Туман

Но не стоит обманываться впечатлением, что люди, собравшиеся здесь на завтрак, были неоправданно беспечны и праздничны в сложившейся невероятной и даже вероломной обстановке, которая творилась, к их счастью, пока только вне дома. В той или иной степени у каждого из них происходило, что-то вроде, легкого, невнятного колебания возбуждённого рассудка (психологи лучше могут описать такой синдром). При каждом новом факте фантастического фокуса души наполнял восхищённый наплыв, но и какая-то профилактическая осторожность поднималась вместе с этим наплывом. Уже никто из них не сомневался, что чудеса, происходящие вне дома, были неземного происхождения. Поверить в это трудно нам с вами, дорогой читатель, потому что наши руки к этому не прикасались, а глаза не видели, но им-то было легче, поскольку они в это уже не верили – они это знали. Например, Валентин Владимирович прекрасно понимал, что подобное волшебство никак не связанно с законами природы и, соответственно, не нужно копаться в поисках каких-то сравнений с бывалыми причудами в обычной жизни. Их попросту нет; и поэтому не стоит себя мучить явно неравнозначными параллелями.

Но почему же тогда речь идёт всего лишь о лёгком расстройстве рассудка? – отклонение, которое схоже, разве что, с наивным детским воображением. Тут, как раз, всё просто. Пять человек, собравшиеся на кухне, не могли, как говорится, серьёзно «тронуться умом», потому что они находились вместе. И дело не в расстоянии; они могли прибывать и вне зоны визуального контакта, но они чувствовали друг друга. В подобной обстановке не может произойти трагедия, которая случилась с Маргаритой Потёмкиной. И ни к чему лишний раз упоминать о Михаиле Анатольевиче с Петром Добротовым, безрассудные поступки, которых, были уж точно без всякой привязи к чему или кому бы-то ни было.

Мои соображения достаточно банальны и просты. С объединением людей происходит обыкновенное спасение, и истоки этих знаний заложены у каждого человека ещё с рождения в подсознании. Эти, заложенные Богом истоки, настолько бывают сильны в своём дальнейшем развитии, что иногда рождают великие парадоксы. Ну, представьте себе: при сложной ситуации человек вступает в определённый союз, и руководит им осознано или нечаянно инстинкт самосохранения. Обстановка обостряется, угроза растёт, а человек уже настолько влился в союз, что на определённом этапе он готов к самопожертвованию ради других. А разве за этим он объединялся?

К счастью, в нашей истории такого геройства не случится, хотя вы можете и сами себе представить, кто из этой пятёрки способен решиться на такой подвиг. Задачка виртуальная, поэтому и однозначного точного ответа на неё у вас не будет, дорогой читатель. Мы просто будем помнить о неповторимой индивидуальности каждого человека.

Мы немного отвлеклись, и я опять возвращаюсь к нашим героям. У бабы Пани, пока она рассказывала, к улыбке добавились счастливые слёзы от воспоминания недавней очень короткой встречи с сыном. Светлана Александровна, сопереживала душой каждое её волнение и молча радовалась чуду, покачивала головой и мечтательно закрывала глаза. Макс не мог спокойно усидеть на подоконнике, а всё время ерзал и тайно, ревностно завидовал соседям, которым уже всем «могущественный гость» предоставил аудиенцию и, разумеется, Максим обижался, что подобные «приключения» обходят его стороной. Выслушав бабу Паню, он готов был бежать во двор и провоцировать туман на встречу, но также и понимал, что там пребывает разум, который вполне может проигнорировать его импульсивную выходку.

Ещё час назад (до прогулки в туман) Милу, возможно, просто бы напугал, взволнованный радостью и наполненный эмоциями рассказ бабы Пани, но сейчас, она с легкостью и отчётливо представляла себе эту вокзальную сцену, и даже небрежной мысли у неё не проскользнуло, чтобы сомневаться в славах старушки. Закончив сервировать стол, она ахнула, увидев испачканный в чём-то рукав тёмно-синей куртки Валентина, и сказала:

– Где ты так извозился? Ну-ка снимай, я застираю.

