Зеландия. Тайны разрушенной дамбы

Человек шёл по улице Яна Тооропа. Он хотел объяснить, что сам художник никогда не жил на этой улице, а имел мастерскую за углом на рыночной площади. Он хотел рассказать, что в начале двадцатого века Тоороп был восхищён тихой, повседневной жизнью деревни – стройными, крепкими женщинами, которые легко опорожняли тяжелые бочки или несли яйца в корзинке на руке. Восхищён спокойной позой зеландской крестьянки с ожерельем из кроваво-красного коралла и кружевным чепцом. И он хотел добавить, что в Домбурге Тоороп был прежде всего очарован зеландским пейзажем с его ясным хрустальным сиянием, что ложилось на дюны и на серые крыши домов, словно небесное дыхание и заливало светом все вокруг.

Но человек шёл один и не мог никому этого рассказать. Он остановился, наклонился и отстегнул поводок Пита. Его ирландского сеттера, который, по-видимому, был чуть умнее его самого. Мужчина пытался его дрессировать, но Пит всегда сохранял независимый характер и поступал так, как сам хотел. Что, впрочем, мужчина вполне ценил. Слепое следование за кем-то обычно приводит лишь к беде.

Пит выскочил с улицы и стрелой понёсся к дюнам. В разгар дня это, разумеется, было бы проблемой – особенно в июле, когда курорт кишел немецкими туристами, медленно ползущими в своих огромных автомобилях по узким улочкам, тщетно выискивая место для парковки. Но сейчас, в половине шестого утра, деревня ещё дремала, и Пит мог бежать, куда вздумается, – свободный, как ветер, что едва шевелил сухую траву у края дороги.

Солнце только что показалось над горизонтом, но мужчина уже ощущал его тёплое дыхание на спине. День обещал быть знойным – четвёртым подряд; ещё один, и в Зеландии официально объявят первую жару этого лета. Он подумал об этом с ленивой покорностью, с той тихой обречённостью, что свойственна людям, давно примирившимся с неизбежным ритмом природы – приливов, отливов и человеческой усталости.

У подножия лестницы, ведущей к бульвару, Пит ждал его, слегка склонив голову. Будто изучал хозяина и спрашивал себя, почему тот идёт так медленно и всё ли с ним в порядке.

– Ну давай, беги, мальчик, – подтолкнул его мужчина и направил Пита вверх по лестнице. – Ищи кроликов.

Тридцать ступеней. Ему не нужно было их считать – ноги знали их наизусть, как пианист знает клавиши своего рояля. Почти семь десятилетий он проходил этот путь в дюны. Конечно, он мог бы свернуть на Северную улицу или пройти чуть дальше, по более оживлённой Бадштраат. Но там, у Курортного павильона, всегда можно было нарваться на знакомого – даже в такую рань. А встреча с кем-нибудь означала неизбежную светскую пытку: вежливые вопросы, притворные улыбки, дежурные фразы о погоде и здоровье.

А он не хотел говорить. Ему не хотелось никому объяснять, почему взгляд его стал мутным, а походка – осторожной, как у человека, идущего по льду. Если бы его спросили, как дела, он, конечно, ответил бы, что жаловаться не на что. Так, вежливо, как полагается. Но это была бы ложь. Его жизнь давно уже превратилась в одно бесконечное, серое, вялое крушение – катастрофу без взрыва, без грома, без финала, растянувшуюся на годы.

Для внешнего мира он был воплощением порядка. Международно успешный бизнесмен, уважаемый член советов директоров множества компаний, хозяин семейного дома в Кралингене и обладатель трёх разных автомобилей. Разумеется, все – электрические: ведь если ты генеральный директор, ты обязан подавать пример. Но за этим безупречным фасадрм царил хаос. Почти во всём – за исключением одного крошечного лучика света, о котором, впрочем, он не мог говорить ни с кем.

Наверху, на бульваре, он ощутил, как мягкий ветер скользит по его щекам. Восточный ветер приносил с собой землистые ароматы лугов у Аагтеркерке, и в прозрачном воздухе он мог различить даже церковную башню далёкой деревни. Пит бродил вдоль края дорожки, его нос был устремлён к земле, вынюхивая, какие звери прошли здесь этим утром. Между булыжниками робко пробивались лютики, а в дюнах, в лёгком дыхании ветра, шевелилась ярко-зелёная песколюбка – точно так же, как её когда-то, больше века назад, запечатлел на холсте Ян Тоороп.

