Бесконечность в кубе

Мне, все же, надоел бабкин саботаж, и я отвернулся в сторону. На моей лавке сидело ещё трое: какой-то плюгавенький мужичок в джинсовой куртке, тётка с ребёнком на коленях (ребёнок тоже кряхтел) и ещё одна бабка, но более везучая, чем та, первая, что стоит справа и исходит на хрип.

Дальше в коридоре ещё было человек семь, тоже все в очереди, но уже к другим врачам. Я заметил, что все почти люди, кроме одной сидящей старухи (кряхтящую я просто не брал в расчет) уткнулась в свои телефоны. Даже сопливый мальчишка у мамашки на коленях и тот смотрел на её айфоне какие-то мультики.

Меня сначала разбирала злость – чего, думаю, вы уткнулись в эти свои зомбо-гаджеты? Что там? Социальные сети? Новости? Картинки какие-нибудь дебильные? Игрушки?

Нет, скажи на милость, новость потеряет свежесть и лоск, если ты узнаешь её на секунду позже остальных? Или от того, что ты вычитал очередной бредовый опус в ленте, ты, типа, в ногу с миром идёшь?! В курсе событий, как бы?! А как же не поделиться всем этим навозом со всеми своими подписчиками, «друзьями» и прочими дегенератами?!

Ну а уж поиграться в телефоне или посмотреть «смешные» картинки или видосы, пока стоишь в очереди, среди таких же безмолвных зомби – это уж святое дело! Лучший способ убить время, не привлекая внимания.

Злость постепенно вся вышла, мне стало тошно вновь, и я пустился в привычные пустые свои размышления.

А правильно всё, социальные сети сегодня – это и вправду нужнейшая вещь, и дело здесь даже не в сходстве со словом «нужник». Люди боятся. Всегда. Вся их жизнь – сплошь фобии. Кто-то боится явно, кто-то подсознательно, отрицая при этом свой страх. Я вот, среди прочего, до жути боюсь тара… фу! мне даже слово это противно писать. Хотя, не столько я их боюсь, тара…канов этих, сколько они вызывают у меня невыносимое отвращение. Тьфу, блин!

А самое страшное, то, от чего людям становится просто невероятно жутко, до оцепенения, это – одиночество. Как же оставить своё эго без сюсюканья?! Как можно хоть на мгновение прекратить фрикции с его нежными щупальцами?! Людям необходимо постоянно напоминать себе о своём существовании, им нужно всегда выхватывать из окружающего мира паттерны и сравнивать со своими клише, брызгая слюной радости на подошедшие под трафарет и бросая говно в те, что не вышли формой. Человекам всегда надобно возбуждать вибрации невидимого эфира вокруг себя, исторгая свои комменты, выкладывая фотки и прочий вздор, чтобы обозначаться в безмолвии равнодушного мира; чтобы постоянно напоминать себе (в первую очередь именно себе), что вот он Я! вон там, где расходятся круги на дерьме, это Я в самом их центре; это от МОЕГО метеоризма они возникли.

Стоит им остановиться, стоит остаться в одиночестве, со всем своим внутренним фильмом ужасов, они тут же начнут сходить с ума от депрессии. Стоит им только задуматься о себе, как о самостоятельном феномене, волны мрака и непроглядной тьмы захлестнут их немощное, хоть и злобное внутреннее дитя.

Они не понимают, откуда взялись, зачем и для чего. Им неведомо кто они и куда движет их судьба. И эти вопросы, пусть они и не заданы, ввергают их в сумрак прострации и диссонансов. Но они точно знают одно – всех их ждёт смерть; все до единого они сгинут и их окоченелые трупы сгниют в земле (это ещё при хорошем раскладе). И вот осознание этого факта их просто добивает. Да, оттого вся эта зомби-парадигма социальных сетей так укоренилась в ожиревших сознаниях человеков! Сбившись в толпу, под общее блеяние, не так страшно ждать смерти…

Разливая эту желчь по колбам своей внутренней алхимии, я вдруг, сам того не заметив, провалился в забытье. Не знаю как я выглядел в тот момент со стороны, наверное, было похоже, что я задремал, однако я не дремал уж точно. Слева в стене напротив, метрах в трёх от меня, чуть правее двери в кабинет окулиста, возникло чёрное пятно.