Только один насупившийся Максим не обратил особого внимания на обычную, казалось бы, заботливость и внезапный нежный переход на «ты» между тётей Милой и Владимировичем.

Светлана Александровна, пожевав распаренную и сдобренную сливочным маслом гречку, с наслаждением оценила:

– Очень вкусно!

Но, отложила ложку, посмотрела с каким-то пасмурным сочувствием на Валентина, словно он в чём-то провинился, и неожиданно предложила:

– Валь, может, сходишь, отнесёшь кашу этому полковнику. У него там, наверняка, шаром покати.

При этих словах Максим очнулся от своих размышлений, выразил глазами матери своё враждебное недоумение, но промолчал.

Мила достала ещё одну тарелку и положила в неё приличную порцию гречки, залив куриной подливкой. Валентин взял скромную еду и с дымящейся тарелкой поднялся на второй этаж. Позвонил в дверь. Михаил Анатольевич открыл не сразу, но когда вышел на площадку, то предстал перед Валентином Владимировичем в очень уж непривычном репертуаре одежды: в семейных полосатых трусах, с наброшенным на голые плечи мятом милицейском кителе и жутким перегаром.

– Чего надо? – беспардонно рявкнул он.

– Я поесть вам принёс, – с неожиданно вырвавшимся благодушием сказал Валентин и протянул тарелку с кашей.

Жмыхов чуть пригнулся, вроде как, всматриваясь и принюхиваясь к подачке, которую ему принесли, а потом снизу ударил кулаком по тарелке. Посуда подлетела вверх вместе с россыпью каши и звонким шлепком упала под ноги. Валентин с глубоким сожалением посмотрел на разлетевшуюся по дощатому полу гречку и тихо промолвил:

– Зачем же так? Еда тут причём?

– А по-другому и не будет, – прорычал подполковник, – я уже вчера сказал, что вы мне и за Петра ответите, и за выродка своего тоже.

Тело в безобразном наряде исчезло, дверь захлопнулась, а Валентин подобрал тарелку и спустился вниз. Бесшумно приоткрыл дверь в квартире Зиновьевых, взял в коридоре веник с совком и снова поднялся на второй этаж, чтобы прибраться.

Когда он вошёл на кухню, Светлана Александровна с беспокойством забросала его вопросами:

– Валя, почему так долго? Всё уже остыло. Что там упало? Как там полковник?

– Нормально, – поморщившись, ответил Валентин, ополаскивая руки, потом присел на своё место и приступил к завтраку.

– А мы ведь не успели тебе сказать, что Мила тоже сегодня путешествовала по туману. Прямо, как ёжик из мультика, – умилительно сообщила Зиновьева.

Егоров оторвался от тарелки. Тревогу сменил жалостливый укор, когда он смотрел Милу и Валентин его высказал:

– Я же просил, одной никуда не ходить.

Мила, как бы извиняясь, с досадой вздохнула, разведя плечи, и уже собиралась что-то проговорить, но Светлана Александровна её остановила:

– Нет, нет. Только потом. Сама ему всё и расскажешь, а я твой «ужастик» больше слышать не желаю.

Миле только оставалось бросить нежный обещающий взгляд в сторону Валентина и отвести глаза в сторону.

– Владимирович, вот чего сложного было забежать ко мне? Дело двадцати пяти секунд, – пожаловался Максим, пребывая всё ещё под впечатлением рассказа бабы Пани. – Я, между прочим, сто лет не был на вокзалах. А тут, прямо рядом с домом…, – постарался он шуткой загладить своё негодование.