Ряд дюн был узок – слева деревня, справа бесконечный пляж, теперь ослепительно белый от яркого восходящего солнца. Был отлив, и серебристая полоса прибоя лежала, казалось, в пятидесяти метрах от берега.

Отец когда-то рассказывал ему, как одиннадцатилетним мальчишкой он лежал здесь, среди дюн, в ноябре сорок четвёртого, выжидая, чтобы разведать для союзников, сколько немцев ещё засело в Водонапорной башне. Это было во время битвы за Шельду. Когда британцы внезапно начали обстреливать деревню с моря, его отец, спасаясь от огня, бросился бежать прочь. Ему оставалось только нырнуть в ледяную воду, которую, к счастью, прилив подогнал совсем близко. Позже деревенские жители вытащили его из прибоя – обессиленного, полузамёрзшего, без сознания.

Отец рассказал ему эту историю как урок – житейскую заповедь: не быть порывистым, не действовать бездумно, ибо в безрассудстве всегда таится опасность – и для себя, и для других. Но мальчиком он находил тот рассказ вовсе не предостережением, а подвигом. В нём было что-то дерзкое, мужественное, и он гордился отцом, словно тем, кто однажды бросил вызов судьбе. Больше расспросить его он уже не смог – отец умер от кровоизлияния в мозг ещё в шестьдесят первом. Мать же никогда не любила говорить о войне. Впрочем, и о прошлом вообще – тоже.

Пит поднял голову, проверяя, идёт ли за ним хозяин, – хвост его легко и весело вилял, словно в ожидании знака, куда отправятся они сегодня. Можно было бы спуститься на пляж, подумал мужчина. Так рано утром, даже летом, собакам там ещё было позволено бегать. Но он решил иначе – подняться на Хоге-Хил. Ему были нужны эти дальние, прозрачные горизонты двадцатиметровой дюны, чтобы привести в порядок свои мысли.

– Ну, вперёд, Пит! – позвал он, указывая на длинную лестницу. – Вверх, давай!

Собака сорвалась с места мгновенно – словно где-то наверху, на гребне, её вызывал на поединок нахальный заяц. Мужчина двинулся следом, медленно, с усталым дыханием, доставая из кармана телефон. Сообщение пришло поздно вечером – от неизвестного отправителя. Он пытался перезвонить, но в трубке ответом была безразличная тишина.

Потом он сразу же отправил ответ – короткое сообщение, почти машинально. Но и оно так и осталось непрочитанным.

Мужчина разблокировал телефон. Сообщение по-прежнему стояло наверху списка. Всего четыре имени – ни слова больше. Но ему и этого было достаточно, чтобы понять, что это может значить. Он на миг усомнился – не позвонить ли им? Спросить, получили ли они то же самое сообщение? Но понял: в этом не было бы смысла.

На вершине дюны он опустился на покосившуюся деревянную скамейку – серую от соли и времени. Телефон лежал на коленях, безмолвный, как карманный свидетель тревог, которых он сам толком не понимал.

Перед ним раскинулся пейзаж, знакомый до боли – лениво струящиеся холмы песка, иссечённые шрамами узких троп; старые виллы, утопающие в зелени, где слепые окна, казалось, вспоминали летние шумы давно умерших гостей; и бесконечная вереница деревянных будок, выстроившихся вдоль пляжа, – одинаковых, жалких, словно надгробья безымянным летним дням.

Этот вид, когда-то будораживший детское воображение, теперь навевал странное умиротворение – не радость, нет, а усталое смирение человека, слишком долго глядевшего в одно и то же море. Он ощутил, как внутри него медленно отступает суета, уступая место холодной ясности, будто ветер с Северного моря выметал из головы всё лишнее.

Две чайки, истошно вскривнув, обрушились вниз, прямо в песчаную ложбину – с той безрассудной грацией, с какой иногда гибнут ангелы. Пит, насторожив уши, взглянул на них с тем снисходительным недоумением, которое свойственно лишь собакам и мудрецам, после чего, деловито развернувшись, метко окропил ржавый столбик ограды и с величавым равнодушием потрусил дальше, обнюхивая тропу.

Мужчина снова уставился на экран. Сообщать в полицию не имело смысла – четыре имени выглядели случайно собранными, к тому же один из тех людей уже умер. Но он знал: лишь немногие понимали, насколько взрывоопасной могла быть эта комбинация.

– Иди-ка сюда, Пит, – позвал он пса.

Тот, вопреки ожиданию, сразу повернулся и запрыгнул рядом, на скамейку.

