя мамуля-то умеет маскировать свой возраст как никто! Больше сорока пяти ей не дашь, а на самом деле моей мамочке… если родила она меня в двадцать восемь, а мне сейчас двадцать пять… то мамуле… ужас какой, если она узнает, что я разболтала ее возраст, она просто сживет меня со свету!
Надо отдать должное мамуле и ее гостю: после совместного чаепития они удалились в мамулину комнату и предались там воспоминаниям юности, а меня оставили в покое. Я быстренько выудила из Интернета все, что касалось музыкальных новинок, и накатала рецензию на новый детективный роман Мымриной «Затерянный в супермаркете». На сегодня работу можно было считать законченной, но отчего-то я не испытывала никакого морального удовлетворения.
Я выключила верхний свет и легла на диван. Было скучно, не хотелось ни читать, ни смотреть телевизор. В такие минуты я сама себе бываю противна. Некрасивая, заурядная личность, к тому же абсолютно бесталанная. Гожусь только на то, чтобы давать краткий обзор новинок видеорынка. Ничего не читаю, кроме дурацких детективов, и те приходится просматривать наспех, а иногда просто заглядывать в конец, иначе никакого времени не напасешься. Мне двадцать пять лет, но нет на примете ни одного приличного мужика, с которым хотелось бы не то чтобы жить вместе, но хотя бы встречаться чаще, чем раз в две недели. Относительно замужества даже мамуля никогда не заводит никаких разговоров, она понимает, что ее дочь для замужества вряд ли когда созреет.
Провалявшись в полутьме минут сорок, я решила, что хватит заниматься самобичеванием, и вскочила с дивана. Вдохнула свежий вечерний воздух из открытого окна и подумала, что если бы все на самом деле обстояло так плохо, как я сейчас представила, то выход у меня был бы только один – немедленно выброситься из этого самого окна на улицу, а учитывая, что мы живем на втором этаже, вряд ли удалось бы достичь желаемого эффекта.
На самом деле со мной все не так уж отвратительно. Насчет красоты, как утверждает мамуля, все относительно. То есть если уж меня совсем припечет, можно отдаться в мамулины опытные руки, и она сумеет сотворить из своей непутевой дочки что-то приятное для глаз. Дальше, я вовсе не одинока, меня любят в редакции, и еще есть куча приятелей. Относительно мужчин: только не подумайте, что я старая дева! Все в этом смысле нормально, все произошло в свое время, просто я считаю, что любовь в жизни не главное. И пишу я не так плохо, просто Гюрза придирается – такая уж стерва уродилась. И если сейчас встряхнуться и сделать несколько звонков, то можно закатиться с компанией в ночной клуб или в ресторан.
Успокоившись, я послушала еще немного, как на улице заливается сигнализация в машине соседа, закрыла окно и легла спать.
Вернувшись на следующий день с работы, я обнаружила в доме кучу гостей. Очень мило: мамуля даже не удосужилась предупредить.
Мамуля сбилась с ног и летала как заведенная из кухни в комнату. Увидев меня, она прощебетала что-то и упорхнула, а в коридор выплыла Ираида.
– Сашок, привет! – Она подставила щеку для поцелуя.
