Зеландия. Тайны разрушенной дамбы

Фредерик мгновенно вскочил.

– Что это было?

– Ветка? – Гейс тоже поднялся. – Или стул на террасе опрокинуло?

Фредерик подошёл к эркеру и раздвинул тяжёлые, как театральные кулисы, бархатные шторы, вглядываясь в бездну улицы. Дождь яростно шлёпал в окна, и капли, набегая друг на друга, сползали вниз неторопливыми, дрожащими дорожками. В этом беспокойном мелькании ему почувствовалось что-то лихое и мрачное.

– Ничего не вижу.

– Ветер-то как разыгрался, – пробормотал Гейс, становясь рядом. – Когда там обещали пик шторма?

– Ночью. Около трёх, – тихо сказала Мике.

Мужчины снова уставились на неё молча – и теперь она сразу уловила смысл этой тишины: не её дело, не ей первой подавать голос.

– В трактире говорили, – добавила она едва слышно.

– В трактире слышала, – передразнил Гейс громко, возвращаясь к столу. – Ну, это мы с должным снисхождением проигнорируем.

А ведь ещё и большая вода, хотела вставить Мике, но вовремя прикусила язык. Не хватало только поставить Анни в неловкое положение своими всезнайскими замечаниями.

– Налить вам женевера? – спросила она, вежливо склонив голову.

– Это ставень, – пробурчал кто-то. – Расхлопался.

Фредерик вновь сомкнул тяжёлые портьеры – они вздохнули, как кулисы, уставшие от провинциального спектакля.

– Сможешь это как-то прикрепить… Мейке, кажется?

– Мике, месье.

– Вот и отлично. Сделай это, Мике. Но прежде – каплю огненной росы.

– Каплю… – протянул усатый, уже вознёсший свой бокал, – так нынче выражаются в Делфте?

Мике торопливо подхватила бутылку с серебряного подноса, стоявшего на буфете, и шагнула к столу.

– На подносе, – прошипел Фредерик, – не как уличная торговка.

Она вспыхнула, круто повернулась, водрузила бутылку на круглое блюдо и, держась за него, как за спасательную шлюпку, снова двинулась к господам. Щёки её, казалось, раскалились добела, но мужчины уже не обращали на нее внимания. Пока она выливала джин в рюмки, они бушевали над извечным вопросом: кто царствует в академических небесах – Лейден, Делфт или всё-таки Утрехт.

«Ах, какое издевательское чудо – выбирать университет» -, невольно подумала она, закручивая пробку. Для её семьи любой из них был столь же недосягаем, как звезды и луна.

– Господин, бутылка почти пуста, – рискнула она заметить, но слова её погасли в воздухе, даже не дойдя до ушей. Она снова исчезла – не девушка, а тень, придвинутая к ширме.

Что ж, принесу другую сама , – решила она. Анни непременно знает, где спрятаны запасы. Правда, сперва надо выйти на дождь: пусть ещё раз хлопнет ставня – виноватой объявят её.

Этому её научило родное селение: случись беда – обвинят всегда таких, как она, никогда же – высокородных дам и господ, даже если ошибка у тех, словно клеймо, отпечатана на собственном лбу.

Июль 2023

Они сидели на подушках вокруг жаровни – пятеро людей, которые не виделись уже целую вечность, но общее прошлое снова вовлекало их в старую, приглушённую близость. За пляжным аперитивом они обменялись лишь вежливыми светскими вздохами о работе и семье. К счастью, никто не коснулся темы смерти Даниэля. Потом они, как тридцать лет назад, участвовали в крепостной игре. С треском проиграли: нынешние подростки были куда проворнее и мускулистее. В их удальстве Тара узнавала накачанную браваду, то сладкое ощущение неуязвимости, тогда как сами их тела дышали ещё не оформившейся, расплывчатой неуверенностью.