– Ну что, – тихо сказал мужчина, глядя на горизонт, – как нам с этим быть?

Пёс посмотрел на него вопросительно, и, не дождавшись ответа, спокойно опустил голову ему на колени. Игнорировать сообщение – вот что казалось самым заманчивым, подумал мужчина, машинально поглаживая мягкую, чуть тёплую шерсть. Молчать – в этом он достиг совершенства за десятилетия. Но теперь это было невозможно: кто-то хотел чего-то от них. Это было ясно. Только чего именно – оставалось полной загадкой.

Вдруг над дюнами, с сиплым клекотом, рухнула пара крупных ворон, распугав воздух своими тёмными крыльями. Пит вскочил, залаял, раздражённый нарушенным покоем.

– А ну-ка, возьми их! – улыбнулся мужчина. – Как они смеют? Столько шума – и всё на твоей территории?

Пёс тут же проскользнул под оградой, рванул по песку и исчез в ложбине. Мужчина сунул телефон обратно в карман. Он, конечно, понимал, что должен действовать: позвонить, предупредить, попытаться достучаться до тех, кто ещё мог что-то изменить. Это было бы разумно. Потушить пожар, пока тот не разгорелся. Предотвратить то, что могло разорвать деревню навсегда. Сохранить кровные узы, не дать им превратиться в пепел. И – защитить единственный огонёк света, что ещё теплился в его жизни.

Но…

Резкий, пронзительный лай разорвал тишину. Почти неузнаваемый – надтреснутый, тревожный.

– Пит? – крикнул мужчина, вскакивая. – Пит, ко мне!

Пёс не появился из ложбины – наоборот, его лай стал чаще, в нём прозвучала паника, и даже какой-то жалобный всхлип.

– Что там, парень? – Мужчина перелез через ограду и, задыхаясь, попытался бежать по зыбкому песку. Песок под ногами сразу предательски осел, скользнул, словно живой – зыбкий, хрупкий, дышащий. Каждый шаг давался с усилием: ступня вязла по щиколотку, а когда он выдергивал её, казалось, будто земля неохотно отпускает. Песчинки, острые, горячие, липли к вспотевшей коже, забивались в кеды.

– Нашёл что-то?

Перевалив через край дюны, он увидел: Пит стоял, низко пригнувшись, и яростно тянул зубами за что-то синее, наполовину зарытое в песок.

– Что это у тебя, а? – спросил мужчина, подходя ближе.

– Тише… спокойно…

Вдруг, за кустом, он заметил крошечную груду одежды. Пит яростно тянул зубами за большой кусок ткани.

– Пит, брось, – сказал он.

Мужчина резко остановился. Там кто-то лежал. Лицом вниз.

Он сразу оттолкнул собаку.

– Прочь, Пит, уйди.

– Господин? – окликнул он, присев рядом с распростёртым телом. – С вами всё в порядке?

Это был старик – почти лысый, с кожей, словно высушенной временем и усыпанной буроватыми пятнами. На нём – чистая белая рубашка и голубые льняные брюки. Тонкие, как у ребенка, ноги были аккуратно скрещены и обуты в темно-синие эспадрильи.

В стороне Пит глухо зарычал.

– Господин! – позвал мужчина громче, но старик не пошевелился. Его голова лежала набок, утонув в песке.

Мужчина осторожно коснулся его плеча и слегка потряс.

– Вам лучше не спать здесь, – произнёс он тихо. – Солнце уже встаёт, и…

И только теперь он увидел застывшую челюсть. Инстинктивно приложил ладонь к шее. Холод – и ни следа пульса.

– Чёрт… – выдохнул он и перевернул тело. Полураскрытый рот, пустые глаза. И тогда он заметил надпись на рубашке.

Воздух исчез из его лёгких, будто их сжали изнутри.

– Нет, – прошептал он. – Нет… этого не может быть.

Пит снова залаял, но мужчина его уже не слышал. В ушах звенело. Дрожащими пальцами он вытащил телефон.

– Пожарная, скорая, полиция? – донеслось из трубки, едва он набрал 112. – Где вы находитесь?

– Скорая! На Хоге Хил! – крикнул он. – Наверху, в Домбурге! Быстрее, прошу!

Женщина на линии спросила, что случилось, но он уже повесил трубку. С трудом стащил с ноги эспадрилью, поднялся и, размахнувшись, швырнул её как можно дальше, в дюны.

– Принеси, Пит! – позвал он, голос его сорвался. – Быстро, за ней!

