Арина Великая

12

Увидев свою копию, Поползнев мгновенно протрезвел. Жалкие тридцать-сорок миллилитров коньяка не могли вызвать галлюцинацию. А тем временем поразивший его юноша, видя смятение на лице пожилого мужчины, подбежал к нему: «С вами всё окей?» – Поползнев молчал. «С вами всё в порядке?» – переспросил молодой человек. «Да, конечно, – с трудом пробормотал Поползнев, и, превозмогая волнение, добавил: – Откуда вы?»

– Из Новосибирска, – улыбнулся юноша с лицом молодого Поползнева, – мы студенты Новосибирского университета.

– А где вы родились? – не выдержал Поползнев.

– Я в Норильске, а мой друг Сашка – в Бийске.

– А как вас зовут?

– Меня зовут Илья, а вас?

– А меня – Фёдор Яковлевич… Через пару часов я сойду на берег… Вы надолго в наших местах?

– Ещё с две недели.

– А куда направляетесь?

– На турбазу Бунисяк, там мы пробудем с неделю. Ну, пока, Фёдор Яковлевич! Приятно было познакомиться… До встречи, – добавил Илья, – намеренно прокатив на американский манер букву «р».

Он махнул рукой на прощанье и направился вслед за Сашкой к носовой части судна.

– Илья, а какую школу вы кончали в Норильске? – бросил вдогонку потрясённый Поползнев.

Юноша с лицом молодого Поползнева резко остановился, повернулся к пожилому человеку и, внимательно глядя ему в глаза, ответил:

– Услышите – не поверите. Не норильскую, а заокеанскую. – Увидев недоумение на лице собеседника, добавил: – Обыкновенную чикагскую общеобразовательную школу, так называемый хайскул.

Студенты ушли, а Фёдор Яковлевич всё стоял с раскрытым ртом, не понимая, как могло случиться такое чудо: «Мой сын, мой отпрыск, мой идеальный двойник только что говорил со мной! А ведь я уже давно не надеялся даже услышать о нём, но вот он тут рядом со мною на этом жалком судёнышке, плывущем в глубине необитаемого мира. И главное, он оказался весёлым, умным и энергичным юношей, именно таким, каким я представлял себя в свои двадцать. Подумать только, бросить благополучную Америку и приехать в этот никому не известный холодный и безлюдный предел Северной Азии. А ведь именно здесь ровно двадцать лет назад он увидел свет. Вот чудо так чудо», – заключил свой мысленный монолог Поползнев и припал к горлышку плоской бутылки. На этот раз он пропустил не меньше ста миллилитров, чтобы принять реальность, ушедшую за границы реального, но алкоголь был не властен над его возбуждённым сознанием.

По привычке во всём сомневаться он снова проверил себя. Однако сходилось абсолютно всё: внешность, имя, возраст, официальное место рождения, школа в Чикаго. Сомнений не было: этот Илья и есть самый близкий ему человек, его клон, и он сам его создал. «Выходит, ветреная Фортуна всё-таки не бросила меня, – прошептал Фёдор Яковлевич, – и мне не следует пренебрегать её покровительством… А главное, – почти выкрикнул счастливый отец, – я не имею права терять своего сына!»

Настроив себя на активные действия, Поползнев решительно зашагал вдогонку за студентами.

– Молодой человек, – он подошёл вплотную к Илье, – вы только, ради бога, не удивляйтесь, но мне нужно, мне совершенно необходимо с вами поговорить.

«С чего бы это? – Илья ощутил запах алкоголя, исходящий от пожилого мужчины. Насторожился: – Кто ж знает, чего ожидать от пьяного русского?»

– Я вас слушаю, э-э-э… Фёдор Яковлевич.

– Да вы не беспокойтесь, Илья. Я солидный человек, доктор биологических наук, автор нескольких изобретений. Сегодня я немного выпил – был повод: меня назначили на очень высокую должность. А увидев вас, у меня появился ещё один повод выпить, и этот повод, скажу я вам, куда значительнее, чем повышение по службе.

– Так что же, сударь, вы имеете мне сообщить? – холодно спросил Илья.