Они на минуту заглянули в Café Tramzicht, пропустили по Kopstootje, но грохот музыки и запах восемнадцатилетних прогнал их прочь. Ноги, помнившие прежние тропы, сами унесли компанию к Высоте – дому семьи Оливье, вечному приюту всех их былых летних ночей.

Вилла стояла в дюнах, как забытая декорация: обветшалая, с облупленным штукатурным загаром и рамами, обглоданными упорным западным ветром. Но именно эта разодранность и придавала дому очарование -словно морщинки, которые только украшали бы понравившееся лицо. Тара уловила эту мысль с тихим, почти испуганным удовольствием.

Рядом валялась Малю – разморенная, погружённая в кресло-мешок, будто в огромную воронку. В начале вечера она бодро щебетала о своих гениальных детях и блестящем муже, но теперь, густо опьянев, со смехом призналась, что тайком находит себе любовников через Second Love.

– Тебе тоже нужно, – пропела она Таре в ухо, губами щекоча воздух. – Особенно этих юных тридцатилетних… умеют они, ох умеют… и пальцами, и языком…

Тара с трудом могла сомкнуть воображение с реальностью – неужели эта прилизанная хоккейная мамаша встречается с молодыми любовниками в унылых мотелях вдоль автострад, в непромытых номерах со скрипучими кроватями и стойким запахом табака и дешевого освежителя воздуха? Но тут же одёрнула себя: не ради свободы ли каждой женщины и придуман весь феменизм?

– Звучит… освобождающе, – выдала она, насколько могла ровно. – Женщинам часто достаётся меньше, чем положено.

С другой стороны Ирис, белолицая женщина с интенсивной манерой говорить, щебетала без умолку, рассказывая о ремонте своего дома на самой дорогой аллее Вассенара. Бывший муж, уверяла она, нанял бестолковых румын. – Мы до сих пор не нашли все протечки. Итальянскую мозаику всрываем снова и снова!

– Собственность – это оковы. Понимаю, – примирительно сказала Тара. Ирис когда-то была её лучшая подруга. Дочь строгого судьи, она в те годы превращалась в бестию, сбрасывая воспитание, как тесный панцирь. Притворяясь, что ночуют друг у друга, девочки мчались на Puch Maxi садовника в ночной порт Флиссингена – грязные танцы с грязным народом, как ныне ворчала Ирис.

Теперь же губы у неё были раздуты до модной трескучести, волосы укрощены феном и оглушительно правильными мелированными прядями. Тара всё искала прежнюю дикость, ту электрическую искорку подростковой дерзости – напрасно.

Величавые Феликс и Робби уже часами восхваляли свои тела. Робби увлёкся крав-мага – это необычайно волновало Ирис, будто она представляла, как он выбивает кому-то зубы. Феликс – некогда Фритте Фликс – бегал марафоны: Копенгаген, Барселона… Но лишь когда он вспомнил их ночные набеги на забегаловку De Vrije Blik и бутерброд с тёплой кониной, в его взгляде мелькнула прежняя озорная распущенность.

Главным отсутствующим был Оливье. Он открыл им дом, показал холодильник, принёс дров, дал Феликсу ключ от флигеля с лампами и подушками – и исчез. Только его огромный бернский зенненхунд Берни лежал на траве, дыша величественной сонливостью.

– Надо кое-что уладить. Дела семейные, – сказала Тара, слышавшая, как он шепнул это Ирис. И в час столь поздний она нашла эту фразу почти безумной.

Tара ещё ни разу за весь вечер не заговорила с ним, хотя он – она это чувствовала каждым нервом – всё время держал её в пределах своего скрытного внимания. Их взгляды то и дело встречались на короткое, как вспышка, мгновение, или его рука, мимолётная и тепловатая, скользила вдоль её руки. Иногда он приносил себе пиво. Безалкогольное. Он быстро понял: она с самой смерти Даниэла не притрагивается к алкоголю – странная, почти магическая форма самонаказания, будто воздержанием можно было умилостивить судьбу и уберечься от будущего несчастья. Но всего этого она ему, разумеется, не объясняла.

