Полёт бабочки

Глава 1

Свет яркого дня проникает в комнату золотым лучом, в котором вращаются миллионы пылинок. Пылинки сверкают на солнце, как звёзды и планеты бесконечных разбегающихся галактик. Можно представить себе, что на каждой пылинке есть жизнь, горы и океаны, страны и народы, города и селения. Народы ведут между собой войны и заключают мир. В сёлах и городах живут люди. Они рождаются и умирают, страдают и любят, строят дома, бороздят свои бескрайние океаны, пишут стихи.

Наша Земля – такая же пылинка в луче света, пронизывающем мироздание. Кто-то сейчас, наверное, проснувшись утром, смотрит на неё в потоке похожих пылинок и думает нечто подобное. Он никогда не увидит меня – я для него слишком мал, но и я никогда его не увижу – он для меня слишком велик. Мы никогда не увидимся ещё и потому, что моя пылинка вот-вот упадёт на книжную полку, смешавшись с миллионами других ранее погибших пылинок. За то время, пока она кружит в воздухе, на ней сменятся сотни эпох, возникнут и разрушатся империи, расцветут и увянут религии, будут изобретены и утрачены хитроумные технологии – пройдут сотни тысяч лет, а у того из ярко освещённой комнаты пройдёт лишь пара минут, пока он валяется в кровати и смотрит на этот светоносный поток.

Так размышлял, проснувшись, светлым сентябрьским утром, герой моего романа, с которым мне пора бы уже вас познакомить.

Его зовут Павел. Ему недавно исполнилось двадцать лет. Он учится на третьем курсе Средневолжского педагогического института, на историческом факультете. Он член институтского комитета комсомола. Его комсомольская карьера идёт в гору. Некоторая мечтательность не мешает его учёбе и общественной работе – эта привычка осталась у него с детства, и он отнюдь не собирается с ней расставаться.

Вот и сейчас, глядя в зеркало на своё заспанное, небритое лицо, он продолжает свои размышления.

Что же связывает между собой эти миры, если они замкнуты сами в себе? Конечно свет! Ведь свет проходит сквозь них и делает их заметными друг для друга. До сих пор нет точного физического понимания природы света, возможно это происходит потому, что свет – субстанция не только физическая. Возможно, она в не меньшей степени духовная. Древние славяне не случайно обозначали две разные субстанции почти одним и тем же словом: «свет/свят».

Свет свят – надо бы подробнее раскрутить эту идею! Вот, например, светящиеся нимбы над головами святых – они как бы намекают нам, что святые пребывают в свете, то есть в вечности, поскольку в мире нет ничего вечного кроме света. Возможно, вместе с потоками света святые перемещаются между мирами, как космонавты?

Причём тут святые? – думает Павел, намыливая лицо и начиная скользить по щекам безопасной бритвой «Ленинград». – Свет как духовное явление касается каждого из нас! Свет сознания, – говорим мы, – свет разума, свет души. Это же не просто слова. За этими словами лежат глубокие корневые смыслы. Например, о невежественном человеке говорят – он блуждает во мраке.

Павел счастлив, что ему не приходится блуждать во мраке. Ему действительно нравится то, чем он занимается. Он увлечён и учёбой, и общественной работой. С радостью бежит он в институт, с радостью общается со студентами и преподавателями, он любит тишину читальных залов, запах книг, извлечённых из хранилищ ради его школярских интересов.

Но не меньшую радость доставляет ему и возвращение домой, где его ждёт семья. Павел гордится своей семьёй. Его отец – Сергей Петрович Семёнов – потерял своего отца ещё в 1942-м, когда ему было всего десять лет. Бабушка Валя – папина мама – поднимала пацана одна, и тем не менее он закончил политехнический институт и прошёл путь от мастера цеха до директора пусть небольшого, но всё-таки завода. Мама – Екатерина Николаевна – пятый ребёнок в большой крестьянской семье, закончила пединститут и дослужилась до завуча престижной городской школы. Лет десять назад они получили двухкомнатную квартиру в самом центре Среднволжска на шестом этаже девятиэтажного дома. Окна кухни и большой комнаты, где спали родители, смотрели на оживлённую улицу, по которой весь день мчались куда-то автомобили и автобусы, а комната Павла выходила в тихий двор, засаженный канадскими клёнами и дикой акацией.

