Туман

Глава 6. Прогулки по туману.

Баба Паня так и не смогла по-настоящему заснуть. То она проваливалась куда-то на мгновения, и даже что-то ей снилось, то она обнаруживала, что лежит с закрытыми глазами обескураженная собственными невнятными мыслями. В общем, бессонница заставила её ворочаться в кровати задолго до рассвета, но отголосок одного такого ночного провала она под утро неожиданно вспомнила. Помнит, что во сне расчёсывала свои волосы, сидя на белёсой скале и глядела в даль, где зелёное лесное море чёткой границей соприкасалось с синевой неба. До этого были ещё какие-то события, но как баба Паня не старалась их воспроизвести, кроме бурого осадка какой-то суеты, от них ничего не осталось.

Окно медленно проявилось из темноты, световой накал нарастал, и вскоре на пол легла утренняя дорожка. Баба Паня, кряхтя, встала и, сунув ноги в тапочки, пошла на кухню. Она машинально делала привычные для этого времени суток вещи: налила воду в чайник и кастрюльку, сыпанула в неё горсть гречневой крупы, достала пакет молока из холодильника и понюхала, не скисло ли оно. Потом выставила на стол свою любимую чашку, железным шелестом отобрала из ящика две ложки, одну чайную, другую для каши, и в этот момент услышала далёкий гудок поезда. Наверное, это чайник, подумала баба Паня, он у неё такой модный со свистком, но, взглянув на утварь, с испугом поняла, что поставить-то чайник с кастрюлей – поставила, а конфорки на плите зажечь под ними позабыла. Гудок повторился снова и более настойчиво. Он словно вонзался иглой в её сердце, и она вспомнила, как такой же безжалостный звук, разлучал когда-то её с Ванечкой на два года, когда она провожала его в армию. Бросив свои утренние дела и накинув, всегда висящую на видном месте, дежурную телогрейку, она вышла во двор. Баба Паня всматривалась в непроглядное белое месиво в надежде выбрать правильное направление, по которому ей следует идти. Зовущий сигнал прозвучал в третий раз, где-то слева. Она хотела уже броситься в туман, но вспомнила про верёвку.

– Валька будет ругаться, – буркнула она и быстро пошла за «поводком».

Гудок уже не смолкал, но превратился в какой-то тихий монотонный зов. Взяв в руку конец верёвки, старушка торопливо с закрытыми глазами, зашла в туман.

Послышался и стал нарастать вокзальный гул. Голоса людей сливались с шарканьем и стуком шагов, зашипели гидравлические системы локомотива, и поплыл запах машинного масла с ароматом пирожков и привкусом измождённой стали, уставшей от дождей, снегов и дороги. Под ногами бабы Пани захрустело шершавое полотно асфальта. Пожилая женщина выставила вперёд руку, но уже душой почувствовала, что вот-вот должна прикоснуться, к тому заветному событию, о котором мечтала долгие годы. Рука коснулась гладкой тёмно-зелёной поверхности. Подул ветерок, и туман, как занавес, отскочил в сторону, окружив бабу Паню полукругом. Перед ней был вагон пассажирского поезда. Сердце почти выпрыгивало из её груди. В ближайшем окне она увидела родное любимое лицо, которое она разглядывала и целовала, вот уже тридцать лет, но только на старых фотографиях, а сейчас оно было живое и прямо перед ней.

– Ваня! Ванечка! Любимый мой! – Прокричала она, не веря своему счастью, и прильнула руками и лицом к стеклу. От головокружительного наваждения она даже не заметила, что это было не стекло, а какая-то особая материя, напоминающая сплав упругого целлофана и прохладной ключевой воды. Сквозь это непонятное, но абсолютно прозрачное вещество, она чувствовала движения пальцев своего сына, и пыталась своими пальцами дотронуться до его улыбки и глаз.

– Ванечка, ты приехал ко мне! Наконец-то, приехал, мой родной! – повторяла она, проклиная в душе нахлынувшие на глаза слёзы, мешающие насладиться ненаглядным образом.

– Я проездом мама, – чётким голосом ответил сын.

– Я с тобой! Забери меня! Как мне пройти к тебе!? – и Паня оглядывалась в поисках двери.

– Не сейчас, мамуль, – остановил её Иван, – я только повидаться. Ведь мы так этого хотели.

Она со всей силой надавила руками на окно, но сдерживающий эластичный материал оставался упругим и неумолимым. От бессилия, на лице Пани появилась детская капризная обида.

– Просто, повидаться…, – простонала она, как бы успокаивая себя, но и сожалея.

– Не плачь, пожалуйста, – попросил Иван и с блеском в глазах сказал: – У нас мало времени. Давай не тратить его на слёзы. Какая же ты у меня красивая.