Я ткнулась носом в тугую щеку, в который раз поразившись ее упругости. Ираида – старинная мамулина приятельница, сколько себя помню, вечно она толчется у нас в доме. Сама по себе Ираида ровным счетом ничего собой не представляет – работает где-то изредка непонятно кем, но есть у нее постоянное хобби: Ираида коллекционирует мужей. Сейчас она на перепутье после четвертого, но, зная Ираиду, все уверены, что скоро быть ей замужем за пятым. Внешность у нее яркая и довольно-таки вульгарная, она любит носить блестящие платья, на шее какое-нибудь монисто и в ушах – огромные серьги, которые покачиваются и звенят при ходьбе, как китайские колокольчики от ветра. Все четыре предыдущих Ираидиных мужа были абсолютно разными: первый – физик, доктор наук, он сейчас в Штатах, второй или третий – директор кафе «Сарацин», что на Большом проспекте (директор сейчас в Израиле, а вместо кафе в том помещении находится зоологический магазин «Кошачьи подарки»). Был среди мужей нищий запойный художник и уж не помню кто еще, но у всех этих мужчин была одна, вернее, две общих черты: во-первых, они все по очереди женились на Ираиде, а во-вторых, все они, несмотря на разницу в общественном положении, были людьми талантливыми и очень незаурядными. Ираида, несмотря на кажущуюся внешнюю недалекость, обладает сверхъестественным нюхом на интересных мужчин. Она выискивает их где угодно и умеет заинтересовать своей персоной настолько, что многие решаются на ней жениться. Правда, продолжались все ее браки недолго – максимум лет пять, но все же количество мужей о чем-то да говорит.
Трудно себе представить более несхожих людей, чем Ираида и моя мамуля, но тем не менее дружба их продолжается, как я уже говорила, много лет. Думаю, что мамулю с ее стильностью и хорошими манерами не может не отталкивать Ираидина вульгарность, но ее, как и всех нас, привлекает Ираидина жизнерадостность и неиссякаемый оптимизм. Ираида просто налита жизненной энергией, она бьет из нее через край.
– Как жизнь? Что-то бледненькая, хахаль бросил? – забросала меня вопросами Ираида.
Я не обиделась бы на нее, если бы даже и вправду меня только что бросил хахаль, – Ираида никогда не говорит людям гадости из любви к искусству.
– Устала что-то, – пожаловалась я просто так, чтобы что-то ответить.
– Это нехорошо, с этим надо бороться, – всерьез озаботилась Ираида, – мужика заведи себе поздоровее – все как рукой снимет.
– Где его взять-то? – уныло возразила я. – На дороге не валяется…
– На дороге только дерьмо валяется, – согласилась Ираида, – хорошую вещь на дороге не найдешь.
– Помогла бы, что ли, – машинально бормотала я, снимая ботинки.
– Сама сейчас на безрыбье, – вздохнула Ираида, но я-то видела, как горят у нее глаза охотничьим блеском, а лучи обаяния, исходившие от нее, можно было наблюдать в темноте невооруженным глазом.
Из кухни выглянул Петр Ильич. Был он без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами, мамулин клетчатый передничек смотрелся на нем как фиговый листок на носороге.
– Сашенька, детка! – обратился он ко мне. – Где у вас штопор?
Я только хотела ответить, как мимо пронеслась Ираида с криками: «Я знаю, я сейчас найду!» Она смела меня под вешалку и исчезла в кухне. Ошеломленно потирая ушибленный бок, я скрылась в своей комнате.
На мониторе компьютера был прикреплен листок бумаги с нарисованным на нем черным фломастером восклицательным знаком. Это были ценные указания от мамули: переодеться, причесаться, подкраситься, соорудить на лице приветливую улыбку и немедленно выйти к гостям. М-да, пожалуй, сегодня не спасут никакие джинсы, хоть серо-буро-малиновые. Мамуля заботливо выложила для меня длинную черную юбку, ею же когда-то и купленную, и темно-сиреневый джемперочек. Ну что ж, не будем спорить с мамулей, тем более что мне абсолютно все равно, что надеть. Откровенно говоря, раньше я всегда считала, что сиреневый цвет хорош только в одном случае – на благоухающих весной кустах сирени, но в нынешний сезон все с ума посходили от сиреневого. Сиреневые костюмы, сумочки, сиреневые куртки с сиреневым же мехом и даже сиреневые легковые автомобили! Что ж, не будем отставать от моды.
Я принарядилась, зачесала волосы и, внимательно оглядев свитерочек, подобрала ему в тон губную помаду – валялась какая-то в ящике с незапамятных времен. Взглянув напоследок в зеркало, я сама поразилась полученному эффекту. Яркие губы очень оживляли лицо, и глаза приобрели этакий таинственный блеск… Пожалуй, мамуля не так уж не права, когда придает такое значение косметике и одежде.