Я сразу понял, что оно там было очень давно, можно сказать – всегда, а все объекты материального мира – обшарпанная стенка поликлиники, асфальт, город, дороги, базальтовая порода, земная кора, вся планета и вообще вселенная, просто выросли вокруг этого вечного пятна. Присмотревшись, я убедился, что это даже вовсе и не пятно, а медленно разраставшийся чёрной кляксой, проём. Именно проём. Куда бы он вёл?! Не сводя с него взгляда, я привстал со скамейки.

От тусклого полумрака коридора по-прежнему веяло готическим духом, но теперь всё казалось мне несущественным, эфемерным, на фоне этого мистического проёма; и сами люди в очереди стали подобны прозрачным теням, уныло звенящим сенсорными экранами своих цепей.

Когда я подошёл к проёму, он уже успел сильно разрастись, и из него слышны были невнятные голоса и звуки. Краем глаза я заметил, что кряхтевшая бабка уже уселась на нагретое мной место и всем видом праздновала победу. Проём вдруг сильно потянул меня к себе, и я провалился в него…

Трудно описать, что я почувствовал, что пережил в это мгновение. Постараюсь, как смогу. И к слову сказать, не буду вдаваться в подробности моей тогдашней «лекарственной диеты», дабы не вызывать лишних сомнений, скажу лишь, что передозировки не было точно, поэтому произошедшее нельзя просто вписать в рамки наркотического трипа даже с малой вероятностью.

Все, кто были рядом со мной в коридоре поликлиники, как это ни странно, вовсе не заметили, что я нырнул в стенку. Я понял это не сразу, чуть позже, и меня это взбесило! Ну ладно эти зомби, все в своих телефонах, но две бабки-то, неужели тупо ничего не видели?! Думается мне так: та, что слева была в больших очках, и просто ничего не увидела по слабости зрения, а вот кряхтунья, что нависала справа… Ведьма! Всё видела, да виду не подала, а только злобно улыбнулась. Впрочем, как потом выяснилось, это всё мне только показалось.

Стоило проёму засосать меня, а его тёплой и густой тьме окутать моё криво парящее в пустоте тело, я сразу пережил колоссальный опыт постижения. Я постиг всё и вся. Мгновенно. И мгновенно всё это забыл. Только легкий налёт вечной мудрости сединой остался на памяти. Мамин голос был теперь слышен громче. Теперь, когда я понял, что именно он меня и звал в этот проём, мне стало ясно – её голос и создаёт всю эту томительную и нежную тьму, в которой я сейчас парил. Будь я проклят, что не запомнил, как именно звучит её голос! Хотя мне было уже лет десять, когда она умерла, все равно не могу высечь из памяти искры её ласковых слов (да пусть бы и ругани!), хоть расшибись!

Но здесь, в этой черноте, он звучал отчетливо и был точно таким, каким я слышал его в детстве. Только вот слов я никак не мог разобрать, как если б мама пела медленную и нудную песню на иностранном языке.

Чернота тащила меня к середине. Это было очевидно для меня, хотя я и не понимал – почему именно туда и какая здесь вообще может быть середина? Стоило только мне подумать об этом, чернота вдруг исчезла. Будто кто-то провёл рукой по мутному от грязи стеклу перед моим лицом, и я увидел тусклую залу, похожую на мою комнату, только почему-то очень старую.

Мамин голос затих. В самой середине комнаты сидел кто-то на моём табурете перед огромным трюмо и глядел в пыльное зеркало. Как бы абсурдно это ни звучало, но в сидящем я узнал себя. Странно и жутковато смотреть вот так на себя со стороны, хотя и обстоятельства были сами по себе жуткие и странные.

Тот я, что сидел пред зеркалом, как-то уж слишком отчаянно пялился в него, казалось вот-вот дырку проглядит. Я попытался разглядеть, что этот другой я там такого видит и вдруг оказался сам на его месте. Я сменил перед зеркалом себя. Какой бред! Но по-другому и не скажешь.