– Что ты сегодня такая тихая? – Ирис толкнула её плечом. – именно ты живёшь такой захватывающей жизнью.

Тара пожала плечами.

– Ах, что тут назовёшь захватывающим?

– Не притворяйся скромницей, – сказала Ирис, поднимая бутылку вина к свету. – Я ведь слежу за тобой в Инстаграме. Все мечтают носить твои вещи. Постой… где мой бокал?

Тара наклонилась, нащупывая рукой влажную, прохладную траву, в которой шевелились тени и искры от огня.

– Здесь пусто.

– Ну и плевать, – сказала Ирис. Она поднесла бутылку прямо ко рту, осушила её одним вдохом и рукавом стерла блеск с губ. – Ну что, будет танцы?

Робби водрузил колонку на чурбак и добавил громкость.

– Прошу, начинайте.

Пока Ирис, задрав своё летнее платье, кружилась вокруг огня под Watermelon Sugar Гарри Стайлса, Малу наклонилась к Таре и едва слышно прошептала:

– Мне… нехорошо.

– Пойдём. – Тара мгновенно поднялась. – Я провожу тебя к туалету.

Но и Робби внезапно вскочил – словно какое-то важное, тревожное озарение наконец ударило и в его голову.

Его мускулистые руки поблёскивали в желтоватом свете пламени.

– Оставь это мне. Он обнял Малоу за плечи и помог ей пройти через сад к дому.

Тем временем Феликс поднялся, завертелся с Ирис и неуклюже повалился на подушки рядом с Тарой. Он казался ещё ближе – и плотнее. Его трёхдневная щетина, прорезанная седыми нитями, придавала лицу неожиданную суровость. С каких это пор сорокалетние начали повально носить бородки?

– Ты нисколько не изменилась. Его голос слегка тянулся, словно знал дорогу к ней. Он затянулся косяком и передал его ей.

– Только глаза… там что-то иное.

«Горе, утрата и много-много страха», подумала она. Но вслух произнесла:

– Тридцать лет моей жизни, должно быть.

Он улыбнулся:

– Вот почему у меня ещё щенячьи глаза. Ничего не пережил?

Вряд ли. Она сделала пару затяжек. Тёмные Феликсовы глаза отражали пламя, пока он смотрел на неё.

– Я слышала о смерти твоего отца. О проблемах с прокатом велосипедов во время ковида. О той лицензии, что тебе так и не дали. И ещё – о той гадкой краже со склада?

– Ах, это входит в набор. Государство – дрянь. Но я, к счастью, смог достать хорошие велосипеды в Восточной Европе.

Феликс наклонился, чтобы бросить в огонь огромный чурбан, и протянул ей бутылочку воды.

Но потому-то сегодня на пляже было так утешительно почувствовать, что так мало изменилось. Хотя… порой это и странит.

Тара затянулась снова и ощутила, как мышцы оттаивают.

– Ты тоже это заметил?

– Даже плебс способен на глубокие мысли, знаешь ли.

– Ну что ты, Феликс. Она вернула ему косяк и отпила чуть-чуть воды. Не это я имела в виду.

Защёлкала калитка, и Робби вернулся в сад.

– Я проводил Малу домой. Она уже, считай, не соображала.

– Хочешь воды? – спросил Феликс. – И откуда ты, кстати, сейчас?

– Из Бадпавильона, она там остановилась. Робби схватил Ирис за руку, пока из колонки лилась Lover Тейлор Свифт. Но мы здесь продолжаем. Есть ещё выпивка?

Феликс поднял пару бутылок.

Все пусты. Пойду поищу.

Глянь заодно, не свалился ли где-нибудь в доме Оливье? – сказала Тара.

Опираясь на её плечо, Феликс поднялся.

В самом деле, куда запропастился этот субъект?

Ему никак не удавалось держать прямую линию к двери.

– Старый пьяница, – крикнул вслед Робби. – Уже не тянешь, да? Пить-то в нашем возрасте.