С подобием горького смеха на такой комплимент от сына, она всплеснула руками, и вдруг заметила, что на ногах у неё появились белые туфли-лодочки. Паня провела внезапно изменившимися длинными пальцами по зелёной в белый горошек ткани своего платья, дотронулась ладонью до своего лица и не обнаружила привычных морщин, а только гладкую кожу.

– Как это может быть?! – вскрикнула она с недоумением и удивлялась своему звонкому голосу.

– Какая ты у меня смешная. Ты смотришь на меня, которого когда-то похоронила, и ещё удивляешься своему преображению, – с нежным смехом заметил сын.

– Такой я была пол века назад! – воскликнула радостно, уже успокаиваясь от первых мгновений встречи, тридцатилетняя женщина.

– Ты провожала меня первый раз в школу в этом платье. Помнишь? Мы с тобой ехали тогда в огромном автобусе, и все мужчины так нахально разглядывали тебя, что мне хотелось каждому из них дать в глаз, – открыл свою тайну Иван.

– Ты всегда был моим защитником. Даже после того проклятого весеннего дня, когда ты покинул меня. Да, я и не жила после этого, но ты продолжал меня защищать, – снова прислоняя руки к неестественному вагонному стеклу, пожаловалась мать.

– Не правда, мам, – возразил Иван, – ты жила всё это время, а я жил в тебе. Мы и сейчас живы. Разве ты этого не чувствуешь? Расскажи, что у тебя нового.

– Маргариту со второго этажа схоронили вчера, – с печалью проговорила она, – но ты её не застал, она позже въехала. Такой туманище навалился на нас уже третий день, спасу нет. И когда он уйдёт? …А Валька, …ну ты его должен помнить, немного моложе тебя, с шестнадцатой квартиры, он с Людкой…, то есть с Милкой (осеклась она, вспомнив обещание) шашни наконец закрутил. Хотя, ты её тоже не знаешь, Петька её потом привёз в наш дом. А до этого, сынок, вроде как, и рассказывать тебе нечего. Собачка наша рыжая только после твоего ухода пропала. Да, что я всё языком чешу, ты то как?

– Мне очень приятно слушать твои милые сплетни, мам, но я немного посвящён в них. Так уж устроено: что волнует твою душу, то же самое и в моей душе отдаётся. Ты ведь, родная моя, всё это время за меня беспокоилась, волновалась: – как я там? Я старался отвечать тебе посланиями. Ведь тебе никогда не снились кошмары, связанные со мной, не щемило по утрам сердце. Я всегда махал тебе рукой и кричал: – «до свидания». А Найда давно со мной. Вот она.

В углу окна появилась рыжая собачья морда, облизывающая алым языком свой нос. Растроганная Паня прикоснулась рукой к тому месту и непроизвольно эмитировала поглаживания, а Иван продолжал говорить:

– А это означало, что со мной всё в порядке. Не волнуйся, никто не в силах разлучить нас. Когда настанет срок, твой рассудок станет яснее горного хрусталя, ты тихонечко попросишься, и мы навсегда будем вместе. А туман скоро покинет вас. Счёт уже пошёл на часы. Но это по его великодушному разрешению состоялась наша с тобой встреча. Я тебе скажу по секрету, что тебе повезло больше; ты познакомилась с туманом во отчую, а я только много слышал о нём и лишь один раз видел его «проделки» со стороны. Когда-то, проезжая в этом поезде по равнине, я стал свидетелем одной истории, которую творил туман. Не удивляйся, но она произошла много столетий назад. Не известно кем и когда был построен тот замок у небольшой речушки, но это и не важно. Жили в нём разные люди со своими неписанными и непонятными порядками. Были там гонимые с больших крепостей принцы, одна вдовствующая королева, всё знающий трусливый воевода и отважный до безумия странствующий рыцарь, ещё были мудрые гадалки, артисты, ремесленники и прочий чёрный люд. Жили они все в хаосе, с интригами, борьбой за власть, драками и склоками, пока огромное облако не поглотило замок. Прошло несколько дней и неизвестно что там внутри происходило, но когда облако растаяло, многих не досчитались, а те, кто остался в замке, изменились в обличии и характерах до неузнаваемости. Потом в этом замке сформировалось, что-то вроде, правящей элиты, и вскоре он разросся и превратился в большой город, вызывающий восторг, зависть и раздражение у многих соседских общин. Но нападать на город никто не решался. Этот туман, мама, похож на чистильщика, возможности которого, – безграничны.

– Дай Бог ему здоровья, – ответила мать нелепостью, но от чистого сердца и, чтобы загладить это высказывание, проговорила: – Там своя история, а моя сказка сейчас здесь передо мной. И мне не нужны ни рыцари, ни принцы, ни замки. Я дождалась того, чего желала всё эти годы, и мне больше ничего не надо.

