Туман

– Конечно же, не спалим…, но я бы просил вас не делать такого подарка.

– О, да, я понимаю ваше смущение, – сочувствующе поддержала она. – Такая беседка будет невольно напоминать вам только о нашем свидании, а ведь это место общественное, где вы будете вести разговоры с Максимом, … или с Милой Алексеевной.

В подтверждение Егоров кивнул головой и сказал:

– И без этого необычного подарка в моей памяти достаточно места, чтобы хранить все ваши слава и преображения, которые я видел. Такие чудеса невозможно забыть. А беседку я новую выстрою, …тем более, сам уже на это решился. Понимаете…, хочется своими руками сделать. Но я постараюсь, чтобы она была максимально похожа на эту.

– Как пожелаете, – одобрительно сказала женщина и, уже заметно, на глазах Валентина её фигура приобретала первоначальную стройность, платье плавно темнело и на плечах сползало вниз, превращаясь опять в декольте, и только волосы оставались нежно сливочного цвета.

Она поднялась со скамьи в полный рост, при этом её белые пряди чуть колыхнулись в сторону, и Валентин опять успел разглядеть только кончик её носа, но ещё и краешек алых губ, как волосы вновь заволокли эти детали её лица; без сомнения, завораживающего и прекрасного. Лишь на пару секунд заворожённый Валентин Егоров замешкался, а потом быстро поднялся с дубовой скамьи и вытянулся перед ней в струнку, как солдатик в строю.

– Пора. Вас ждут, Валентин, – произнесла она с лёгким сожалением и попросила уже с небольшой строгостью: – Прошу вас, идите первым. Так требует этикет.

Глубоко вздохнув, Егоров шагнул к выходу, но остановился в самой арке точно под старинным фонарём над головой. Немного посомневавшись, он всё же решился в последний раз взглянуть на таинственную незнакомку и обернулся к ней. От нахлынувшего печального волнения он только смог пошевелить губами, не зная, что лучше сказать напоследок: «до свидания» или «прощайте». Но женщина сама закончила все формальности:

– С чистым сердцем и душой идите же, Валентин Владимирович, к своим друзьям. Вы же сами чувствуете, какое это волшебное и приятное ощущение, когда тебя ждут. Мы благодарим вас всех за достойный приём, который вы были вынуждены нам устроить. Лично я рада, что в вашей славной компании не было ни одной истерики, и я даже восхищена вашим мужеством. Слабые звенья выявлены в вашем скромном бытие, а потому всё и заканчивается. Не забудьте переодеть куртку и взять с собой горсть монет. Запомните, Валентин, мелочь всегда важна. Только она имеет ощутимый вес, а не какая-нибудь купюра с высоким номиналом, которая легко сдувается и уносится ветром, да, к тому же ещё, имеет свойство гореть. Идите же, Валентин. Идите.

Не оборачиваясь, Егоров подошёл к своему подъезду и остановился перед дверью в тягостном искушении. Ему хотелось взглянуть на беседку, но он побаивался проявить такое любопытство; опасался, что по «этикету» это будет как-то неправильно, и его могут наказать за это. Но Валентин всё-таки выбрал для себя, пусть немного и лукавое, но оправдание: он вспомнил наказ о том, что иногда следует, заглядывать себе за спину, …и он обернулся. В седых волокнах тумана виднелась беседка, но уже прежнего убогого вида с покосившейся шалашной крышей, за щербатой дощатой перегородкой появился знакомый кривой стол, а возле него стояла незнакомка. Только теперь она казалась маленькой и очень несчастной. По наброшенному на хрупкие плечи клетчатому пледу, Валентин догадался, что ему предоставили возможность попрощаться на расстоянии с Маргаритой Потёмкиной. Вложив в свою привычную робость всю нежность, он поднял до уровня головы правую руку и покачал ей, приветствуя свою соседку и, сразу же, прощаясь с ней навсегда. Маргарита ответила ему почти таким же жестом и …растворилась. Валентин немного расстроился, но и почувствовал желанное облегчение в душе, причина которого была ему ясна.