Тара осела глубже в подушки. Рот у неё пересох – она ещё сделала глоток. Шум прибоя вдали и тягучая тёплая ночь делали её сонной. Она уставилась в тёмное небо.

И в этой простой, почти детской радости её сердце на мгновение успокоилось, словно летняя ночь и запах костра смогли заглушить целый мир.

Звёзды почти исчезли; на востоке уже пролегала бледная полоска рассвета. Значит, было не меньше четырёх. Чёрт побери, ей и впрямь пора домой – пока Арман не проснулся. Но будто вся усталость минувшего года стянула её мышцы свинцовыми лентами. Даже руку приподнять казалось невозможным.

– Вот ты где.

Она вздрогнула – и почувствовала тёплый влажный тычок в щёку. Берни вдруг оказался рядом, а за ним – Оливье. Его белая футболка и джинсы были усыпаны песком; волосы торчали ещё более непокорно, чем обычно.

– Ну не пугайся так всё время. Это всего лишь я.

– Я просто не слышала, как ты подошёл. Немного дремала… меня вдруг накрыла такая усталость.

– Поздно уже. Можно присяду рядом?

Тара кивнула и похлопала по подушке. Рука двигалась медленнее обычного.

– Где ты был? Феликс тебя нашёл?

– Нет. Почему должен был? Оливье опустился в песок рядом, его нога скользнула вдоль её ноги. – Я был на пляже. Закрывал дверь нашего пляжного домика.

Она посмотрела на него. Глаза оставались ясными.

– Сейчас? Посреди ночи?

– Я обещал это деду. Он погладил Берни, который улёгся у его ног. – Когда мы вернулись, я вдруг вспомнил.

– Получилось?

Он протянул ей бутылочку пива – безалкогольного.

– Разумеется.

– Твой дед здесь тоже? Она поставила бутылку в песок. – Спасибо, но мне скоро уходить.

Оливье указал на окно с плотно задвинутыми занавесками на втором этаже.

– Спит как младенец. Он всё ещё приезжает сюда каждое лето.

– Как и моя бабушка. Ей было приятно тебя увидеть.

– И мне её. Жаль, что твоего отца и сына не было – они ведь уехали в цирк. Оливье чуть осел в подушки. – Сколько ему сейчас?

– Он только что стал шестилетним.

Оливье взглянул на неё.

– Ты молодец. Так держать всё одной…

– Жизнь идёт, – отрезала она. Ей этого не хотелось – ни похвал, ни попыток приблизиться. – Но он скоро проснётся. Мне нужно идти.

– Моему уже восемнадцать. Заккери живёт с матерью. В Лондоне.

– Звучит не слишком уютно, – проговорила она рассеянно. Голова была словно набита ватой.

– Ничего, я часто летаю туда-сюда.

– Это помогает. Извини, но мне правда нужно идти.

Она попыталась подняться, но вновь упала в подушки: колени были резиновыми, непослушными.

– Останься ещё чуть-чуть. Оливье взял её за руку; пальцы его были липкими. – Мы ведь толком и не поговорили.

– Мне и говорить нечего. Я выжата досуха.

Он хмыкнул:

– Не верю ни слову.

– Но правда. Мозг у меня еле ворочается.

– Ну так давай молчать. Оливье подвинулся ближе. – И будем безмолвно глядеть на восход.

– Ну… немного.

– Прекрасно. Он глубоко вдохнул. – Как тебе сегодняшний вечер?

– Мило.

– В самом деле?

Она попыталась взглянуть на него, но взгляд расплывался, и она закрыла глаза:

– Если честно – вовсе нет. Все так заняты собой…

– Ты тоже заметила?

Тара кивнула.

– Примета времени, боюсь.

Она хотела бы развить мысль – о избалованном обществе, о бессмысленном нытье, о том, как мало благодарности осталось в Нидерландах, – но сосредоточиться уже было невозможно.