Сначала в зеркале было пусто, не отражалась ни комната, ни моя рожа, ничего вообще. Я даже успел заметить, что сама поверхность зеркала это вовсе не стекло над алюминиевой фольгой, а всё та же чернота, что засосала меня в стенку… Мамино лицо появилось в этой черноте внезапно, но я даже не вздрогнул. Оно было странное, угловатое, ненастоящее, но, всё же, это было именно её лицо, только состоявшее из бесконечных маленьких треугольников.

Мама заговорила, но голос был теперь чужой, грубый и механический:

– Денис, здравствуй. Надеюсь, ты узнал мой образ. Я приняла его по твоей воле, ибо этот облик тебе дороже всего.

– Я слышал мамин голос, я тоже умер что ли?

– Нет, ты не умер.

– Кто ты вообще?

– Я – никто. Всего лишь одна ипостась твоего вечного внутреннего диалога.

– Ясно. Знал ведь, что с галоперидолом шутить нельзя, а тем более – нельзя бухать под аминазином.

– Да, Денис, ты прав – всё это лишь твоя галлюцинация, но только внешне.

– Это как?

– С помощью мутационных факторов действия специальных препаратов, в частности – нейролептиков, ты сумел отбросить все ингибиторы и расширить сознание до уровня, позволяющего пребывать здесь.

– А где это «здесь»?

– В центре. Вселенная не имеет ни границ, ни пределов, потому и центр её находится в любой её точке.

– Отлично. Но не очень понятно.

– Посмотри наверх.

Я посмотрел и увидел на потолке, на месте люстры, большой круг, в котором жирно крутилась тёмно-синяя воронка.

– Что это за хрень?

– Там все ответы на вопросы, которые ты задавал себе всю жизнь.

– Да ладно!

В воронке вдруг появились буквы: «Прохладно. Да, твоей матери здесь нет, но зеркало покажет, где её найти».

Я тут же опустил взгляд к зеркалу, мое сердце забилось чаще. Неужели, думал я, я её встречу; неужели, все эти мысли о ней не были простым клиническим бредом, как меня уверяли эти поганые врачи?!

В зеркале теперь не было маминого лица. Теперь там была какая-то мерзость: множество мелких треугольников бегали друг за дружкой, образовывая странную фигуру, похожую на огромного таракана, стоящего, как в сказке про «тараканище» на задних ногах. Боже, как же я их ненавижу! Не понимаю, зачем их вообще создали, от них никакого проку, кроме вреда! И зачем это тупое зеркало приняло именно такой вид?

Таракан кивнул вверх, я посмотрел в круговерть на потолке, там светились буквы: «Да затем, Дениска, чтоб тебе жутко было. Это же твой глюк, вот ты сам себя и пугаешь. Видимо, в таком состоянии ты лучше соображаешь. А вообще – черт тебя разбери, ты же больной на голову».

Буквы растворились в темно-синей жиже, я снова перевел взгляд на зеркало.

Мамино лицо вернулось, но теперь оно было на туловище таракана, а из её головы торчали длинные тонкие антенны. Какая гадость! Меня затошнило, и я захотел просто встать с табурета и убежать… обратно в очередь к гастроэнтерологу, (всё-таки там, среди унылых зомби, было не так противно), но ни убежать, ни даже приподняться с места я не смог. Что-то держало меня на месте словно паралич. Ладно, думаю, членистоногая тварь, что дальше?!

Произошедшее далее я толком описать не в силах, потому как не могу самому себе даже дать отчёт в том, что это было; поэтому расскажу упрощенно, игнорируя множество деталей; изложу всё так, как оно запечатлелось в моей воспалённой памяти.

Я увидел множество себя. Да, черт побери, иначе не скажешь. Бесчисленные миры, точками разбросанные по поверхности зеркала и в каждом есть я. Ума не приложу, как они уместились в таком маленьком прямоугольнике. Я произвольно выбрал одну из точек и сконцентрировал взгляд на ней.

Всё вокруг вдруг задрожало, замутнело, померкло, и я проснулся. Да, провалиться мне на дно вотчины Плутона, я проснулся в своей кровати, в своей комнате! Только как-то непривычно чисто было в ней, мебель другая, ремонт какой-то новый…

«Дениска, хватит дрыхнуть, на работу опоздаешь», – прозвучал звонкий и строгий мамин голос из кухни.

Я закрыл глаза. Открыл, закрыл опять и снова открыл. Если это и был глюк, то настолько реалистичный, что… Да нет, не может быть.