Павел последний раз провёл бритвой по щеке, набрал в пригоршни холодной воды из-под крана и бросил свежую обжигающую влагу себе в лицо, невольно зафыркал от переполнявшей его радости жизни и насухо вытер лицо полотенцем.

На кухне дожидался только что вскипевший чайник и бутерброды с маслом и докторской колбасой, заботливо нарезанные мамой перед уходом на работу.

Павел включил трёхпрограммное радио, висевшее над столом. Из динамика зазвучал бодрый пионерский марш:

Взвейтесь кострами, синие ночи,

Мы, пионеры, – дети рабочих.

Павел не стал переключать программу. Он хорошо относился к пионерским маршам.

Это может показаться странным, но Павел в свои двадцать лет всё ещё искренне верил в коммунистическую идею. Он и на исторический факультет пошёл, чтобы подвести под эту веру систему строгих научных доказательств.

Своей увлечённостью коммунистической идеей Павел сильно отличался от сверстников, но чем больше он узнавал жизнь, тем чаще в душу закрадывались сомнения, нет, не в идее, а в том, как она реализуется в Советском Союзе. Его юный пытливый ум всё чаще замечал нестыковки между тем, что говорят по радио, показывают по телевизору, поют в жизнерадостных пионерских песнях – и тем, что он видит вокруг.

Во дворе Павла ждал Игорь – его лучший друг. Они были знакомы с детства: росли в одном дворе, сидели за одной партой, а теперь учились в одном институте, даже на одном историческом факультете.

Внешне они были очень разными. Павел – высокий, ширококостный, белобрысый и сероглазый. Улыбался он редко, но когда улыбался – его глаза начинали светиться, как будто лампочки в глубине загорались. Игорю это очень нравилось, и он постоянно пытался рассмешить своего серьёзного друга. Он был на пол-головы ниже Павла, тоньше в кости и уже в плечах, но зато обладал копной густых тёмных волос, жгучими восточными глазами и кипучей энергией, которая фонтанировала из него, как искры новогоднего фейерверка.

При всей несхожести характеров друзей держали вместе похожие взгляды на жизнь и общие интересы. Оба любили поэзию и самодеятельную песню, увлекались политикой, активно работали в институтском комитете комсомола, летом ездили в стройотряды. Но крепче общих интересов их держало общее прошлое.

Подружились они при весьма необычных обстоятельствах, когда учились ещё в начальной школе, в самом конце третьего класса, в мае. Павлик с семьёй только-только переехал в новый дом, и пошёл в ближайшую школу, где у него не было пока друзей.

Однажды солнечным майским утром мама разбудила его, как обычно, в половине восьмого. Времени как раз хватало, чтобы умыться, одеться, позавтракать – и ровно в восемь выйти на улицу. Дальше – минут пятнадцать спокойным ходом – и ты в школе, как раз к началу занятий. Всё было выверено и рассчитано до минуты.

Вот и в этот раз ровно в восемь Павлик был уже на улице и медленно побрёл в сторону школы. Он шёл мимо молчаливых, ещё не проснувшихся домов, было хорошо и покойно, ноги сами несли его недавно изученным маршрутом, а в голове крутились обрывки ночных сновидений.

Но чем дальше он шёл, тем больше его охватывала какая-то смутная тревога. Сначала он не мог понять её причину – вроде всё как всегда: панельные дома, подъезды с загнутыми вверх козырьками, детская площадка, кусты акации, покрытые нежной майской зеленью, буйство одуванчиков вокруг – и что-то всё-таки не так. Но что?

И тут Павлика осенило – люди! Где люди? Обычно в это время с ним в сторону школы двигалось много людей: мальчишки и девчонки, учителя, родители, ведущие за руку первоклассников. Мамочки с колясками и карапузами в них, наоборот, двигались навстречу, поскольку ясли-сад находился в противоположной стороне. Открывались и закрывались двери подъездов, изредка проезжал какой-нибудь «Москвич» или «Запорожец». А теперь – никого! Безлюдный двор, молчаливые дома!

Он осторожно подошёл к зданию школы. Чувство нереальности происходящего всё усиливалось, и он уже опасался, что школа может исчезнуть, как заколдованный замок из волшебной сказки. Но ничего – школа стояла на своём месте. Павлик потянул дверь – дверь не заперта, вошёл в просторный холл, из которого вверх бежала лестница. Обычно лестница кишела мальчишками и девчонками, а под ней всегда сидела добрая баба Маша, приветливо улыбавшаяся шумной детворе. Но сейчас – ни бабы Маши, ни детворы – никого!