«Господи, какая древняя конструкция. Видно, начитался русских романов девятнадцатого века», – мелькнуло у Поползнева.

– Илья, давайте пройдём на корму, там есть уединённая скамейка.

– Давайте, раз вы настаиваете, – вынужденно согласился Илья.

– Илья, я хорошо знал вашего отца. Более того, он был моим самым близким другом, – начал Фёдор Яковлевич свой вымышленный рассказ. – Я учился с Костей в одной учебной группе Ленинградского горного института, а потом мы вместе работали на одном секретном предприятии Норильска. Я узнал вас с первого взгляда, вы просто вылитый Костя. Ваши родители погибли при аварии на шахте, вам было тогда примерно месяц. Потом вас отдали в дом малютки, а оттуда взяли хорошие люди из Томска. К сожалению, я потерял ваш след, когда ваша семья эмигрировала в США. И вот видите, какая встреча. Мне неудобно говорить, но я воспринимаю вас как своего родственника, будто вы мой… племянник. Повторяю, мы были с вашим отцом очень близкими друзьями. После той трагедии на шахте я даже хотел усыновить вас, но был холост, и мне не позволили это сделать.

Илья несколько секунд молчал. Рассказ Фёдора Яковлевича был слишком необычным, и эта необычность настораживала. «Однако ж, как мог этот случайно встреченный человек догадаться, что у меня приёмные родители? Как мог он знать, что до Америки я жил в Томске? А вдруг он сотрудник всезнающей ФСБ, который хочет меня завербовать?» – последняя мысль Илье не понравилась. Она выглядела весьма сомнительной, и к тому же его охватило чувство симпатии к этому странному пожилому человеку. Ведь он, похоже, знал его истинных родителей.

Будто разгадав ход мыслей юноши, Поползнев усмехнулся:

– Боитесь, что я сотрудник Органов безопасности?

– А вдруг да? – нервно хохотнул Илья.

– Когда-то я действительно работал на секретном предприятии, и, знаете, у меня куда больше оснований считать вас, Илья, агентом американской разведки, желающим узнать побольше о моей работе. А что нужно нашим компетентным органам от вас? Вы же чисты как стёклышко. Разве что завербовать на всякий случай, если вдруг вы когда-нибудь будете работать на секретном предприятии США? Но вы же понимаете, что вероятность такого события чрезвычайно мала. К тому же я уверен, что американцы после вашей учёбы в России едва ли допустят вас к государственным секретам.

– Пожалуй, вы убедили меня, – согласился Илья.

Они обменялись адресами электронной почты, и Поползнев убедился, что фамилия юноши, как он и ожидал, – Маковский. А Илья узнал, что фамилия друга его отца – Поползнев.

– Я уверен, мы ещё встретимся, – прошептал Фёдор Яковлевич, с трудом сдерживая слёзы.

Через час речной трамвай вошёл в живописный фьорд на северном берегу озера. Поползнев сошёл на бетонный пирс, миновал фанерный щит с выгоревшей надписью «Запретная зона» и скрылся за чёрной базальтовой скалой.

13

Был у Быстрова душевный приятель – его ровесник Юрий Иванович Бубенцов. Это был умный и постоянно весёлый человек. Любил Юрий Иванович сказануть эдакое, чтобы все слушатели (прежде всего симпатичные слушательницы) дружно попадали бы со своих стульев. Практически каждый день около пяти часов пополудни заходил он в кабинет Быстрова на чай, и приятели весело обсуждали новости страны и своего института. Естественно, чаще всего, они перемывали косточки директора и его окружения, но однажды в орбиту их интересов попал персонаж, даже отдалённо не связанный с институтской администрацией.

Случилось это в начале сентября 2011-го. На очередном чаепитии Юрий Иванович, таинственно улыбаясь, обратился к Быстрову:

– А ты знаешь, Николя, кто сегодня приблизился ко мне после лекции?

– Человек или небожитель? – подстроился Быстров к шутливому тону приятеля.