Моего старого привычного зеркала в комнате не было, видимо как ремонт делали и меняли мебель, так и выбросили его вместе с прочей рухлядью. Стоп! Какой на хрен ремонт? Кто делал?

«Мам!» – неожиданно для самого себя, небрежно крикнул я.

Мама вошла в комнату. Боже, как она была прекрасна! Её немного волнистые, чёрные волосы, казалось, были сотканы из самой ночи. А глаза! Это были все те же, самые добрые и ласковые на свете глаза, которые я сумел сохранить в памяти. От всей её фигуры, (облаченной почему-то в строгий тёмно-синий костюм) исходило тёплое и мягкое сияние, обещавшее покой и радость.

«Забыл сказать вчера, я ж отгул взял», – небрежно прогавкал я усталым голосом, вместо того, чтобы кинуться к ней, обнять и не отпускать никогда.

«Понятно, – буднично отвечала она, глядя на свои золотые часы, – топить будешь. Вчера опять поддатый небось пришёл?! Гуляка. Ладно, завтрак на столе, а мне пора уже на работу».

«Давай, мамуль. Удачного дня», – снова бубню я, возвращаю лицо на подушку и тут же засыпаю.

Точнее, засыпает этот, другой я, лениво и неблагодарно принимающий факт того, что мама жива, а мне остаётся только перевести взгляд на другую точку на зеркале и всмотреться в неё.

Я поднимаюсь на лифте на восемнадцатый этаж. В руках у меня огромный букет красных, немного пошловатых роз и красиво завёрнутый подарок. У мамы юбилей, шестьдесят лет.

Вот это да! Это ж сколько тогда мне здесь? Тридцать четыре!

Это как это я так на девять лет постарел-то?!

Я хотел посмотреть на себя со стороны, получше оглядеть, но то моё тело подчинялось тому, другому мне, а я настоящий был допущен к нему лишь в роли пассажира и наблюдателя.

Дверь, конечно же, открыла мама. Она всегда сама встречала гостей. Да, она немного постарела, но на шестьдесят явно не выглядела. Максимум – на пятьдесят.

Как всегда называет меня любимым сыночком и, хоть и с улыбкой, всё же пристально разглядывает меня строгими глазами сквозь изящные свои очки.

За столом уже собрались почти все; отец – во главе, его место рядом с маминым, справа от него брат, Олег, почему-то лысый и тоже в очках (очень непривычно выглядит), а дальше, как обычно куча родственников, друзей и знакомых, большую часть которых я и не имел никогда желания знать.

Шум, приветствия, болтовня, поздравления, теснота, подарки, тосты. Кто-то открывает шампанское и пробка, вылетев пулей из бутылки, попадает в люстру. Свет гаснет и мне ничего не остается, как перевести и сосредоточить взгляд на другой точке.

Мама плачет, сидя за столом и обхватив голову руками. На столе лежат какие-то бумаги. Я вижу её сзади, из дверного проёма. В комнате грязно, скверно пахнет и вообще какой-то полумрак – под потолком одиноко и печально висит на проводе лампочка. Я с трудом узнаю нашу квартиру (какой контраст с предыдущими хоромами, где был юбилей!); с грустью осознаю, что этот её вариант неизмеримо хуже реального. Всюду на полу лежат какие-то шмотки, обои на стенах загажены и оборваны. А где мебель? Где шкаф, где холодильник, где всё, чёрт возьми!? Лампочка вдруг на секунду тускнеет, обнажая безразличную тьму, кажущуюся здесь истинной хозяйкой.

Я молча подхожу к матери и кладу ей руку на плечо. Она вздрагивает, поворачивает ко мне заплаканное, морщинистое и изможденное лицо и, тут же вскочив со стула, бросается обнимать меня.

«Дениска! Живой! Живой! Слава тебе Госп… Да родненький ты мой! Ой, сыноок…»

Её бьёт озноб, она вся вдруг обмякла и повисла на моих руках. Почти невесомая, до того худая…

Я дал ей воды, мы присели за стол и мама, немного успокоившись кивнула на лежавшие на столе письма:

«Олега… убили. Похоронка».