Павлик поднялся по гулким ступеням и по широкому школьному коридору дошёл до своего класса. Там он повторил эксперимент с дверью – дверь и здесь оказалась не заперта. Он вошёл в класс. Через высокие ячеистые окна лился яркий свет майского утра, он лежал золотыми пятнами на партах, на стенах, на учительском столе. Класс поражал невиданной пустотой и незаселённостью.

Он прошёл к своему месту, снял ранец и повесил его на крючок сбоку у парты. Сел. Ещё раз обвёл глазами пустынный класс – и разревелся, громко, по-детски, когда всхлипы душат тебя и ты не можешь вдохнуть.

Павлик почему-то решил, что все люди погибли! Что ночью случилось что-то страшное, например атомная война, о которой тогда так много говорили. Радиация от атомного взрыва дошла до Средневолжска – и все умерли. Все до одного! По непонятной причине остались только он и мама. Может быть, их квартира оказался каким-то образом защищена от радиации? А что случилось с папой, который в это время был в командировке?

Павлику стало вдруг ужасно жалко всех – и папу, и свою учительницу, и одноклассников, даже самых отчаянных драчунов и злоязыких девчонок, которых он совсем не любил и даже побаивался – даже им он готов был простить все обиды, лишь бы и они каким-то чудом выжили! Наверное, с тех пор он никогда так не любил человечества и не чувствовал с ним такую неразрывную родственную связь!

Он плакал навзрыд и не мог остановиться. Слёзы душили его, лёгкие разрывались от судорожных попыток вдохнуть воздух – и вдруг дверь класса распахнулась, и в неё вошёл Игорь!

Как он обрадовался ещё одному выжившему человеку! Так он радовался, наверное, только маме, когда она возвращалась с работы. Павлик, гуляя вечером возле дома, замечал её ещё в самом конце переулка и мчался навстречу со всех ног, не чувствуя веса собственного тела, со всего размаха врезался в неё, охватывал полные бёдра и прижимался к тёплому животу. Сейчас нечто подобное он совершил по отношению к Игорю, причём так судорожно и стремительно, что Игорь чуть не упал, но смог удержаться на ногах, привалившись к стене, а потом удивлённо спросил:

– Ты чего?

Сквозь всё ещё душащие его всхлипы, Павлик с трудом спросил:

– Игорь, где все?

– По домам сидят, чай пьют, в школу собираются, а ты чё так рано заявился? Не спится что ли? Я-то обычно так прихожу – родители рано на работу уезжают, а нас с братом из квартиры выпроваживают, чтобы мы в школу не опоздали.

– А сколько сейчас времени?

– До уроков ещё целый час!

Так всё счастливо разрешилось. Оказалось, мама случайно поставила часы на час вперёд, над чем потом они с папой очень долго смеялись. Павлу было не до смеха. Но детские страхи постепенно развеялись, а этот день навсегда остался в памяти Павла. День, в который они с Игорем стали закадычными друзьями.

Институт находился не то чтобы близко, но и не особенно далеко от их двора. Можно было, конечно, поехать и на трамвае, но они предпочитали ходить пешком, хотя быстрым шагом это занимало не меньше сорока пяти минут. Зато пока они шли, они успевали обсудить много общих тем. Одним из любимых развлечений друзей было обсуждение разных уличных происшествий, а также людей и предметов, попадавшихся им на глаза.

Недавно на брандмауэре девятиэтажного здания во всю его ширину и высоту повесили гигантский щит с изображением Брежнева. Леонид Ильич сверкал всеми своими золотыми звёздами на фоне герба СССР. Надпись на плакате гласила «Благо народа – высшая цель партии!»

Тысячи горожан проходили мимо этого плаката по центральной улице города, и никто из них не обращал на него особого внимания. Но наши друзья не могли пропустить такой прекрасный повод для разбора.

– Это смутно мне напоминает сталинских времён забытый культ, – увидев плакат, тихонько промурлыкал Игорь на мотив известной песни Высоцкого.

– В худших его проявлениях, – с пол-оборота завёлся Павел. – Старик, по-моему, совсем выжил из ума – каждую неделю вешает себе на грудь какой-нибудь новый орден. Неужели никто этого не замечает?

– Да нет, все замечают, но всем глубоко наплевать. Равнодушие – паралич души, как сказал Антон Павлович Чехов. Наше общество – общество паралитиков, – Игорь в своей привычной манере попытался свести всё к шутке.