Паня не заметила, как возле её ног брошенная верёвка поползла в сторону. Очередной гудок возвестил, что поезд вот-вот тронется и умчится без всякого расписания в неизвестном направлении. Последнюю минуту мать с сыном стояли молча и глаза её, в которых опять накопились слёзы, жадно впитывали улыбающееся лицо и нежный взгляд.

– Я храню все твои слёзы, – на прощание сказал Иван, – и потом обязательно тебе их покажу.

– Нашёл что хранить, шалопутный, – по далёкой привычке ответила мать, и в этот момент вагон плавно поплыл вдоль перрона, а из тумана выскочил взволнованный Валентин Егоров.

Внезапно вырвавшись из непроглядного белого месива и оказавшись в каком-то реальном месте, он увидел такую сцену: незнакомая девушка прощалась через окно вагона с каким-то парнем, но уже через мгновение, Валентину показалась эта пара до боли знакомой, как будто из его далёкой молодости проявилась и ожила картинка.

– Привет, Валь! И пока! – Прокричал знакомый парень, когда окно проплывало напротив Егорова.

– Ванька? – сдвинув брови и напрягая взгляд, прошептал изумлённый Егоров, и тут же на него натолкнулась молодая тётя Паня, которая, устремившись за ускользающим от неё сыном, не заметила соседа.

– Ванечка, я скоро…! – кричала она, уже находясь в руках Валентина.

      Окно скралось в тумане, и появился следующий вагон, из которого незнакомые лица с улыбками смотрели на странную пару из провожающих. Молодую женщину в изящном зелёном с белыми горошками платье обнимал мужчина в белой майке и спортивных трикотажных штанах и, судя по возрасту, возможно, это был её отец, впопыхах прибежавший сюда с огородного участка.

Ускоряясь, простучал ещё один вагон, за ним другой, послышался далёкий гудок, и прозрачный пятачок внутри тумана стал медленно сужаться. Валентин с открытым от изумления ртом, провожал взглядом корму поезда и почувствовал, что его пальцы уже не касаются нежного шёлка и упругого женского тела под ним, а утопают в мягкой телогрейке. Он обнимал теперь свою прежнюю, сутулую соседку бабу Паню.

Скручивая на руку шнур, Валентин продвигался к дому, а баба Паня, обхватив его вторую руку, шла рядом.

– Как, мой Ванечка? Красавиц, правда? – не настойчиво, но с мечтательным задором интересовалась счастливая старушка.

– Я хоть и привыкаю…, но в очередной раз в шоке, – проговорил в задумчивой растерянности Валентин. – Но на этот раз в очень приятном шоке. От такого волшебства с ума сойти можно.

– Ну, ведь красавец, правда? – не унималась и теперь уже требовала подтверждения баба Паня.

– Конечно, красавец, – с благодушием согласился Валентин, – я его только таким и запомнил. Да, и вы красавицей ходили. И это платье я хорошо помню. Моя мамка тогда ещё батю на кухне упрекала, что он ей таких нарядов не покупает.

Баба Паня замедлила и без того короткие шаги, подёргала за руку Валентина и оживлённая возникшей идеей, тихо предложила:

– Валь, пока туман-то здесь, может и ты попросишь, чтобы со своими повидаться. А? Не в гробах, как тебе предлагали, а натурально.

Валентин слегка поморщился, покачал головой и ответил:

– Нет, не стоит. Я с ними долго прощался, когда каждый из них болел. Сначала с отцом, потом с матерью, и все нужные слова и переживания остались там. Для меня они по-своему ценны эти дни, и я их хорошо помню. Боюсь что-то нарушать в себе. А потом, мне и стыдно перед родителями. Что я им скажу? Семьи нет, живу бобылём в своё удовольствие.

– Про Милку расскажешь, – настаивала неугомонная на радостях баба Паня, и ей хотелось, чтобы все сегодня были такими же счастливыми как она.

– За Милу спасибо, – оценил Валентин соблюдаемую бабой Паней договорённость, – но у нас с ней пока ничего не ясною. Нет, не хочу тревожить родителей своими бедами. Сегодня я узнал, что загробный мир существует, а это уже больше, чем вера, и нести это знание надо, не расплёскивая понапрасну. Вроде бы самое время с ума начинать сходить, а в голове наоборот, какая-то дополнительная ясность появилась, – удивлялся он своему состоянию и прибавил: – Всему своё время.

Они дошли до серой стены дома. Валентин бросил на землю провод, а баба Паня лукаво посмотрела на него снизу вверх и спросила:

– А как же ты узнал, что я там? Тоже гудок услышал?