– Я же говорю, всё произошло неожиданно, – пустился в оправдания Валентин. – Я когда увидел шевелящийся провод, сердце в пятки ушло. Так испугался за бабу Паню, что про тебя…, извини, и не вспомнил. А знаешь, Макс, что меня сейчас будоражит больше всего? Ведь по меркам разума – это чудеса. Другие понятия наш ум не способен в себя уместить, …но насколько же они натуральны. Я видел и слышал Ивана, как тебя сейчас. А это преображение бабы Пани…! В моих руках до сих пор ощущается тепло и упругость молодого женского тела. Представляешь?! – нечаянно разошёлся он, опомнился, виновато посмотрел на бабу Паню, украдкой взглянул на Милу, не скрывая смущения, и чтобы на такой пикантной подробности не заострялось внимание, поспешил говорить дальше: – Не знаю, насколько реальным был вагон, но Иван, которого я когда-то знал, был настоящим. Я в этом уверен. До сегодняшнего утра в моих планах было посещение церкви, после того как всё это закончится, но сейчас это хождение под большим сомнением. Я получил определённые важные знания, и буду чувствовать себя в храме неким тайным смутьяном, …заряженным, но постановленным на паузу каким-то возбудителем или раздражителем по отношению к прихожанам.

– Ты что за ерунду тут несёшь, Валя? – обиженно рассердилась баба Паня и, как оказалось, не по поводу церкви. – Какие могут быть сомнения?! Я – мать! Что я своего Ванечку от приведения не отличу, что ли?!

– Так я про это и толкую, – развёл Егоров руки в стороны, пожимая плечами.

– Ну, я, допустим, и без церкви, …и без тумана знал, что загробная жизнь существует, – мрачно делился Максим своим убеждением. – Мы всегда готовы уничтожить любого живого Бога, только бы Он не лез в устои нашего примитивного мира, где правителей и без того достаточно. Мы так же примитивно и дерзко посчитали, что огромному Богу будет здесь тесно на земле и отправили Его в бескрайние небеса. Туда же отправляем и покойников, желая им лучшей доли, чем наша, и тайно завидуем им в своём воображении, подтверждая тем самым унылое бремя своего существования.

Светлана Александровна немного недоверчиво посмотрела на сына, но ничего не сказала. Промолчали и все остальные, но это никак не означало об их согласии или не согласии с Максимом, просто тема была совсем не ёмкая для каких-либо обсуждений.

Мила сложила в раковину посуду, наполнила водой чайник и поставила его на плиту. Она всё время как-то особенно поглядывала на Валентина, начиная с того момента, когда он вошёл на кухню с кастрюлей в руках, оценивая его по-новому, с необъяснимой радостью, словно Валентин выпал из её поля зрения на длительный срок. И не трудно догадаться, что непроизвольно, но весомо и направленно накладывалось на её эту новую оценку, впечатление после прогулки в туман. Она сейчас подметила, что и впрямь, трудно определить его возраст сходу, так сказать, на глаз. Вначале Валентин вёл себя как школьник, будто рассказывающий о проведённых летних каникулах, когда говорил о встрече у вагона. Потом он выглядел уставшим и по-старчески сутулился, когда вернулся от Жмыхова, а сейчас его сжатые губы выражали деловитость, но ясный взор был каким-то мечтательным, как у подростка. Мила намывала запененной губкой тарелку, смотрела на дно раковины и скрывала от всех зреющие в её глазах счастливые слёзы, вызванные такими осмысленными наблюдениями. Сейчас Мила берегла в себе одну только мысль и наслаждалась ею: – это её мужчина, и она никому его не отдаст.

В этот момент, по полу неожиданно побежала слабо ощутимая вибрация, и послышался очень неприятный какой-то громоздкий далёкий звук.

– Тихо, – скомандовал Максим и прислушался.