С отчаянной внутренней клятвой: – сохранить в себе этот последний женский образ из туманной беседки навсегда (хотя знал, что и другие волшебные образы из его памяти никуда не денутся), Егоров поднялся в свою квартиру. Сбросив в коридоре куртку прямо на пол и снимая на ходу футболку, он прошёл в комнату к бежевому платяному шкафу и без особого труда выбрал в нём свежую светлую рубашку. Потом Валентин снял с вешалки вельветовый пиджак, купленный им на майскую премию, но так ни разу и не видевший свет, надел его и застегнул на все пуговицы. Стесняясь своего праздничного вида, он направился в прихожую к большому зеркалу, чтобы хоть немного разубедить себя в излишней торжественности и, разглядывая себя с нужной критичностью, решил, что пусть новый пиджак на нём будет весёлой пикантностью в сегодняшней дружеской соседской вечеринке.

Уже выйдя за порог и прикрыв за собой дверь, он вспомнил про деньги и вернулся. В прихожей на трюмо извечно стояла жестяная коробка из-под печенья, в которую Егоров периодически выкладывал из карманов мелочь. Он не умел её тратить, а вернее, не хотел, потому что считал это занятие хлопотливым и неуважительным к очереди, которая собирается за ним возле кассы. Как можно спокойно подбирать нужные монетки, когда тебе в спину дышит другой покупатель? Только однажды, когда коробка была уже с горкой, бывшая жена заставила Валентина разобраться с этим навалом, и тогда он, помнится, чуть ли не десять минут оплачивал сковороду с тефлоновым покрытием в одном крупном магазине. Но надо отдать должное, что Егоров разумно дождался, когда касса будет свободной, и поэтому лишь в малой доле выслушал недовольные тихие претензии в свой адрес от двух нетерпеливых старушек.

Зачерпнув приличную горсть монет из этой накопительной тары и, со звонким шелестом, опустив добро в боковой карман пиджака, Валентин, опять коснулся дверной ручки, но вдруг вспомнил про примету: ведь он уже вышел за порог и вернулся, а значит, необходимо посмотреться в зеркало. Он мельком заглянул в зеркало, чтобы ублажить своё несерьёзное суеверие и…, так и застыл с полуоткрытым ртом, всматриваясь в несоответствующее реальности отражение. В полумраке прихожей из зеркала на него смотрел длинноволосый молодой воин времён доисторических сражений с отважным лицом и, хотя немного утомлёнными, но вполне ясными и полными решительности глазами. Его взгляд как будто спрашивал: «Ну, что собрался?», и тут же призывал: «Тогда пойдём, мне нужна твоя помощь». В облике воина было что-то знакомое и неуловимо родное для Валентина, словно когда-то давно маленький Валя уже видел этот портрет и мысленно разговаривал с ним. Вот и вопрос вырвался сейчас из Валентина невольно, будто наружу эту любознательность вытолкнуло подсознание:

– Если вы мой давний предок, то скажите, почему даже в одном вашем виде доблести и отваги в сотни раз больше, чем во мне? Неужели каждому новому поколению суждено испытывать дефицит достоинства перед поколениями предыдущими?

– Кому как совесть позволяет, тот так и мучается…, или вовсе не страдает такой проблемой, – ответил молодой воин хрипловатым уставшим голосом и закрыл глаза, словно Валентин интересовался какими-то глупостями.

Егоров успел разглядеть исцарапанную глубокими шрамами толстую защитную накладку из дублёной кожи, на его широкой груди, оценил мускулистые руки, одна из которых прижимала к бедру примитивный деревянный щит, а другая лежала на рукояти меча, но само оружие было скрыто от глаз Валентина за отражаемой поверхностью трюмо.

– Пойдём, – предложил буднично по-дружески воин и слегка кивнул головой в сторону двери.

Продолжая смотреть в зеркало, Валентин боком не спешно стал двигаться к выходу, и мистическое несоответствующее отражение так же осторожно двинулось, но только в противоположном направлении. Егоров мелко вышагивал и следил за воином, пока тот не скрылся за боковую границу зеркала, а сам Валентин упёрся плечом в дверь. Выждав несколько секунд, он вернулся и встал перед зеркалом, но никакого богатыря там уже не было. Глуповато и стыдливо улыбаясь, на Валентина смотрело его собственная физиономия.

– Ух, – выдохнул он с облегчением и сожалением одновременно и сказал самому себе: – А я ведь буду тосковать по этим неразгаданным тайнам.

У ведущего игру Максима сбоку на столе находился тряпочный мешочек и под руками лежали карточки, заставленные бочонками, а перед женщинами, вразнобой на цифрах разложились монетки. Над всем этим действом висел сосредоточенный азарт.