– Я ничего не слышал, – немного устало ответил Валентин и объяснил: – Спустился, смотрю, дверь нараспашку. Испугался. Заглянул в квартиру, вас там нет. Потом гляжу, провод шевелится, и пошёл по нему. Вы, баб Пань, в следующий раз предупреждайте. Не поленитесь, крикните мне.

– Да, какой там, крикнуть. Я услышала гудки и помчалась, как угорелая, – пояснила она, изображая на месте забавную походку, а потом со вздохом сказала: – Ну, вот и всё. Повидала своего Ванечку, теперь и помереть можно.

– Что вы такое несёте? – с раздражением обиделся Валентин. – Разве он вас за этим к себе вызывал?

Старушка устыдилась от таких нападок соседа. Она погладила его тёмно-синюю куртку и извинилась:

– Пошутила я. Просто, пошутила. Чего так орать?

На её слова, Егоров пытался вспомнить, когда он последний раз орал, но оставил это бестолковое занятие, а осмотрелся по сторонам и сообщил:

– А туман начинает рассеиваться. Мне даже кажется: я вижу беседку.

– Ну, дай бог, дай бог – проворчала одобрительно в ответ баба Паня. – Ванечка тоже что-то говорил про это….

Наполненные недавними неповторимыми эмоциями, каждый своими думами и, немного уставшие от этого, они вошли в свой подъезд.

В квартире Зиновьевых подъём получился не запланированный, но по случайности одновременный для всех. Обе женщины присели на своих кроватях и услышали, как Максим на кухне, вставая с матраса, противно проскрёб стулом по полу.

– С добрым утром, Светлана Александровна, – улыбаясь спросонок, поздоровалась Мила.

– Будем на это надеяться, дорогая, – заискивающе отозвалась Зиновьева, взглянула на окно, слегка поморщилась и поинтересовалась: – Как спалось?

– Хорошо, даже сон какой-то снился, но я его не запомнила, – ответила Мила, потягиваясь.

– И не надо. Нам этих снов и в жизни пока хватает. Надо подумать, чем будем завтракать, – вставая и опираясь на дежурную палку, сказала хозяйка.

– У меня макароны есть, – радостно вспомнила соседка.

– Макароны и у меня есть, – с сожалением отметила Светлана Александровна, – но разве можно употреблять их утром. Если только Максу их отварить, и сыром сверху потереть, у него желудок пока крепкий. Эх, забыла я тогда тебе рис заказать, когда ты в город ездила.

Они оделись, и Мила принялись расчёсывать волосы. Держа шпильку между губами, она напомнила:

– Вчера баба Паня хвасталась, что у неё разных круп целые залежи. Ещё всем нам предлагала. Может, я сбегаю, попрошу у неё?

– Ты знаешь, за эти дни Пашка сильно меня порадовала, – подбирая седые пряди с боков, заговорила с насыщенной осторожностью Светлана Александровна, – такого добродушия от неё я не ожидала. Даже боюсь…, боюсь разочароваться, что вдруг она потом припомнит нам свои подачки. Будет ворчать, пока совесть нашу в лоскуты не растреплет.

– А мы ей всё вернём, даже с горочкой, – по-детски предложила весёлая Мила.

– Ну, сходи, сходи, – согласилась Зиновьева, – и, заодно, пригласи их с Валентином к нам. Чего им там сидеть. Вместе повеселее будет.

Посетив умывальную комнату, Мила окончательно привела себя в порядок. Поздоровавшись с Максимом, она надела свой болоньевый плащ и вышла.

Ждать Милу пришлось долго, но Светлана Александровна подумала, что та, встретившись с Валентином, по понятным причинам задержалась, и потому не беспокоилась. Но на самом деле, произошло неожиданное…, а может уже и предсказуемое (за последние трое суток) обстоятельство. Выйдя из подъезда, Мила услышала вдалеке треск мотора, и с тревожной ноющей болью в сердце стала прислушиваться. Мотор работал не монотонно; он то ревел, то всхлипывал, то жужжал, как бритвенная машинка. Прижимая край капюшона к губам, она стояла в полной растерянности и не знала, что делать. «Значит все эти обещания «незваного волшебника» ничего не стоят? – подумала она. – Но если я не пойду, то никого и не увижу, а тогда слова его останутся в силе. Да, провалилось бы под землю это моё женское любопытство. …Но зачем так искушать? «Выбор сделан, выбор сделан», – проговаривала Мила мысленно. – Да, без меня сделали этот выбор. Вот, сейчас и требуется моё участие (решила она). Надо пойти к внезапно объявившемуся Петру и объясниться с ним. Сказать, что между ними всё кончено, и я будет жить пока у Зиновьевых, а потом договорюсь с кем-нибудь из хозяев пустующих квартир, и переселюсь туда».