– Прости, меня вдруг так разморило…

– Иди сюда, – сказал Оливье, притягивая её ближе. – Постой так. Закрой глаза.

Хотя у неё имелось достаточно причин не подчиняться, она всё же позволила голове опуститься ему на плечо.

Может, короткий сон спасёт ситуацию: она успеет добраться домой до завтрака. Даже, возможно, испечёт для Армана блинчики. Впрочем, Мария могла и не одобрить этого.

И пока её мысли всё дальше уплывали от света и звука, она ощутила, как Оливье слегка провёл ладонью по её щеке. Она была слишком измучена, чтобы ответить.

– Доброе утро.

Тара услышала вокруг себя приглушённое постанывание.

– Доброе утро, люди, – раздалось уже гораздо громче.

Она бы и рада была открыть глаза, но мышцы лица казались неподвижными, как воск.

– Извините… секундочку, – пробормотала она. – Почти проснулась.

Вдруг три резкие хлопка – и собака залаяла.

– Прошу, поднимаемся!

Тара услышала зевоту, почувствовала какое-то шевеление у своей головы. Чей-то влажный язычок коснулся её щеки. Она что, всё ещё лежала на улице?

– Господин Верстаммен? Кто из вас Оливье Верстаммен?

Кто-то толкнул её в голову. Тара поняла, что всё ещё прислонилась к Оливье, который пытался подняться. Она медленно раскрыла глаза. Солнце резануло, и на миг она ослепла. Затем различила двух полицейских в саду: невысокого мужчину с руками на груди и рядом – высокую женщину с тёмными кудрями.

– Ну? Кто тут Верстаммен? – повторил мужчина, обводя всех строгим взглядом. Его рот был сжат в тонкую линию. – Верстаммен?

– Оливье…

Феликс и Ирис всё ещё спали, переплетясь на траве. Её футболка задралась, его рука покоилась на её груди. Робби сидел ошеломлённо, выпрямившись, и смотрел на тлеющий костёр.

Рядом с Тарой наконец поднялся Оливье.

– Это я. Он небрежно поправил футболку и удержал Берни за ошейник. – Чем могу быть полезен?

Женщина шагнула вперёд.

– Вы знаете, где ваш дед? Господин М. Верстаммен.

– Наверху. Думаю, он ещё спит. Оливье провёл рукой по своим взъерошенным волосам – безуспешно. – Который час?

– Почти семь, – ответила женщина.

Мужчина смерил всех неодобрительным взглядом:

– Вы что, все здесь, на улице, ночевали?

– Разумеется, – сказал Оливье. – Ночь была тёплая. Но мой дед спит у себя в кровати.

Тара отряхнула песок с одежды. Она чувствовала себя странно пойманной – словно пятнадцатилетняя девчонка, застигнутая завхозом, целующейся за велосипедным сараем. Ей удалось сесть прямо, хотя мышцы оставались подозрительно вялыми.

– Олли, мне нужно идти, – прошептала она.

– Конечно, – сказал Оливье и помог ей подняться. – Ступай домой, позавтракай.

– Увы, пока нельзя. Мужчина-офицер теперь стоял прямо в центре круга. – Никто отсюда не уходит.

– Послушайте, сэр, – начал Оливье. – Это всё-таки мой сад, и я…

– Найдена одна особа, – сказала женщина, стоявшая широко, словно заграждая путь. – Глубоко престарелая.

– Найдена? – переспросил Оливье. – Что это значит?

– Здесь неподалёку, в дюнах. Недавно скончавшегося.

За один миг вся краска ушла с лица Оливье.

– Вы установили личность?

– Возможно, вам сперва стоит проверить, действительно ли ваш дед ещё спит, – произнёс мужчина с едва скрываемым торжеством.

Оливье бросился в дом, Берни – следом, цокая когтями. Мгновение Тара колебалась, идти ли за ним, но суровый взгляд женщины-агента пригвоздил её к месту.