– Валя, ты извини, но мы начали без тебя. Уж такая я нетерпеливая, – заявила Светлана Александровна, не отрывая взгляд от стола.

Рассказывать о встрече с незнакомкой в волшебной беседке было бы сейчас, по меньшей мере, неуместно, и к тому же, Валентин и не планировал этого делать. Такое событие требовало долгого самостоятельного размышления, да и немало было в этом свидании моментов сугубо личного и щепетильного характера, что просто призывало Егорова не начинать сумбурно делиться полученными впечатлениями или, вообще, какой-нибудь информацией. Но долгое отсутствие требовало от Валентина каких-то объяснений, и потому он высказал быстро сочинённую вполне подходящую выдумку:

– Сам не рассчитывал…, что так задержусь. Вы уж извините за подробность, но… вдруг надумал принять душ, а потом на кухне кое-что разобрал. …Лампочка ещё одна перегорела, пока нашёл новую….

Игра встала на паузу. Как по команде трое игроков оторвались от своих карточек и с изучающим недоверием, а скорее даже с подозрением посмотрели на Егорова (чего он никак не ожидал, после своих безобидных выдумок). Лишь Мила была исключением, поскольку, не вникая в суть его оправданий, она с появлением Валентина забыла о лото и продолжала любоваться прибывшим элегантным мужчиной, ставшим за последние дни таким близким, да ещё и наряженным в пиджак.

Заговорила Светлана Александровна и обратилась с каким-то непонятным Егорову упрёком:

– Валентин Владимирович, ты от Макса набрался, что ли, таких забавных и наивных розыгрышей? Ему-то простительно, но тебе это никак не к лицу.

– Тем более оделся в приличное…, – буркнула в поддержку ей баба Паня.

– Харламов! – объявил Максим, уже с усмешкой поглядывая на своего соседа и друга.

Валентин, который ничего не понимал, и даже эту знаменитую фамилию хоккеиста поначалу принял на свой счёт, но быстро сообразил, к чему она была произнесена, разглядев цифру на бочонке в руках Максима, стоял в дверях, мягко говоря, озадаченный.

– Это сколько?! – с возмущением вскричала баба Паня, возвращаясь в игру.

– Семнадцать, – довёл до неё негромко Валентин, продолжая находиться в недоумении, и пытался понять, почему принятие душа вдруг вызвало такую странную реакцию у соседей.

– Так и говори, ирод! – грозно потребовала старушка ясности от «кричащего» и пробурчала недовольно: – А то всё со своими заковырками….

Егоров всё же хотел разобраться в предъявленном ему непонятном упрёке и решился частично объявить правду:

– Ну, да, да…. Задержался ещё немного в нашей беседке. Мне показалось, что она стала выглядеть как-то по-другому. Но когда подошёл к ней, убедился, что она прежняя. Я поседел в ней и вот что надумал: – нам надо с Максом переделать её полностью.

Максим смешливо взглянул через плечо на Владимировича, в весёлом настрое замотал головой и хотел, уже было, объявить следующий номер, но мать движением руки его остановила. Зиновьева прищурилась на Валентина и уточнила:

– Значит, ты ещё и в беседке посидел маленько, а только потом пошёл мыться?

Егоров уже побаивался что-либо подтверждать или опровергать, он только молча тревожился: – «К чему умудрённая Светлана Александровна всё это ведёт?». А она, довольно-таки иронично, сама взялась пояснять:

– Валечка, ты зачах на своём складе и работаешь явно не по специальности. Гениальная мизансцена! Между прочим, я могу назвать тебе нескольких замечательных актёров, которые начали свою карьеру приблизительно в твоём возрасте. Поначалу я подумала: «Как же неудачно он дурачиться», но сейчас оцениваю твои взволнованные глаза, …как же они убедительны, вижу твою рассеянность и понимаю, что это какой-то вызов и серьёзный подход к делу. Нет-нет, если ты желаешь, то можешь продолжать доигрывать. Мне даже нравится видеть в тебе эдакого шутника, в этом есть какая-то особенная прелесть, да и остальных, наверное, тоже это забавляет, – взглянула она, прежде на Милу, а потом посмотрела и на остальных.

Валентин окончательно вошёл в то состояние, когда говорят: «Чувствую себя не в своей тарелке». Да, он скрывал кое-что, но и от него явно что-то скрывали и ещё издевательски интриговали этим. На выручку пришёл Максим, который уже столкнулся в тумане с фокусами во времени и, похоже, догадался, в какую переделку мог попасть его друг.