Её глаза вновь силятся заплакать, но слёз уже нет, она берёт себя в руки и продолжает: «Сначала отца, теперь вон, Олежку… Гады! Убили! Хорошо хоть ты живой, Дениска!». И снова она упирается в моё плечо, и снова судороги пробирают её изможденное тело.

Меня просто рвёт от этой ситуации, рвёт от того, что я ни черта не понимаю – какие похоронки, кто убил Олега, отца?! Аааа! Что происходит?! Война что-ли идёт?!

«Ну конечно война, Дениска, – вдруг перестав рыдать, тихим голосом говорит мама и поднимает на меня строгий взгляд, – А посмотри-ка на потолок!»

Я не хотел смотреть. Честно. Делал все, чтоб не посмотреть, но то моё тело мне не подчинялось. На потолке висела проклятая тёмно-синяя воронка, в которой весело запрыгали буквы: «Ну что, дубина, дошло или жвалами всё разжёвывать надо?»

Мне показалось, что я закричал.

Но на самом деле, кроме оглушительной тишины ничего кругом не было. Мерзкий тараканище, во всё зеркало размером, молча глядел на меня и вертел что-то с огромной скоростью в двух верхних конечностях. Несколько секунд я молча испытывал отвращение к этому визави, затем гадкая тараканья башка легонько кивнула вверх.

В иссиня-чёрном круговороте повыскакивали буквы:

«Всё ясно, Дениска, придётся разжёвывать. Какие ж вы все все-таки… ну да ладно. Сущее возникает и самоопределяется с вероятностью 50%. Так, если Вселенная возникает в одной из бесконечных вероятностей, то в следующей ей уже не возникнуть. Понял?»

Я, само собой, не понял.

Буквы перестали появляться в чёрном бублике и мне пришлось снова опустить взгляд к мерзкой роже… Но в зеркале теперь рожи не оказалось. Мама была вся в белом. Какое-то модное вечернее платье, белые жемчуга на серьгах; она сидела вполоборота за столиком в каком-то ресторане, в её руке дымил мундштук.

– Сынок, не слушай этого зануду. Сущее, вселенная, вероятности самоопределения, это всё пустословие.

– Ты – ненастоящая? – прервал её я

– Конечно нет, Диня, – она сильно затянулась и выпустила дым. – Я, как и все остальное сейчас – плод твоего больного воображения. Однако, как уже было сказано, это только внешняя сторона медали. Ладно, давай уже к делу. Я тебе быстренько сейчас всё раскидаю, а то твой трип скоро кончится и мы опять не успеем.

– Валяй… Опять? Ты сказала «опять»?

– Проехали. Слушай внимательно и не перебивай. Смотри, зеркало показало тебе суть бесконечности. В беспредельном пространстве не может быть ничего ограниченного, предельного, потому и количеству самих Вселенных нет числа, а у самих этих вселенных – нет размера. Ты про параллельные измерения слышал поди?

– Ну да, в фильмах видел.

– Ага. Так вот, сравнение конечно очень приблизительное, но суть уловить можно. Ты увидел себя, ну и меня тоже, в трёх разных мирах: это был тот же ты, но немного другой, та же я, но тоже чуть другая, да и весь мир там такой же, но чуть-чуть не такой.

– Подожди, ма…, постойте. Голова кругом идёт от всей этой лажи. И в глазах, кстати, темнеет…

– О, нам надо спешить! Твой глюк заканчивается, скоро ты выпадешь из вневременной локации.

– Так давай…те уже поскорее.

– Не вопрос. Все так называемые «параллельные миры» отделены друг от друга бесконечным расстоянием, поэтому для обычного физического понимания ни один из них не досягаем для другого. Однако, при большом желании, это расстояние можно рассмотреть как бесконечно малое, и тогда получится, что вся эта бесконечность миров слеплена в один безразмерный ком.

– Не понимаю, – держась за голову обеими руками, сказал я, мне правда становилось очень дурно, – не понимаю, к чему ты всё это ведёшь?!

Тараканище полностью вытеснил маму из зеркала, теперь на ее же месте, в ее же платье он изящно дымил тонкой сигаретой в мундштуке.

– Чего тут непонятного, я хочу показать тебе, как найти твою мать, как оказаться в том мире, где и ты и она живы, и даже счастливы. Или не хочешь?