– Посуди сам. Ко мне подошёл бледный и худосочный юнец, таких в университете тьмы и тьмы, но у этого были прекрасно выглаженные брюки, и пиджак на нём отлично сидел, а самое невероятное – он был при узком голубом галстуке, видом своим подобным ядовитейшей змее из индо-китайских джунглей. «Тысяча чертей!» – вскричала моя возмущённая душа. Ведь даже я – искушённый приверженец строгого дресс-кода – предпочитаю обходиться без этих удушающих душу удавок…

– Так что же было дальше? – оборвал Быстров отвлечение приятеля на второстепенные детали.

– Боже, Николя, как же ты нетерпелив! А дальше было больше – этот тип, назвавшийся Ильёй Маковским, задал мне довольно подленький и каверзный вопросик: дескать, почему я обронил в своей лекции весьма сомнительный, по его мнению, тезис, что среди зоологических видов, обитающих и когда-либо обитавших на Земле, лишь только мы – люди современного типа – обладаем божественным даром речи. Я, естественно, сделал большие глаза, и он пояснил, что, с точки зрения его здравого смысла, области нашего мозга, связанные с речью, слишком хорошо развиты, чтобы возникнуть в ходе лишь одного акта видообразования. Стало быть, решил этот любитель змеевидных галстуков, вид, предшествующий Хомо сапиенс, должен был уже худо-бедно разговаривать. Более того, продолжал тощенький студентик глумиться надо мной, и у того предшествующего нам вида, наверняка, был какой-то свой вид-предтеча, который тоже должен был кое-как калякать или хотя бы цокать, как это принято у бушменов и готтентотов южноафриканских пустынь.

Вот каков этот выскочка, – неожиданно серьёзно подытожил Бубенцов и замолчал, напряжённо глядя в чашку Петри, исполнявшую роль пепельницы. Выдержав театральную паузу, он продолжил: – И вот теперь я не могу отделаться от мысли, что этот странный тип, фактически, никакой не Илья Маковский, а чуть ли не Илья Пророк, ниспосланный Всевышним от самых что ни на есть высших сфер, дабы известить христиан, мусульман и иудеев о скором пришествии дня Суда Господня, ужасного и беспощадного.

Быстров внимательно посмотрел на приятеля.

– Что тебя заставило связать появление Маковского с приближением конца света?

– Интуиция, Николя! Моя божественная интуиция. Иными словами, я и сам не понимаю, как это меня занесло в эдакую даль. Вероятно, моя тонкая душевная организация пришла в смятение при мысли о яйце, поучающем курицу. Согласись, Николя, это смахивает на предзнаменование Суда Господня.

– Меня всегда восхищали твои далёкие ассоциации, – рассмеялся Быстров. – Но если отбросить шутки, то тебе повезло встретить паренька с великолепные мозгами, и, мне кажется, его следует затащить в нашу компанию.

«А парень-то молодец! – подумал Быстров. – Сильный интеллект и знание основ биологии позволили ему сделать правильные выводы. И всё это без тщательного изучения ископаемых останков недостающих звеньев, и без анализа их ДНК».

– Дорогой Жорж, – наконец заговорил Быстров, употребив любимый приятелем французский аналог его имени, – давай предложим твоему Илье сделать диплом по теме возникновения сознания и языка. Такими кадрами, как он, не разбрасываются. Представь, что Маковского соблазнят люди директора, и тогда у способного паренька будет испорчено его триумфальное восхождение к звёздам.

– Паренёк этот, конечно, умён, – нехотя согласился Юрий Иванович, – но что он может сделать с проблемой происхождения языка? Пока с нею, насколько я понимаю, ещё никому не удавалось сладить. Во всяком случае, объяснить язык с позиций дарвинизма. Ведь на охоте люди прекрасно обходятся принципом «делай, как я», то есть подражанием действий умудрённых опытом старших товарищей. Язык тут, вроде бы, и не нужен, и, пожалуй, даже неуместен. Начнёшь болтать, так и всю дичь распугаешь. И всё-таки люди почему-то заговорили, и паренёк прав: на создание языка должна была уйти масса тысячелетий. Такие дела с кондачка не делаются… Массу новых генов нельзя закрепить за короткое время акта видообразования.