– Владимирович, ты успел посидеть в беседке, потом принял душ, навёл порядок на кухне, нашёл и вкрутил лампочку, – перечислял он действия обстоятельно и размеренно, покручивая в пальцах бочонок, и прибавил (как показалось Егорову) немного громогласно: – И всё это ты сделал за каких-то пять-шесть минут. Не больше.

Валентин всё понял. Но если и не всё, то хотя бы теперь знал, почему так иронично раздражалась Светлана Александровна, и как по-идиотски выглядело его неуверенное нелепое враньё со стороны. Он присел на свободный стул возле Милы и, массируя пальцами лоб, воспалённым умом пытался подсчитать приблизительное время своей беседы с женщиной из тумана.

– Будешь рассказывать? – с сочувствием кивнул ему Макс, и женщины за столом заметно насторожились, выжидающе глядя на Валентина. Егоров оглядел всех с каким-то чудаческим удовольствием на лице и отрицательно помотал головой.

– Ну, значит, как-нибудь позже, – подвёл черту Максим и вскрикнул: – Гитлер – капут!

– Я в тебя сейчас чем-нибудь запущу! – закипела самая серьёзная игрунья за столом – баба Паня и этим своим возгласом немного сняла напряжение с остальных.

– Да, сорок пять, баб Пань, – пояснила Мила, на всякий случай, взглянув на бочонок, который держал Максим.

– У меня верх, – объявила Зиновьева. – Доставляем.

– Валя, дай рубль, – без всякой неловкости по-простому попросила Мила, – а то я и так у Светланы Александровны уже в кредиторах числюсь после первого кона. Видимо сегодня не мой день.

Валентин чуть привстал, суетливо, но щедро высыпал перед ней мелочь, а потом, словно имея уже на это полное право, пододвинул стул почти вплотную к Миле.

– Бакинские комиссары! – сурово заявил Максим.

– Это я зна-а-аю, – с бахвальством пропела баба Паня и, заставив монеткой цифру двадцать шесть, хотела ещё что-то сказать, но Макс громко произнёс:

– Дата февраля раз в четыре года.

– Да погоди ты орать! – властно потребовала старушка и самодовольно сказала, указывая пальцем на свою карточку: – Я выиграла, у меня низ, – и, не мешкая, сгребла к себе с центра стола кон.

Пока Максим перемешивал в мешочке бочонки, а Светлана Алексеевна собирала карточки, Мила в полголоса доводила до Валентина ошеломляющую информацию:

– А баба Паня на полном серьёзе собралась покупать машину и грозилась оформить её на тебя. А Максим обещал, что за это он будет её по воскресеньям возить её в церковь.

– Да, сказала же, что до храма сама буду ходить! – возмутилась та с таким напором, будто Мила перевернула всё с ног на голову; и стоит отметить, что в отсутствии Валентина, баба Паня вообще ничего не говорила по поводу самостоятельной ходьбы в церковь, а только сейчас принялась пояснять: – Вам молодым не понять, что сама дорога к храму – это уже служение. Я иду, говорю что-то Богу, думаю о Ванечке, …а вы своим тарахтением хотите мне всё это испортить?

– У автовокзала новая церковь строится, совсем не далеко от нас, – поддерживая тему, сообщил Максим и добавил: – Четыре остановки…, и ходить никуда не надо, только по нашей грунтовке.

– На кой она мне сдалась?! Как ходила в село, так и буду ходить, – обиделась баба Паня и продолжала возмущаться: – Раньше церкви по правилам возводили, на возвышенностях, чтобы видно было со всех сторон, и путь к ней издалека прокладывали ножками и глазами неустанно. А сейчас лепят купола, где попало, безбожники, лишь бы народу нужного и ненужного много скапливалось.

– Права ты Пашенька, – согласилась Светлана Александровна, забирая мешок с бочонками у сына, – совсем в коммерцию религию превращают. Не удивлюсь, если скоро попы по электричкам пойдут людей за деньги исповедовать. …Или какие они там службы проводят ради прихода? Страху бы на них небесного напустить вроде такого, в котором мы оказались. Разбираем карточки, – тут же пригласила она всех, как бы, между прочим.

– То попы, как ты и говоришь, а есть и хорошие служители, – поддержала и возразила ей баба Паня, а потом, отобрав себе карточки, деловито посоветовала: – Твоего бы Максимку окрестить надо.