Пит на миг склонил голову набок, словно в недоумении, но затем радостно рванул вперёд, за летящей обувью. Как только собака скрылась из виду, мужчина обернулся, выключил телефон, метнул его через ограду и сам бросился бежать. Вниз, стремглав по песчаной лестнице. У него было не больше двух минут. Потом он должен был исчезнуть с лица земли.

Двумя днями ранее

– Мне уже начать собирать чемодан Армана? – крикнула Наташа сверху. – Уже почти три часа.

Тара подняла глаза от чертёжного стола.

– Да, пожалуйста.

– Летние вещи все брать? – спросила Наташа.

– На две недели, – ответила Тара, закрывая коробку с карандашами. – И что-нибудь на случай дождя. Никогда не знаешь.

– Сделаю, – отозвалась Наташа.

Почти сразу сверху послышался скрип – Наташа, её няня и, по сути, единственная опора, открывала один за другим шкафы, перебирая вещи с привычной деловитостью и мягким шумом ткани. Уже шесть лет эта женщина была рядом, с тех самых пор, как появился на свет Арман: сначала приходила три раза в неделю, потом, после смерти Даниэля два года назад, – пять, а порой и шесть, особенно в дни перед показами, когда жизнь превращалась в вихрь. Тогда Наташа, казалось, была повсюду одновременно – стирала, платила счета, закупала продукты, укладывала Армана спать вовремя, чтобы Тара, уставшая, но всё же могла прочитать сыну книжку, исполнив, как ей казалось, ритуал нормальной, хорошей матери.

Тара сложила аккуратную стопку своих эскизов. Многие коллеги давно перешли на цифровой дизайн, но для неё это было немыслимо. Только чистый белый лист – просторный, ослепительно неподвижный – мог разжечь в ней ту внутреннюю искру, из которой рождалась форма. Только после долгого колебания, когда она наконец брала карандаш и начинала выводить линии, из которых постепенно рождалось платье или пальто, в душе наступало спокойствие. Всё происходило так, как писал Руми, великий персидский поэт и любимец её матери:

Останься в тишине – и услышишь, что шепчет душа.

Она сложила наброски в аккуратную стопку, убрала в ящик и закрыла его. Мастерская была уже приведена в порядок. Обычно здесь трудились как минимум четыре человека: кто-то делал выкройки, кто-то резал мягкие ткани, возился с пуговицами или вместе с моделями оттачивал детали новых нарядов. Но после завершения зимней коллекции Тара решила впервые устроить летний перерыв. После столь удачного года все находились на грани истощения. Да и ей самой требовалось немного отдыха – хотя она с тревогой ждала этой тишины в голове. Работа спасала её от собственных демонов, отгоняла их, словно свет – ночных мотыльков.

Когда она окончательно расчистила чертёжный стол и заперла шкафы, подошла к окнам сбоку мастерской. Этот вид – слева отель New York, справа – Маас, и по реке нескончаемая вереница судов, – именно он заставил Тару выбрать это место. То, что здание спроектировала Франсин Хаубен, женщина-архитектор, которой она восхищалась, стало дополнительным чудом. А когда освободилась квартира этажом выше, и появилась возможность соединить её с мастерской внутренней лестницей, Тара окончательно влюбилась в этот дом.

Она закрыла окна, и взгляд её медленно скользнул за круизным лайнером, неторопливо плывшим мимо, – словно жизнь сама напоминала ей о движении, от которого никуда не уйти.

Когда-то остаться в Амстердаме казалось бы естественным продолжением её жизни – почти органическим, как дыхание. Там она училась в Академии Геррита Ритвельда, там делила маленькую квартиру в Де Пейп с Даниэлем. Там же, в тесном кругу друзей, она впервые узнала, как пахнет настоящая преданность – запах кофе, дождя и утренних сигарет. После его гибели они, бедняги, собрались вокруг неё плотным кольцом заботы, и это кольцо, сперва ласковое, вскоре стало ей удавкой.

Она не могла вечно оставаться жалкой молодой вдовой – живым памятником чужому горю. Сочувственные взгляды терзали хуже осуждения. Даже улицы, даже мосты города, казалось, шептали ей: вот здесь он улыбался, вот здесь взял тебя за руку. И от этих призрачных прикосновений Амстердам становился невыносим.

Роттердам, с его ветром, пахнущим морем и железом, дал ей то, чего она жаждала – забвение. Анонимность, простор, в котором можно раствориться. Но зимой этот простор вдруг обернулся пустотой. Впервые она ощутила одиночество не как отсутствие кого-то, а как присутствие – ледяное, ощупывающее, живущее в груди.