Застолье было шумное и веселое – моя мать умеет принять гостей. Я скромно сидела в уголке, потому что мамулины знакомые не вызывают у меня интереса – другое поколение, сами понимаете. Я вообще не люблю застолий, потому что не ем мяса. Не подумайте, что выпендриваюсь или комплексую по Фрейду – мол, в детстве в деревне зарезали любимую курочку или поросеночка. Я вообще в деревне была два раза в жизни, и никаких курочек там в помине не было. Просто в раннем моем детстве родители с удивлением обнаружили, что у ребенка стойкое отвращение к мясу. Тошнит меня от всего мясного похлеще, чем беременных!
Проблемы начались в детском саду – там никто не хотел со мной возиться, и пытались заставить есть насильно. Родители таскали меня по врачам, пока один старенький профессор не сказал им в приватной беседе, чтобы оставили ребенка в покое. Ну не принимает организм мяса, так еще неизвестно, может, это мы все ненормальные, а не девочка!
До сих пор не могу представить, как можно съесть эти ужасные жилистые куски чего-то красно-коричневого…
Вот такая уродилась. Одна аллергия, одна фобия, а в остальном, прекрасная маркиза, как поется в старой песенке, все хорошо, все хорошо!
Так что я смирно сидела, отгородившись графином с клюквенным морсом, навалив полную тарелку помидорного салата, и старалась не смотреть в тарелки остальных гостей, которые жадно поедали шашлыки, лично приготовленные Петром Ильичом.
Вообще гвоздем вечера, несомненно, был Петр Ильич, то есть мамуля позвала гостей, чтобы продемонстрировать всем именно его. Что уж такого замечательного она в нем отыскала, понять не могу, но даже голос ее, когда она обращалась к своему Петеньке, звучал по-иному – в нем появлялись интимно-воркующие нотки. Не могу сказать, чтобы мне это нравилось, но, в конце концов, какое мне до этого дело! Мамуля хоть и любит повоспитывать, никогда не диктует, с кем мне проводить время, так могу ли я выражать свое недовольство?
И я решила молчать и наблюдать, все равно больше нечего было делать. И к своему крайнему удивлению, я отметила, что не только мамуля проявляет повышенный интерес к нашему гостю из далекого Зауральска. Ираида явно положила на него глаз. Она бросала на него томные взгляды, смеялась грудным смехом и, даю голову на отсечение, наверняка жалась бы под столом к нему мощным бедром, если бы мамуля предоставила ей такую возможность, то есть если бы они с Петром Ильичом сидели рядом. Но мамуля была начеку и отсадила Ираиду подальше.
Вечер подошел наконец к завершению, я долго подвигала себя на мытье посуды и наконец решилась. На кухне уже хозяйничал Петр Ильич все в том же клетчатом мамулином передничке. Я пригляделась к нему внимательнее: на вид не такой уж он и пожилой. Из расстегнутого ворота рубашки виднелась крепкая загорелая шея, весь он был подвижный и подтянутый – одним словом, вполне может произвести впечатление на женщину старше пятидесяти… Это я про мамулю, но вы меня не выдавайте…
Мы мирно сосуществовали на кухне, когда появилась утомленная мамуля. Я ее понимала: самым трудным делом оказалось вытолкать из дому Ираиду. Но мамуля в этом преуспела и теперь присела на табурет перевести дух.
Мы с Петром Ильичом как раз закончили и подсели к ней, чтобы спокойно выпить чайку.
– Вот гляжу я на вас, Сашенька, – вкрадчиво начал он, прихлебывая чай, – и удивляюсь. Такая привлекательная молодая женщина, умница и так, простите, нерасчетливо расходуете свои способности!
– Во-первых, – начала я, поставив чашку и сообразив, что разговора не избежать, – с чего вы взяли, что у меня способности? С чего вы вообще взяли, что я умница? Мы с вами почти не разговаривали…
– Александра! – начала было мамуля, но Петр Ильич остановил ее легким движением руки.