– Но ведь с этим надо что-то делать! – не унимался Павел. – Если бы большевики в начале века сидели сложа руки, никакой революции не было бы!

– Ты что, предлагаешь организовать новую революцию? – рассмеялся Игорь.

Но Павел был предельно серьёзен:

– А почему нет? – спросил он, глядя другу в глаза.

– Интересно, за что будем бороться? Партия большевиков уже у власти – продолжал хохмить Игорь.

– Партия сейчас уже не та, – Павел, в отличие от друга, был предельно серьёзен, – люди вступают в партию, просто, чтобы делать карьеру, а вот в комсомоле много ещё неравнодушных людей. Нужно их просто найти и объединить. Слушай, а давай создадим дискуссионный клуб! Будем изучать Ленина, Маркса, обсуждать, анализировать современную ситуацию.

– И что мы будем делать в твоём дискуссионном клубе? Трепать языками? – Игорь предпринял последнюю попытку охладить пыл своего друга.

– Чем бурчать, давай лучше попробуем! – почти обиделся на него Павел, и Игорь, подумав, сдался:

– Ладно, давай попробуем! – согласился он.

Заседание комитета комсомола началось как всегда в четыре.

Председательствовал освобождённый секретарь – Миша Рогов. Миша закончил институт лет пять назад, носил в кармане партийный билет, но из комсомольского возраста ещё не вышел и потому имел полное право возглавлять комсомольскую организацию.

Члены комитета сидели вокруг большого прямоугольного стола в специальной комнате для заседаний, примыкавшей к кабинету Рогова, какому там кабинету – маленькой комнатке три на четыре с одним письменным столом, парой стульев и креслом для посетителей. «Каморка папы Карла» – шутя называли студенты кабинет Рогова, имея в виду не только героя известной сказки Алексея Толстого, но и основателя научного коммунизма Карла Маркса, портрет которого был единственным украшением комнатки.

В отличие от каморки председателя комната для заседаний была достаточно просторная. Кроме большого прямоугольного стола в середине здесь было также несколько шкафов с собранием сочинений Ленина, юбилейными альбомами, кубками и призами. Под стеклом рядом с бюстом вождя мирового пролетариата хранилось знамя комсомольской организации. На стенах висели стенды с орденами и историей ВЛКСМ. В углу на маленьком столике красовалась гордость комитета – электрическая пишущая машинка «Оптима 202».

Заседание проходило чётко по повестке: итоги уборки картофеля, подготовка к смотру первокурсников, празднование очередной годовщины Великой Октябрьской Социалистической революции. Комитетчики отчитывались, слушали своих товарищей, задавали вопросы, голосовали. Маша Савельева, тихая худенькая девушка в больших очках, как всегда, вела протокол.

Самое обычное рутинное заседание. Оно ничем не запомнилось бы, как не запомнились десятки других заседаний, проходивших по два-три раза в месяц, если бы не последний вопрос повестки дня – «Разное».

– Мы с Игорем предлагаем открыть в нашем институте дискуссионный клуб с условным названием «Ленинская чистка», – когда дошли до «Разного», начал делиться своей идеей Павел, – все мы знаем, что в последнее время в нашей жизни распространилось много негативных явлений: потребительство, бюрократизм, аморальное поведение. Мы привыкли называть эти явления «пережитками капитализма», но ведь с момента революции прошло уже больше шестидесяти лет, а эти явления не только не исчезают, но и разрастаются. В чём причина? Наша гипотеза состоит в том, что мы подзабыли некоторые основополагающие марксистско-ленинские идеи. Нужно вернуться к прочтению классиков, сопоставить их теоретические положения с практикой наших дней и понять, что мы делаем не так, чтобы очиститься от ошибок, которые мешают нам двигаться вперёд.

Выступление Павла произвело на членов комитета неприятное впечатление. В комнате повисла тишина. Комитетчики не знали, как отнестись к этой затее. Никого из них не волновали проблемы марксистско-ленинской теории, а уж тем более в применении к реальной жизни. Теория сама по себе, а жизнь сама по себе – это было для юных карьеристов совершенно очевидно, хотя они никогда не произнесли бы этого вслух. Они выжидательно смотрели на Михаила – что скажет главный?