– Даже его коробку с Playmobil? – крикнула сверху Наташа. – И дождевик тоже?

– Подожди, я сейчас, – ответила Тара, и голос её прозвучал мягко, как шаг по пыли.

Она подошла к углу, где стояла вешалка с одним-единственным платьем – как с молчаливым укором. Осторожно натянула на него тонкий чехол, будто укрывала спящего.

Пять месяцев назад сама королева Максимá обратилась к ней с просьбой придумать наряд для Дня Принца. Для дочери иранской беженки это было почти баснословно, и, конечно, общество поспешило испортить чудо. В социальных сетях писали: слишком большая честь для такой, как она. Другие язвительно намекали, будто выбор был продиктован лишь политической корректностью – будто её искусство, её труд, её бессонные ночи с иглой и мелом – всего лишь побочный эффект добродетельной моды.

К счастью, Максима сразу пришла в восторг от её задумки – строгого, почти торжественно-сдержанного наряда, сотканного из тончайших слоёв ржаво-коричневой органзы, с узким, точно очерченным лифом. К нему Тара создала накидку, на которой уже несколько дней терпеливо вышивала строки стихотворения Юдит Херцберг – десятки крошечных, сияющих швов, складывавшихся в тихий шепот слов:

Пусть слова не сотрутся,

пусть навек оберегутся -

от грязи, от лжи, от дел суетных,

от фактов – нелепых и бесцветных.

Тара страстно мечтала, чтобы это стало явью – не просто платьем, а явлением веры в чистоту мысли.

Она завязала чехол у подола и осторожно сдвинула платье в глубь шкафа, подальше от прямых лучей. Через месяц будет примерка – и, возможно, улыбка королевы. Мелкие изменения не страшили: нить, игла, терпение – её стихия. Но замысел – тихий, почти неуловимый протест против поляризации – она намеревалась сохранить неприкосновенным.

Тара надела домашние шлёпанцы и медленно поднялась наверх. Лофт, несмотря на настежь распахнутые двери, выходившие на террасу, дышал жаром и неподвижной, липкой тишиной – словно нутро тропического цветка, где воздух густ и сладок, как мед, и не даёт вдохнуть до конца. Пыль в солнечных лучах плавала ленивыми спорами, похожими на золотых насекомых, застывших в янтаре между мирами. Наташа, с взмокшим лбом, склонилась над двумя чемоданами. Её огненно-красные пряди слиплись и поблёскивали от влаги, словно языки затухающего пламени в полутьме.

– Я и твой тоже достала, – сказала она, подвигая пустой чемодан по столу к Таре. – Только вот не знаю, что ты собираешься брать?

– Как можно меньше, – ответила Тара.

– Звучит как план, – хмыкнула Наташа и подняла вверх коробку с игрушками – Playmobil Армана. Из-под рукава её майки выглянуло жало змеи, вьющейся по коже. – Эту тоже взять?

Тара кивнула:

– И раскраски. Те, где пираты.

Сначала – глухой бум о пол, потом – топот босых ножек, и наконец – скрип ручки двери, медленно опускающейся вниз, как предвестие бури.

– Мама! – крикнул Арман, влетая в гостиную, сияющий, как солнечный зайчик. – Мы уже едем?

Тара аккуратно уложила одежду в чемодан и прижала сына к себе.

– Ещё пару мелочей, мой зайчик. Через час выезжаем.

– Только через час? – в голосе мальчика прозвучала вся трагедия ожидания. Она вдруг заметила, что ему срочно нужен парикмахер – густые каштановые кудри падали на лоб, закрывая тёмные глаза, будто занавес, скрывающий его мысли.

– Хочешь пить? – спросила она, стараясь отвлечь его. – Наташа, ты ведь делала арбузный шейк?

– Ещё лучше – арбузные ледяные палочки

Арман мгновенно сорвался с места и умчался на кухню. Наташа, крепкая, как канатная лестница, легко подхватила его и усадила в высокий стул.

– А ты поедешь с нами к муму? – спросил он с надеждой в голосе.

– Нет, не в этот раз, – улыбнулась Наташа, наливая сок в стакан и вставляя соломинку. – Этим летом я – на кемпинг во Франции. Буду кататься на каноэ по реке.

– Правда? – глаза Армана округлились от зависти.

– Может, ещё и по скалам полазим, – добавила Наташа, подмигнув. Потом взяла с кухонного острова телефон. – А вот, кажется, твой. Ты ведь его здесь оставила?