Все замерли. Слышался еле различимый гул, будто где-то далеко работает тяжёлая техника. Максим вопросительно прищурился на Валентина и предположил:

– Владимирович, похоже на мощный вентилятор. Может, это всё-таки из города служба спасения явилась, и таким образом разгоняет туман? Пойдём, проверим, – так же в приказном порядке попросил он и суетливо встал из-за стола.

– Тогда зачем проверять? Дождёмся спокойно и здесь, – разумно, но с небольшой тревогой, обеспокоенная азартом сына, посоветовала Светлана Александровна.

– Ага, нужны мы здесь кому, чтобы из-за нас вентиляторы включать, – недоверчиво высказалась баба Паня и прибавила: – Скажи уж просто, что забаву себе нашёл.

Но Макса уже было не удержать. Он рванул в коридор, быстро вставил ноги в кроссовки, сорвал с вешалки джинсовую куртку и, выбегая из квартиры, крикнул:

– Владимирович, догоняй!

– Валя, попробуй хоть ты его остановить, – безнадёжно взмолилась Зиновьева к Егорову, который безропотно пошёл обуваться.

– Попробую, – без особого энтузиазма пообещал Валентин и вышел вслед за Максимом.

Он нашёл своего активного друга по шнуру, разложенному и тянущемуся по земле за ближайший угол дома. Максим стоял у торцевой стены с мотком кабеля в руках и бессмысленно вглядывался в туман, откуда доносился неопределённый шум.

– По-моему…, трактор, – сомнительно предположил Макс.

– И, скорее всего, не один. Вон, слышишь? …два мотора, но с разной частотой работают, – обратил его внимание опытный Валентин. – Только не могу точно определить, где именно. Такое ощущение, что они стоят вразброс.

– Развалины станции, – выпрямляясь в полный рост, со знанием дела, сказал Максим.

– А до неё метров двести будет, – осмотрительно прикинул Егоров.

– И это только до первого фундамента, – уточнил явно «рвущийся в бой» Зиновьев.

– У нас верёвки не хватит, – с сожалением покачал головой Валентин, – а без неё я тебя никуда не отпущу, – надеялся он всё же, хоть таким способом, выполнить просьбу Светланы Александровны.

Но Макс был непреклонен и неудержим. Ему было уже наплевать и на верёвку, и реальная ли техника там находится, или это был бесхитростный вызов тумана…. Ему было всё равно. И, кстати, в душе он придерживался последней версии.

– Нет, а ты предлагаешь стоять здесь, слушать эту трескотню и бесконечно ломать голову: – что же это там такое? – кривлялся он, но было заметно, как он закипал в нетерпении и нервничал.

Потирая пальцами лоб, Валентин понимал, что выполнить просьбу Зиновьевой, ему не удастся, а значит необходимо обеспечить хотя бы приемлемые условия для этой вылазки Максима.

– У бабы Пани в шкафу я видел хорошую верёвку …и много, – с вынужденным разочарованием сообщил он.

– А чего ты молчал, старый партизан. Пошли скорее за бабой Паней! – воскликнул Макс, бросил на землю кабель и по-приятельски подтолкнул Владимировича к углу дома.

У бабы Пани оказался не один, а два мотка прочной верёвки, так что в целом получился очень тяжёлый хомут из провода и верёвок, приблизительно в двести метров длинной.

Как не пыталась Светлана Александровна сначала через форточку отговорить сына от опасной затеи, а потом и вовсе вышла во двор, но ничего у неё не вышло. Макс был неумолим и настроен решительно. Он внушил себе, что это вызов и предназначался он именно ему. Кто как не Максим Зиновьев знал все повороты и лазы с укрытиями в полуразрушенных фундаментах станции.

Валентин шёл за Максимом от кронштейна, сбрасывая на землю провод с огромного мотка. Мужчины свернули за угол и остановились, а женщины остались стоять возле подъезда.

– Ну, всё, дальше ты сам, – сказал Валентин, бросив тяжёлый моток кабеля у стены.