Теперь и Феликс вскочил, ошарашенно озираясь; затем толкнул Ирис локтем. Они торопливо привели одежду в божеский вид и с трудом поднялись. Ирис не выпускала Феликса из руки.

– Геррит, что случилось? – спросил Феликс, язык у него едва ворочался. Он даже хлопнул агента по плечу. – Мы что, что-то натворили? Что произошло?

– Пока неизвестно. – Геррит, обводя глазом кружок сонных тел, машинально провёл ладонью по форме. – Эти люди тебе знакомы?

– Три-шечки, – сказал Феликс, растягивая слоги, – друзья времён вьюги юности, понимаешь.

Геррит покачал головой.

– Не знаю. Во всяком случае, этих – нет.

– Чёрт побери, – донеслось из открытого окна.

Тара услышала грохот, и Оливье вновь вылетел наружу.

– Его нет. – Оливье, задыхаясь, остановился перед агентами. – Что здесь происходит?

Женщина-агент мгновенно смягчилась и указала на скамью в дальнем конце сада.

– Господин Верстаммен, присядем на минутку?

Пока Оливье вместе с агентами выходил из круга, Робби поманил остальных.

– Плохо это звучит, – сказал он. – Что-то с этим стариком?

– Может, он ночью заблудился, – сказала Ирис, убирая упавшую на лицо прядь. – Такое часто бывает. Может, пока… немного приберёмся?

Феликс уже собирал бутылки.

– Этот Геррит – чистой воды фашист. В школе он тоже всех сдавал, до единого.

Тара могла бы пуститься в рассуждения о комплексе неполноценности или о том, как фрустрация порождает злоупотребление властью, но она смотрела только на Оливье. Он стоял к ней спиной, и по его бесконечно выпрямленным плечам она видела: дело худо. Слишком знакомо – она и сама одеревенела, когда полиция сообщила ей о Даниэле. Будто неподвижностью можно остановить время и повернуть смерть вспять.

Вдруг раздался лай. И не Берни – другая, крупная собака перемахнула через забор и помчалась прямо на неё.

– Пит! – Она распахнула руки. – Дурачина, что же ты здесь делаешь? Как ты меня нашёл?

Пёс лизнул её лицо и затем уселся перед ней, тонко поскуливая.

– Где же хозяин? – Она оглянулась, но нигде не увидела отца. – Он всё ещё на бульваре?

В этот момент вернулся Оливье.

– Ребята, мне жаль, – сказал он глухим, ровным голосом. Лицо его было напряжено, как маска. – Мне надо ехать в участок.

– Это из-за твоего деда? – спросил Феликс.

– Пока не уверены.

Они стояли впятером, молча, с Питом, который вилял хвостом в их середине. Берни лежал рядом, демонстративно равнодушный. Тара лихорадочно перебирала мысли. Что можно сказать? Что всё образуется? Но остальные тоже молчали. Тихо, без слов, все понимали: дело дурно.

– Хочешь, я поеду с тобой? – спросила Тара наконец.

Оливье покачал головой.

– Предпочитаю один. Для опознания, – произнёс он рассеянно.

– И мы также просим остальных пока оставаться здесь, – сказал Геррит, возникнув за спиной Оливье. – У нас есть несколько вопросов.

– По какому поводу? – спросил Робби, поднимая пустой пакет из-под чипсов. – Мне, честно говоря, пора бы…

Геррит не обратил внимания. Он медленно обвёл всех взглядом.

– Есть основания полагать, что смерть могла быть ненасильственной… неестественной.

– Что? – Феликс шагнул прямо перед Герритом. – Что ты сейчас сказал?

– Возможно, речь идёт о преступлении, – пояснила женщина-агент.

Теперь все разом повернулись к Оливье. Мускулы его лица будто натянулись до гладкости; морщины исчезли. Тара искала хоть какую-то подавленную эмоцию – дрогнувший уголок губ, тусклый блеск в глазах. Но взгляд был пуст.

– Мне кажется это крайне маловероятным, – сухо сказал он. – Ему просто было очень много лет.