– Да, конечно, – медленно заговорил Быстров. – Но каков был механизм отбора нужных мутаций? Вот, глядя на потуги Маковского, мы, может быть, и сами что-нибудь поймём в этой великой проблеме.

– Ладно, на следующей лекции я приглашу вундеркиндика зайти в мой кабинет для серьёзного разговора. Там мы и попробуем его охмурить или даже захомутать.

Ровно в назначенный час Илья распахнул дверь рабочего кабинета Бубенцова и в первый миг подумал, что ошибся номером. Здесь не было ничего, кроме голых стен и огромного полированного стола, занимавшего бОльшую часть помещения. И всё-таки студент попал куда надо, ибо за этим столом, на его стороне, удалённой от двери, сидел профессор Бубенцов и рядом с ним незнакомый пожилой лысый человек с видом интеллектуала. Увидев Илью, оба старика встали и, огибая с двух сторон стол, кинулись к смущённому юноше.

– Илья, – расплылся в улыбке Бубенцов, – познакомьтесь с Николаем Михайловичем Быстровым – нашим главным любителем эволюции.

– Очень приятно, – сконфуженно пролепетал Илья, пожимая руку «интеллектуала».

– Присаживайтесь, молодой человек, – Юрий Иванович указал жестом на стул с правой стороны стола. – А мы сядем, что называется, насупротив.

Когда все расселись и успокоились, Бубенцов привычно запрокинул голову и хорошо поставленным голосом изрёк:

– Позвольте, господа, мне, по праву хозяина, открыть наше заседание. Господин студент, – подавшись вперёд, обратился он к Илье, – давайте не будем тратить время на болтовню о погоде и о личных привязанностях, а сразу, с первого абцуга (как говаривали бывалые картёжники в страшные годы царизма и абсолютизма) обсудим в общих чертах происхождение наших речевых способностей. Вы, Илья, кажется, склонны полагать, что кое-как могли лопотать уже некоторые наши предтечи из семейства гоминид, ныне объединяемых понятием Homo erectus, то есть «Человек прямоходящий». Не могли бы вы чуть подробнее изложить нам ваши смелые представления?

Илья явно смешался.

– Знаете, у меня, к сожалению, на этот счёт нет чётко разработанной концепции, поэтому пока я не иду дальше простеньких и, боюсь, наивных рассуждений.

– Так поделитесь вашими рассуждениями с нами, – приободрил юношу Юрий Иванович.

– Хорошо, я попробую, однако ж, не судите слишком строго мою импровизацию, – Илья глубоко вздохнул и начал:

– Звук нашей речи рождается в гортани при прохождении выдыхаемого воздуха через щель между голосовыми связками. Но наша речь не музыка, не поток приятных звуков, а поток фонем – минимальных звуковых единиц, несущих смысл, информацию. Для того, чтобы нечленораздельный звук, рождённый в гортани человекообразной обезьяны превратился бы в поток фонем, иными словами, для того, чтобы обезьяна заговорила, эволюция должна была внести массу изменений в строение гортани и органов ротовой полости. Но, пожалуй, более всего она должна была потрудиться над созданием в головном мозге специальных центров для кодирования и расшифровки речевого потока. Для всего этого нужно было внести изменения в массу генов. Нет сомнений, что такая гигантская по масштабу переделка должна была затянуться на сотни тысяч лет.

Удивление вызывает факт, – увлечённо продолжил Илья, – что эволюция, создавая язык, использовала возможности слуха, а не зрения. Хотя хорошо известно, что обезьяны для передачи друг другу своих намерений в основном пользуются жестами и мимикой. Мы также знаем, что глухие люди вполне успешно применяют язык жестов. Однако ж язык глухих имеет один серьёзный недостаток – он не работает, когда люди не видят друг друга. А ведь на нашей прародине – в тропиках Африки – ночь круглый год длится около 12 часов, хотя людям для сна хватает всего семи-восьми часов. Встаёт вопрос, чем занимались перволюди в течение лишних четырёх часов в сутки? Смею предположить, что вечером перед отходом ко сну они планировали, чем займутся с восходом солнца. И тут слух был лучше зрения.