– Уж простите, если кажусь вам слишком назойливым, но наше старинное знакомство с Лялечкой, – тут он повернул голову и ласково посмотрел на мамулю, отчего та заулыбалась, как будто услышала, что массажистка Лина Пантелеймоновна согласна принять ее в любое время без записи, – наше давнее и близкое знакомство позволяет мне… помочь вам советом…
Я смолчала, потому что в голове вертелись только совершенно хамские варианты ответов типа «Не учите меня жить, лучше помогите материально». Мамуля мне такого в жизни не простит!
Петр Ильич принял мое молчание за согласие на продолжение нравоучений и проговорил, отечески коснувшись моей руки:
– Насчет ваших способностей я убедился, прочитав кое-какие ваши публикации, Лялечка любезно мне их предоставила.
Я в полном удивлении перевела взгляд на мамулю. Она хранит газеты с моими статьями? Вот уж ни за что бы не подумала!
Мамуля опустила глаза и слегка зарделась.
– Что касается вашего остроумия и привлекательности, эти качества бросились мне в глаза при первой нашей встрече, – гнул свое Петр Ильич.
Польстил, ох польстил мне дамский угодник! Однако нужно было заканчивать бесполезный разговор и идти спать.
– Зауральск – это где? – нарочно грубо спросила я, чтобы Петр Ильич понял, что ничего ему тут не светит.
Думает, приехал из какой-то Тмутаракани, охмурил старую знакомую и ее дуреху дочку, так сразу его и прописали в большом городе. Как говорится, хоть и Северная, а все-таки столица…
Мамуля прерывисто вздохнула и пошла красными пятнами, Петр Ильич же, нимало не смутившись, добродушно рассмеялся.
– Зауральск – это за Уралом, – ответил он в моем стиле.
Теперь уж мне стало неудобно – с чего это я так набросилась на человека? Ну захотелось старичку поболтать, могла бы и потерпеть, тем более что мамуля к нему явно неравнодушна.
– Что вы хотите мне посоветовать? – устало спросила я. – Засесть дома на год и написать роман века? Я не смогу, да и желания нету. Просто стараюсь хорошо делать свою работу, а темы подбирать не всегда удается самой, вот и пишу о чем попало.
– Девочка моя! – вскричал Петр Ильич. – Так в этом-то все и дело! Вы только послушайте меня, послушайте и не перебивайте!
Он отвернулся на секунду, и я увидела, как мамуля под столом показала мне кулак.
– Я вас слушаю, – обратилась я к нашему гостю как можно любезнее.
– Каким образом в вашей среде добиваются известности? – Петр Ильич встал и заходил по кухне. – Например, какой-то журналист пишет цикл статей на злобу дня. Статьи должны быть хлесткими, своевременными, интересными. Так?
– Допустим, – осторожно согласилась я, не совсем понимая, к чему он клонит.
– Вы бы могли написать такие статьи, в вас есть задор и чувство стиля!
– Но кто мне отдаст злободневную тему, – уныло забормотала я, – где можно найти что-то приличное, когда все приличное разбирают на корню? Ждать, что нападешь на сенсацию и именно мне дадут ее осветить… наивно.
– Вот! – чуть не закричал Петр Ильич. – Вот, мы подошли к самому главному. Дорогая моя, вы не должны ждать, пока на вашу голову свалится сенсация! Сенсацию нужно сделать, ее нужно выдумать.
Я подняла глаза и постаралась выразить своим взглядом все, что думаю о престарелых маразматиках, приехавших из провинции в большой город. Небось метро ни разу в жизни не видел, вот крыша и поехала!
– Не считайте меня выжившим из ума стариком, – отреагировал на мой взгляд Петр Ильич, – разве в вашей профессии такого не практикуется? Иной раз журналисты раздуют из мухи слона так, что любо-дорого поглядеть! Даже непосвященному все понятно!