– Нет, это твой. Мой у меня… – Тара хлопнула себя по заднему карману и застыла. Пусто. – Ах, как же глупо! Ты права, совсем забыла.

– Вот он, – сказала Наташа, протягивая ей телефон.

И в этом простом жесте – в руке, протянутой через солнцем залитую кухню, – было что-то почти материнское, почти вечное: забота, переданная без слов, как дыхание между двумя женщинами, умеющими любить без свидетелей.

– Не понимаю, как можно быть такой рассеянной, – сказала Наташа, покачав головой. – Он тут валяется весь день.

– Это не рассеянность, а чистая сосредоточенность, – улыбнулась Тара. – Когда я работаю – забываю обо всём.

– Можешь не объяснять, я знаю этот диагноз, – фыркнула Наташа.

Тара пролистала сообщения, пришедшие за последние часы. Однообразный хор: работа, работа, работа. Она знала – следовало быть честнее с Наташей, признаться, что именно поэтому она почти не заглядывает в телефон. Подруги давно перестали писать. Слишком часто она отменяла встречи, слишком часто не отвечала, и в какой-то момент их терпение просто истаяло, как сахар в чае. Где-то глубоко внутри Тара чувствовала стыд – глухой, липкий, не дающий дышать.

На середине списка она вдруг замерла. Экран осветился фразой, словно вспышкой – и внутри, под рёбрами, всё сжалось.

– Нет… только не это, – прошептала она.

– Что случилось? Что-то по работе? – мгновенно спросила Наташа.

– Нет, ничего особенного, – ответила Тара, натянув улыбку – ту, которая должна была убедить, но лишь выдавала тревогу. Она поспешно сунула телефон в карман, хотя видела по глазам Наташи – та всё поняла.

И, чтобы сбить напряжение, повернулась к сыну:

– Знаешь, что здорово, Арман?

Мальчик оторвался от своего арбузного мороженого, с подбородка капала алая капля – как росинка крови.

– Что, мама?

– Дедушка Харм тоже приедет к нам погостить!

Арман вскинул руки от восторга, его глаза вспыхнули. А Тара, глядя на него, ощутила, как внутри медленно поднимается тошнота.

Её долгожданный отпуск вдруг перекосился, как зеркало, и всё отражённое в нём – солнце, дом, море – потеряло форму.

– Ещё раз! – воскликнул Арман из своего детского кресла.

Тара взяла телефон и вновь включила плейлист Улицы Сезам, начиная с самого начала. Весёлый марш алфавита уже звучал, когда вдруг позади раздался резкий гудок. Она тотчас подняла взгляд и увидела впереди зияющий просвет в пробке. Быстро вновь сомкнула ряды машин, но не удержалась – раздражённо взмахнула руками.

– Болван, – пробормотала она. – Ради каких-то пары метров…

Из-за ослепительного блеска солнца в зеркалах ей было не разглядеть, заметил ли водитель джипа её жест, но тот по-прежнему висел у неё на бампере, неприлично близко.

Они уже стояли в пути больше часа. Наивно было надеяться, что пробки окажутся терпимыми. Но ведь это было начало летних каникул, конец недели, предвещавший знойные выходные. Разумеется, вся Германия потянулась к зееландскому побережью.

В зеркале заднего вида Тара видела, как её сын, сияя, покачивался в такт музыке.

– Бэ – как в “билет”, “бодрый”, “будка”, “бабочка”, “брр”! – весело распевал он.

Арман всё больше становился похож на отца. Кожа его темнела, а тёмно-карие глаза словно углублялись, приобретая тёплую, загадочную глубину.

Её более всего поражал в Армане не смех, не глаза, не жесты – а это неуничтожимое, солнечное чувство оптимизма: то самое, что когда-то пленяло её в Даниэле. Эта мысль была и утешением, и болью.

– Хэ – как в “ха-ха”, “хорошо”, – подпевала она, улыбаясь. – Но с “Хэ” можно и “хныкать”.

Вдруг фургон впереди резко остановился, и Тара ударила по тормозам. Машина встала как вкопанная – вовремя. Почти сразу позади вновь, уже злобнее, взвыла клаксонная сирена. Кровь прилила к её щекам.

– Идиот, – громко произнесла она. – Расслабься, приятель! Это же отпуск!

– Да! Отпуск! – подхватил Арман. – От-пу-уск!

– Хорошо, правда, малыш? Ещё чуть-чуть – и мы приедем.