– Не грусти, Владимирович. Смотрю я на тебя, и что-то мне подсказывает, что мы ещё свидимся, – пошутил Зиновьев и задумался: как правильно нужно называть его действие: «выходом» или «входом»?

Валентин повернулся в сторону, откуда слышался гул и, глядя в белую пустоту, заговорил спокойно и размеренно, как наставник:

– Если там окажется не служба спасения, в чём я не сомневаюсь, а наш «временный покровитель», то прошу тебя, постарайся не дерзить. После сегодняшнего случая с бабой Паней, я точно уже знаю, что он не желает нам зла. Если сможешь, ничему не удивляйся, …хотя, кто знает, что он для тебя приготовил. За верёвку дёргать бесполезно, слишком большое расстояние, она всё равно провиснет, так что кричи, что есть мочи, если что-нибудь серьёзное…, и я приду к тебе. А хочешь, вместе пойдём? – неожиданно, даже для самого себя, предложил Егоров.

Максим закрыл глаза, уверенно отрицательно покачал головой и сказал:

– Ты, Владимирович, совсем распоясался. Удержу в тебе нет. На-ка лучше, подстрахуй хоть разок, – сунул он в руку ему отрезок верёвки, отходящий от пояса.

– Ох, что-то мне беспокойно. Из нутрии всего колотит, – нервно вздыхая, пожаловался Валентин.

Максим хлопнул рукой друга по плечу и молча пошёл вперёд. Через десяток шагов он полностью скрылся в тумане.

С угла дома послышался голос Светланы Александровны:

– Валя, Макс уже ушёл?

– Да, – коротко отозвался Валентин и, равномерно отпуская верёвку из рук, присел на корточки, прислонившись спиной к серой стене дома.

Зиновьева, опираясь на палочку, вернулась к подъезду, где баба Паня шевелила резиновой калошей провод, лежащий на земле, словно, изучая его, а Мила прижималась к двери и заметно дрожала всем телом.

– Что с тобой? – обратилась к ней Светлана Александровна. – Замёрзла что ли?

Мила обхватила себя руками, и проговорила с болезненным раздражением:

– Это внутри меня холод. Я не знаю, что со мной творится. Я потеряла человека, с которым прожила всю жизнь, а скорби в себе не чувствую. Кто я после этого? Просто дрянь какая-то.

– А, ну, перестань. Слышишь, прекрати, – потрепала её за плечо Зиновьева. – Даже утешать тебя не хочу. Нет скорби, нет в душе траура, и… замечательно. И не смей его себе искусственно придумывать. То, что ты сейчас нюни распустила, это и так уже большое почтение к твоему Петеньке.

– Этого Петю и без поминок не забудешь, – прибавила баба Паня. – Один только его таран на грузовике в наш дом чего стоил. Вон торец, до сих пор осыпается.

– Всё равно, это неправильно, – нервно потрясая руками, заявила Мила, чуть ли не входя в истерику. – Не по-людски это. Я сейчас только немного опомнилась и думаю: ведь эта «белая гадость», что хочет, то и творит с нами. Держит нас, как в клетке. Захотел, – покормил. Захотел, – устранил. Зря Максим туда сейчас пошёл. Неизвестно ещё, что он там получит.

Баба Паня, не найдя подходящих слов, в растерянности развела руками и вопросительно посмотрела на Зиновьеву. Та только покачивала головой, томно заводя вверх глаза и вдруг, тихо, без всякой радости сообщила, указывая палкой на двор:

– Вон, смотрите, беседка стала видна. Всё когда-нибудь заканчивается.

Мила даже не взглянула в ту сторону, куда указывала Светлана Александровна, а смотрела на неё – безмятежную, задумчивую, чуть высокомерную, и спросила с вызовом:

– А вы сейчас не боитесь за Максима? Вдруг, по тем правилам, он тоже подлежит какой-нибудь «зачистке»?