Тара вновь узнала эту ледяную сдержанность Оливье. Это был её собственный единственный способ пережить горе. В сущности – до сих пор.

– Да, звучит невероятно, – сказала она, гладя Пита, который прижимался к её ноге. – Но всё же важно исключить все возможные версии.

– Именно так, мадам, – сказала агент, открывая калитку для Оливье. – А вас, месье, на улице ждёт машина.

31 Января 1953

Мике стряхнула капли с пальто и повесила его на крючок у задней двери. Мокрые башмаки она тёрла о половик до тех пор, пока каблуки перестали оставлять чёрные следы.

– Фу, и холод же, – сказала она, входя в тёплую кухню. – Ветер так и режет всё насквозь.

Анни тыльной стороной рукава стерла пот со лба. Передник был весь в муке.

– Зачем ты вообще была на улице?

– Ставень сорвало. – Мике растирала ладони, возвращая им тепло. – Господин Фредерик попросил, чтобы я…

– Ты с ним разговаривала?

– Он начал.

– Что я тебе говорила? – Анни скрестила могучие руки на груди. – Никаких разговоров!

Мике встала перед духовкой и сразу почувствовала, как тепло ласкает ей спину.

– А мне они вовсе показались милыми.

Анни покачала головой.

– Разумеется милыми. Приличные господа.

– Ну… приличные…

– Да, именно! Очень даже приличные и весьма почтенные в нашей округе. Не забывай об этом. – Анни посыпала стол ещё мукой, взяла скалку и одним внушительным ударом приплюснула шар теста. – В юности они помогали сопротивлению в войну. А потом – восстановлению деревни.

– Я и так это помню. Но ведь тогда все помогали.

Анни раскатывала тесто строгими, решительными движениями.

– Они каждое лето приезжали из Роттердама специально, чтобы работать тут, в деревне. Не каждая богатая семья так делала. Большинство просто хотело опять отдыхать.

– Не вижу в этом ничего особенного. – Тепло от духовки стало почти нестерпимым, будто юбка вспыхнула, и Мике поспешно шагнула вперёд. – А потом, став судьями и адвокатами, они ещё и деньжищ заработают.

– И слава богу. Хоть платить будут вовремя. – Анни сложила тесто пополам. – Подай-ка мне форму для пирога. И тебе, между прочим, пора обратно внутрь.

Мике сняла с полки тяжёлую железную форму с рифлёными краями.

– Это яблочный пирог? Ты мне кусочек оставишь?

– Что ты себе позволяешь. Живо, марш обратно!

Мике уже было направилась к выходу, но задержалась.

– Джин почти кончился. Новая бутылка здесь есть?

– В стеклянном шкафу. – Анни вдавила тесто в форму. – Большой ключ в правом ящике.

Мике отомкнула замок, отодвинула в сторону несколько бутылок вина, но бутылки Болса не увидела.

– Здесь нет.

– Глупости, конечно, есть. – Анни раздражённо вытерла руки о передник. – Там точно стоят ещё две.

– Правда нет.

– Посторонись. – Анни тоже отодвинула несколько бутылок. – Чёрт побери, как же так?

– Я ведь сказала.

– Значит, господа за чаем днём уже изрядно приложились.

Не такие уж они и приличные, подумала Мике, но, видя, как пылает лицо Анни, решила не торжествовать.

– Тогда мне взять бутылку красного вина?

– Нет, бери эту. – Анни привстала на цыпочки и достала маленький квадратный флакончик. – Шотландский виски. Мужчинам нужно что-нибудь покрепче в такую погоду.

Мике не поняла, что именно Анни имела в виду, но взяла флакон и плечом толкнула распахивающуюся дверь.

– Я скоро, – сказала она.

В коридоре было ледяно; сквозняк свистел по полу, и она почти побежала к кабинету. Она осторожно открыла дверь и осталась в тени ширмы. Комната уже основательно прогрелась.