Быстров с огромным интересом слушал студента и при этом никак не мог отделаться от мысли, что где-то уже видел эти яркие голубые глаза и это бледное непроницаемое лицо, будто хранящее какую-то тайну. Наконец, он вспомнил и в душе рассмеялся, ибо лицо, которое он силился вспомнить, принадлежало «кэгэбэшнику» из путоранской пещеры. Тряхнув головой, чтобы избавиться от нелепых мыслей, он заставил себя включиться в беседу.

– Да, Илья, вы совершенно правы. Этот пункт о длительности ночи в тропиках обычно не замечается исследователями. И всё-таки, где вы отыщете ту первую выгоду от звукового общения?

– Попробую, – мрачно усмехнулся Илья. – Обычно думают, что язык помогал первобытным людям охотиться. Воображают, как в глубине роскошной пещеру при свете факелов полуголые люди разрабатывают план охоты на мамонта или шерстистого носорога. Выгода от поимки такого зверя, на первый взгляд, понятна, ведь он большой и, убив его, племя на какое-то время избежит голода. Но, во-первых, проектирование будущих действий предполагает уже очень сложный язык. А во-вторых, в жаркой Африке при отсутствии холодильников едва ли успех охоты на крупных животных был ключевым фактором выживания.

– Но если не охота, то тогда что? Неужто собирание корней? – хохотнул Бубенцов.

Голубые глаза Ильи вспыхнули.

– Во-первых, доказано, что собирание женщинами даров леса могло обеспечить перволюдей энергией и белками процентов на 80, а, во-вторых, было у наших далёких предков одно занятие поинтереснее охоты.

– И в чём же оно состояло? – улыбнулся Быстров.

– Этим занятием была война! – сурово произнёс Илья. – Надеюсь, вас не очень шокирует это слово? Я заметил, что российские интеллектуалы, как правило, ярые пацифисты, – студент весело обвёл глазами своих великовозрастных собеседников и посерьёзнел, увидев, как напряглись их лица.

– Да, молодой человек, – прервал тишину Быстров, – вы ткнули в самую чувствительную, в самую болезненную точку русского человека. Вспомните мнение Льва Толстого насчёт войны 1812-го года. Вспомните его слова, – и Быстров по-дикторски провещал: – «12 июня силы Западной Европы перешли границы России, и началась война, то есть совершилось противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие».

Лицо Ильи исказила гримаса сострадания.

– Разумеется, и я всё бы отдал, чтобы война была бы противна человеческой природе, однако ж, истина дороже. К сожалению, война слишком глубоко укоренена в человеческую природу, и мне кажется… нет, я просто уверен, что именно война превратила обезьяну в человека.

– Продолжайте, Илья, мы вас внимательно слушаем, – Быстров был сосредоточен и даже суров.

Серьёзность старшего товарища передалась студенту.

– Относительно недавно я прочёл гениальную книгу англичанки Джейн Гудолл о поведении диких шимпанзе в природе. Оказалось, у обезьян есть особое чувство, подобное нашему патриотизму, – чувство принадлежности к своей локальной популяции, к своей стае. Внутри стаи самцы нередко дерутся, но очень редко дело доходит до убийства, однако же, столкнувшись на границах своей территории с самцами другой стаи, их охватывает неудержимое желание убить чужаков. И если чужаков меньше, то их действительно зверски убивают, не испытывая ни малейшей жалости. В итоге, если неподалёку друг от друга обитают две разные по численности стаи шимпанзе, то через некоторое время самцы большей стаи перебивают самцов меньшей, а после этого пожирают детёнышей побеждённых. Самок же приводят в свою стаю. Обратите внимание: такие войны выигрывают коллективы, умеющие (при равных прочих условиях) лучше воевать. Таким образом, было бы бесчестным не отметить, что даже у бессловесных шимпанзе примитивные войны между стаями могли стать весомым фактором отбора более умелых особей, но не в деле охоты, а в деле войны.