– Вроде как крещёный, – с улыбкой отозвалась Зиновьева, залезая рукой в мешок, – даже свидетельство где-то есть. О! Стража с острова Гвидона, или возраст моего сына, кстати. Кому как нравится.

– Тьфу ты, – от неожиданного перехода растерялась баба Паня. – Так вот он от кого таких дуростей нахватался.

– Тридцать три, баб Пань, – откорректировал ребус Зиновьевой Валентин.

– Да, знаю я, – махнула старушка небрежно рукой в его сторону и предупредила: – Всё равно я вас «сделаю», как не кривляйтесь тут своими загадками.

– Как раз, наоборот. Это Макс меня приучил к таким занятным ассоциациям с цифрами, – поправила её Светлана Александровна. – Во-первых: – это дополнительная гимнастика для мозгов, а потом и игра увлекательней становится. Олимпиада в Москве, – вставила она, что касается игры, и добавила по предыдущей теме: – А вот я как раз не крещённая. В войну сирот такими обрядами не баловали, да и после не до того было. Попугайчики на удаве.

– Валь, переводи, – капризно попросила баба Паня, и Мила уже заливалась звонким смехом, глядя на расстроенную пожилую соседку, а та продолжала жаловаться: – Кого, там, в олимпиаду не крестили? Попугаи какие-то. Совсем меня с ума сводят эти двое, – указала она рукой на мать с сыном.

– Восемьдесят и тридцать восемь, – отчеканил Егоров, с не сдержанной улыбкой на лице.

В разговор вступил Максим:

– Какая разница: крещёный, венчанный или отпетый? Разве это звание, или незримое, но кем-то опознаваемое клеймо на душе? Мы все прекрасно знаем, что какие деньги, – такой по пышности и обряд, …но больше ничего. Желаемое будущее ни на одном алтаре не оплатить. Вон, я заметил, на жирной грудине Жмыхова тоже крестик болтается, но что он полезного для хозяина сделал? Даже кожу не прожёг, – едко подытожил Макс.

– Ну, жечь кожу…, – это хлеб и соль голливудской фантазии, а по нашим понятиям, этот маленький крестик не достал ещё до его внутренностей, – пояснила Светлана Александровна и «выкрикнула»: – Наш Юрка на орбите! – а потом тише добавила: – С такой шкурой не всякий крестик и справится.

– Шестьдесят один, – видя определённое замешательство в глазах бабы Пани, со смешком перевёл Валентин.

Старушка быстренько сообразила, как можно этой цифрой немного приструнить Зиновьеву, и обиженным вызовом она заявила:

– Ты давай точнее, Светка, подбирай свои коврижки, а то я уже двенадцатое апреля закрывать хотела.

– Оставляй, оставляй, как раз твоя дюжина ко мне в руку и попалась, – с небольшим удивлением от совпадения сообщила Зиновьева и прибавила: – Холодное лето было в этом году, даже фильм про него сняли.

Баба Паня, вытянув в сторону руку, остановила наметившуюся подсказку от Валентина, а другой рукой закрыла монеткой цифру пятьдесят три и сказала: – Ох, как я люблю Тольку Папанова в этом фильме. Вот такой он светлый там, что я поклоняться ему готова.

– Гениальные актёры всегда так воздействуют на сентиментальные умы и души, но после того, что с нами случилась, впору хоть ещё одну религию писать, – заметил Максим, размышляющий всё ещё на церковную тему. – Правда мне почему-то кажется, что наш туманный гость не потерпит от нас никаких записей, если мы и решимся помарать бумагу. Уж как-нибудь найдёт способ всё уничтожить. Он, по всей видимости, не любит оставлять за собой следы, – сказал он и, на всякий случай, глянул в коридор, где, словно в насмешку над его словами, у стены стояло копьё с золотым наконечником.

– Программа «Время» в это время, – каламбуром сообщила Светлана Александровна.

– Как они так быстро придумывают? – со сдержанным восхищением поинтересовалась Мила, наклонившись к Валентину. – Я от удивления не успеваю соображать, – шепнула она ему на ухо и закрыла цифру девять.

Валентин с сочувствующей улыбкой взглянул на неё, молча поднял монетку с её карты и положил на свою, закрывая цифру двадцать один.

– Теперь нам придётся привыкать к этой их виртуозности, – также шепнул он ей на ухо.