– Боюсь. Очень боюсь, – ответила с тем же спокойствием Зиновьева. – Если с ним произойдёт самое страшное, что может случиться, поверь, я тоже больше не жилец на этом свете. А говорю это так спокойно, потому что уверена, что всё будет хорошо.

– Откуда у вас такая уверенность? – с умоляющими глазами и дрожащим голосом допрашивала её Мила.

Зиновьева скрестила руки, прижимая к груди палку, и сказала:

– Материнское сердце, Милочка. Кому, как не вам, мои драгоценные женщины, знать его голос. Оно знает, что мой Максим – не разменная монета в этой безжалостной и хитроумной игре.

– Дай, бог, дай, бог, – тяжело выдохнула баба Паня.

Мила призадумалась и совсем сникла. Она медленно стала оседать вниз, прислоняясь спиной к закрытой двери, готовая в очередной раз расплакаться, но руки соседок её вовремя подхватили, и Светлана Александровна громко объявила:

– Горячий чай. Это то, что нам сейчас необходимо. Хорошо, что с заваркой у нас полный порядок, – а на ходу бабе Пане объясняла: – В нашем положении такие нервные срывы – это нормально, тем более для таких чувствительных натур.

Доведя до кухни раскисшую Милу, Светлана Александровна оставила её на попечение бабы Пани и направилась обратно к углу дома.

– Валь, мы пойдём в дом, зябко что-то стало. Если что, барабань прямо в окно, я сразу выскочу, – прокричала она.

– Хорошо, – прозвучало в ответ.

По сравнению со вчерашним днём, и даже в сравнении с ранним утром, туман, действительно, терял густоту, и значительно. Грунтовая дорога, которую перешёл Максим, хорошо проглядывалась во всю свою ширину от одной травянистой обочины до небольшого оврага. До кирпично-бетонных останков бывшего технического комплекса оставалось пересечь небольшой пустырь, заросший высокими сухими и колючими растениями. Тарахтящий шум моторов уже не просто отдавался в напряжённой голове Максима а, нарастая, вибрировал в груди. Верёвка провисающей линией тянулась за его спиной, и в каждый шаг Максиму приходилось вкладывать усилие всем телом, чтобы подтянуть её.

Частота треска начала замедляться, послышались какие-то чихи и, работающие чётко до этого агрегаты, стали задыхаться; сначала заглох один мотор, а вскоре и другой. Максим остановился, услышал после долгой паузы последний всхлип двигателя, и последняя капелька вялой надежды, что там могли работать какие-то спасатели, бесследно высохла. Ему стало ясно, что это, ставшее уже привычным, заманивание тумана с издевательским звуковым сопровождением, вроде того, что было с запалённой беседкой, с ревущим мопедом для тёти Милы и гудком поезда, предназначенным для бабы Пани. Но, впрочем, Максим к этому и готовился, потому, спокойно пошёл дальше, надеясь, что верёвки ему хватит до нужного места.

Он перелез через первые, попавшиеся на его пути бетонные блоки, и увидел впереди себя конусное нагромождение из битого красного кирпича, серых прямоугольных балок и другого строительного мусора. Он хорошо помнил этот своеобразный холм, но что-то в нём было по-другому. Скорее даже, появилось что-то лишнее, а разглядеть внимательнее не предоставлялось возможности, потому что верёвка, уходящая с пояса Максима, натянулась и не давала больше возможности сделать хотя бы шаг.