Для Михаила предложение стало досадной неожиданностью. «Дурачьё, – подумал он, – лучше бы посоветовались сначала со мной», а вслух сказал:

– Интересное предложение, ребята. Останьтесь после заседания, и мы его подробно обсудим.

После заседания Михаил провёл друзей в «каморку папы Карла», включил в сеть дюралюминиевый электрический чайник, предложил располагаться, кому как удобно, и протиснулся к своему столу.

– Ну, ребята, вы и задачку мне задали, – начал он, повздыхав, – все нормальные студенты требуют дискотеки, клубы интернациональной дружбы, а вы вон чего удумали – дискуссионный клуб им подавай! Думаете, кто-то придёт в ваш дискуссионный клуб?

– Смотря какие темы мы будем поднимать? – ответил Павел.

– Ну, и какие же, например, темы?

– Мы обсуждали уже с Игорем первое заседание. Давайте посвятим его проблеме государства. Так и назовём «Отмирание государства: за и против». Сопоставим ленинские идеи с тем, что видим вокруг. Разберёмся, что неладно в нашем государственном устройстве.

– Ну и что же неладно в нашем государственном устройстве? – задаёт провокационный вопрос Михаил.

– Так для этого дискуссия и проводится! – выручает своего друга Игорь, – нам всем вместе надо с этим разбираться!

– Ребята, вы это серьёзно? – недоумевает Михаил, – вы хотите, чтобы у меня забрали партбилет, а вас исключили из комсомола? Кто в здравом уме и твёрдой памяти позволит обсуждать такие вопросы, когда все ответы даны в партийных документах? Я вас очень ценю и считаю вас отличными комсомольцами, может быть, лучшими комсомольцами в институте, но, ей богу, эта ваша затея совсем не к месту и не ко времени. Советую вам как друг – бросьте вы эту фигню!

Чайник тем временем зашумел, и из носика повалил столб пара.

– Вот и чай поспел, – обрадовался Михаил, отделил шнур от дюралюминиевого корпуса и залил кипяток в заварочный чайник, – сейчас чайку попьём с сушками!

– Облом! – с досадой сказал Игорь, как только они вышли из комитета комсомола.

В коридоре их поджидали Римма и Ната – две девушки с курса, с которыми они были очень дружны. Римма, худенькая блондинка с короткой мальчишеской стрижкой, немного напоминала своим видом юркую мышку: остренький носик, подвижное лицо, порывистые движения. Весь её облик – отсутствие косметики, толстый свитер серого цвета, потёртые джинсы, кеды вместо туфель – был подчёркнуто незаметным, если бы не глаза: большие, распахнутые в мир, меняющие цвет в зависимости от освещения от бледно-серого до небесно-голубого. Глаза, казалось, жили сами по себе, а всё остальное – само по себе, но от глаз было просто невозможно оторваться.

– Ну, как дела с клубом? – с ходу спросила она расстроенных друзей.

– Пролетели, как фанерка над Парижем, – в своей обычной манере ответил Игорь.

– Жалко, – на Риммином лице появилась гримаска огорчения, – идея-то хорошая!

– Рогов всего боится, – с едва сдерживаемой злостью вступил в разговор Павел, – и разрешения не даёт.

– А зачем нам обязательно разрешение? – спросила Римма, – разве мы не можем просто взять и собрать клуб?

– Где мы его соберём? У нас даже помещения нет! – тяжело вздохнул Павел.

– Если дело только в помещении – я могу помочь, – сказала вдруг Ната.

Все посмотрели на неё, как будто только что заметили.

Нату в их компании воспринимали не очень серьёзно, что было несколько странно, потому что, по сравнению с Риммой, она была девушкой яркой и выразительной. В отличие от подруги, Ната не любила брюк и носила подобранные со вкусом платья, юбки и жакеты, подчёркивающие её ладную фигуру. Волосы она не стригла, а чуть подрезала и завивала, и они падали тёмно-каштановой волной на плечи, обрамляя немного вытянутое лицо с высокими скулами и тонким носом. Светло-карие, немного зеленоватые глаза всегда смотрели приветливо-вопрошающе, как будто она чего-то от вас хотела и предоставляла вам право самим понять, что именно.

Молчание длилось не больше минуты, но друзьям показалось, что мимо них пролетел не один тихий ангел, и не один милиционер родился на просторах их необъятной страны.

– А с этого места попрошу поподробнее, – прервал затянувшуюся паузу Игорь. – Тётя из Америки виллу на Лазурном берегу в наследство оставила?