– Ну, пусть будет…, – три четверти века. Ничего на ум больше не приходит, – с тяжёлым вздохом провозгласила Зиновьева и обратилась к сыну: – Любая религия в итоге подтверждена рукотворными материалами, а значит, не без участия человека она создавалось. Она основана на конкретных персонажах и реальных событиях, плюс немного здравого смысла или …здравого вымысла. Так что, можешь дерзнуть. Почему бы и нет. …Валина квартира. Никому не надо? – Ненавязчиво спросила она и игриво покосилась на Милу.

Та постаралась сделать вид, будто ничего такого особенного в данном вопросе не прозвучало, а только изобразила указательным пальцем в воздухе нехитрый точечный подсчёт и воскликнула:

– Шестнадцать! – хлопнула в ладоши один раз и повторила с ещё большей радостью: – У меня…! У меня – шестнадцать!

– Как только начну что-нибудь записывать, вот увидишь, он тут же вернётся, и вырвет мне руки за эту писанину, …или зрения лишит, – выдал жуткое предположение Максим, продолжая размышлять о тумане и религии. – Я почему-то уверен, что ему популярность совсем не нужна. Это я так, можно сказать, уважением проникся к туману, вот и пошутил насчёт новой библии. Хотя, безусловно, основания для этого есть. Ведь всё божественное основано на чуде, а он этим добром нас просто засыпал. Но только чудеса его…, хоть и масштабные, но какие-то несерьёзные, …плутовством отдают, что ли. Как будто и в самом деле мятежный древний дух нас посетил и развлёк театральной постановкой.

Валентин успел задуматься над высказыванием Максима. Схожие предположения и мысли о тумане были и у него, но после недавней встречи с многоликой незнакомкой его думы несколько стали отличаться от прежних размышлений. Правда, Егорову ещё предстояло разобраться, в чем именно заключалось это различие, но кое-какие возражения Максиму у него уже появились, и он даже собрался кое-что сказать, но вдруг услышал торжественное восклицание от Светланы Александровны:

– Мир, труд, май! И помещение, в котором мы находимся.

– Один что ли? – задумалась вслух баба Паня, а Валентин всё же высказался:

– Любая религия – это, по сути, огромная легенда, а нам подарили лишь некоторые цитаты из сказки. Я так понимаю, что каждому из нас преподнесли только личные фрагменты, и нам самим хорошо бы в них разобраться, а не помышлять о каком-то писании и не пудрить никому мозги. Конечно, нас не просили держать все эти события в тайне, но, по-моему, это и так очевидно, тем более, в наших же интересах есть что скрывать.

– Валя, ты уж слишком сурово отнёсся к нашей незатейливой дискуссии, – заметила ему Светлана Александровна и довела до всех: – Колода карт для покера.

– Совсем обалдела, что ли?! – взбунтовалась баба Паня. – Какие карты?

– Пятьдесят четыре, – разъяснил ей Валентин, а заодно и растерявшейся в этой непростой загадке Миле.

– Откуда, Светка, ты только таких гадостей набралась? Вроде никаких притонов не устраивала, – уже без возмущения, но с укоризной допытывалась баба Паня. – Или в этих… казино, когда бывала?

– В кино видела, – коротко отчиталась Зиновьева и, достав очередной бочонок, сказала: – Как раз о фильмах. Те-ге-ран…, – произнесла она по слогам и выжидающе поглядывала на игроков.

– Со-рок три, – продолжил в её же стиле Валентин Егоров.

– Валя! – возмущённо, но не грубо одёрнула его Светлана Александровна. – Ты у наших дамочек теневым тренером устроился? – укоризненно спросила она и предупредила: – Следующим «кричишь» ты.

– А ты сейчас не кричи на него, – вмешалась баба Паня. – Хорошо хоть кто-то разбирается в твоей ереси.

– А вы не находите, что всё произошедшее с нами за эти дни, напоминает некую художественную лепку из глины, – всё ещё размышлял вслух Максим на беспокоящую его тему, оглядывая поочерёдно каждого сидящего за столом. – Нет, я хочу сказать, что я доволен этим. Слепили очень отлично, ничего лишнего. У меня даже теперь такое приятное ощущение появилось, что моя семья значительно увеличилась в размерах.

– Надеюсь, что в скором будущем она наконец-то станет ещё больше, – далеко не прозрачным намёком его дополнила мать и, протягивая бочонок сыну, сказала: – На-ка вот, держи. Три пуда тебе в помощь.