«Закончилась. Эх, шагов десять бы ещё. Оставить страховку здесь, и пройти до возвышенности без неё?», – рассматривал такой вариант Максим, но вспомнил испуганного в первый день туманного нашествия Валентина и не решился пойти на это. Розыгрышей от тумана уже хватало, и мало ли куда эта бесхозная верёвка может деться, а полной уверенности, что в таких нереальных условиях и на таком расстоянии удастся отыскать дом, у Макса уже не было. Оглядевшись вокруг, он увидел то, что вполне подходило в данной ситуации. Это была кривая, но длиною метра в четыре, стальная ржавая арматура, которая слева от него змейкой выползала вверх из бетонных осколков. Отвязав от себя пояс, Максим сделал крепкий узел на одном конце арматуры и, перебирая в руках железный прут, стал пробираться к холму. Он сразу понял, что смутило его в этом завале: на строительных обломках лежал большой деревянный крест, а на кресте был распят… не то манекен, не то человек, в синих джинсах, белых кроссовках и светлой рубашке. Через секунду-другую, к своему неимоверному удивлению, Максим узнал этого парня. Осторожно подползая к основанию креста и держась за арматуру, как за поручень, Максим отметил, что ноги и руки несчастного были, слава богу, примотаны скотчем.

Парень заметил подползающего Максима и с бешеным недоумением и страхом в глазах уставился на него. Рот был приоткрыт, но оттуда вместо слов исходило какое-то гортанное хрипение. Максим, помня все рассказы соседей, и какие дела творились за последние трое суток в округе, заговорил первым:

– Привет Витёк. Надеюсь, ты всего лишь призрак, хотя выглядишь первоклассно.

Макс осторожно дотронулся пальцами до его ноги чуть повыше скотча и дополнил себя:

– Даже тёпленький. Ай, да, «туманный друг». Отличный биоматериал соорудил.

И неожиданно Витёк (давний друг беспечной Максимовой юности, который приезжал когда-то давно сюда к своей тётке на каникулы), задыхаясь в беспрерывных глотаниях воздуха, судорожно заговорил:

– Вы…. Вы, папа… Максима? Вы… приехали к нему? Почему вы здесь? А где Макс?

– Хватит дурака валять, – устало и строго предупредил его Зиновьев, поглядывая с недоверием куда-то вверх. – Я и есть – Макс.

Губы паренька задрожали, а лицо сжалось и исказилось таким испугом, что Максиму стало не по себе.

– Ты чего? – легонько пнул Зиновьев коленом по кресту.

Витя весь задёргался, пытаясь освободиться от скотча, но после тщетных попыток, обречённо замер, расплакался и выпалил:

– Этого не может быть. Я всего лишь отпросился на алгебре в туалет, а там…, там голос. Потом я здесь. Макс, ты не можешь быть таким…. Не можешь! – в истерике заорал Витька. – У тебя щетина! Мы же с тобой только месяц назад расстались. Что произошло?! Куда меня забросили?!

Максим почувствовал лёгкую судорогу от этой тирады слов, и прежде всего в своём сознании и разуме. Мысли в голове закружились, как бельё в стиральной машинке. Не поверить в истерику друга детства было невозможно; она была слёзной, натуральной и очень искренней, но воспринимать так запросто, что перед ним находится настоящий Витёк, было возможно только в одном случае: если поверить, что какой-то безумец изобрёл машину времени.

– Погоди, погоди. Успокойся и скажи, какой сейчас год? – проверяя непонятно что, попросил Макс, привстав с колен, и устроился перед Витькой на корточках.

– Девяносто первый, – всхлипнул Витёк и нервно вздохнул, выгнувшись на кресте.

Максим поднёс кулак ко рту и старался хоть немного выстроить логическую цепь, отвечающую на вопрос: – как такое может быть? По календарю значился сентябрь десятого года. Кроме фантастического портала во времени ничего реального на ум Зиновьеву не приходило, а проверять подлинность Витька казалось ему делом сомнительным и бесполезным. Даже если это был не настоящий Витька, а какой-нибудь органический муляж, то наверняка, эта «сверхъестественная туманная сила» знает все их ребячьи секреты и какие-нибудь особенности в их играх. Макс с досадой признавался себе, что к такому невероятному «завихрению», он был не готов. И самым ужасным было то, что всё твёрже и твёрже у него становилось убеждение, что перед ним тот самый реальный Витька.