– Очень хочу, мерзкая тварь. Даже готов обнять тебя, если не врёшь.

– Это лишнее. Видишь кубик?

Я присмотрелся и вновь увидел, как таракан что-то быстро вертит в средних двух лапах; было похоже на то, как если бы он с невероятной скоростью собирал кубик Рубика.

– Вижу, уродец, вижу. Не могу, глаза слипаются, сейчас усну.

– Осталось немного, потерпи, сынок. Представь, что в этом кубе бесчестное количество граней. Пусть тогда его и кубом назвать нельзя, но так нам будет удобнее, мы же не зануды-отличники геометрии, наш кругозор шире, да? Я выбрал именно куб для примера, потому как ты очень любил играться с кубиком Рубика в детстве и, думаю, отсылка к этому детскому опыту даст тебе возможность понять все лучше…

– Всё, засыпаю…

– Посмотри наверх.

Я взглянул в червоточину на потолке и оттуда мне в глаза вдруг ударил такой яркий свет, что сонливость вся вдруг куда-то испарилась; как если нашатыря нюхнёшь, примерно такой эффект был.

– Хотя на самом деле здесь бы лучше подошёл шар.

– А куб с бесчисленными гранями не сойдёт за шар?

– Хмм, нас проклянут ученые за эту ересь, ну пусть будет так. Представь себе, что один шар находится внутри другого, разница в размерах у них минимальная, и внутренний шар вращается во все стороны сразу.

– Это как?

– Это так. Это же не шар на самом деле, а куб, и граней у него без счёта, вот и думай, что поверхность этого внутреннего шара-куба распространяется по всем граням внешнего во всех направлениях одновременно.

– Эка загнул ты, усатый. Нет, теперь точно усну.

– Так вот, каждая ничтожно малая точка на поверхности внутреннего шара-куба соприкасается, в процессе этого вращения, с каждой точкой внешнего бесконечное количество раз.

Отсюда возникает сущее.

– Ага. С вероятностью 50%.

– С любой вероятностью, процент здесь совершенно не важен.

– Ну, черт с тобой, бухать под аминазином я больше не стану, клянусь. Скажи, чепушило членистоногое, что вся твоя чушь значит для меня в практическом плане? Мама где?

– Да, теперь самое главное. Повторю: ты видел себя в трёх разных мирах, причём одновременно, хоть ты и не заметил этого; это три разных мира, их отделяет бесконечность пустоты, но они так похожи. Таким мирам нет числа. И всюду есть ты.

– Но почему мама умерла именно в этом, в моём мире?! Именно там, где я всё чувствую и где мне плохо?! А? Что ответишь, морда хитиновая?

– О, опять носом клюёшь. Закругляемся. Ты пойми, Денис, нет такого мира, которого бы не могло быть, и столь же бесконечно количество миров, где ты жив, сколь то, где ты умер, где вообще ещё не родился, погиб при рождении и т.д. И это не только о тебе, обо всех, о каждом существе, о каждой сущности, о каждом атоме и фотоне. Пустота космоса безгранична и ничего в ней не может быть ограниченного. Всё, тебе пора.

– Что?

– Я говорю, покеда, Дениска! Нашатырь несут.

– Что?! А?! Какой наша…

Вдруг все кругом на мгновение заполнила тьма, а затем реальность начала мутными кусками, цинично и жестоко вгрызаться в моё сознание. Я потихоньку открыл глаза и увидел лица склонившихся надо мной людей.

Какой-то мужик в халате (это, как потом выяснилось, был кардиолог со второго этажа, случайно оказавшийся неподалёку) громко просил принести нашатырь и озабоченно разглядывал мою рожу.

Олег сначала был в замешательстве. Он ничего толком не понял из всей этой белиберды, но все же почувствовал некое облегчение. Ему теперь казался весьма отчетливым мотив самоубийства брата: наглотался парень нейролептиков, а может чего другого (ведь нейролептики наоборот предотвращают галлюцинации, хотя черт его знает), случилось у него видение, где таракан сказал ему, что, дескать, «хошь увидеть мать – их есть у меня, надо только помереть в этом мире, чтобы появиться в другом, где она жива». Больной человек, всё ясно. Однако Олег поймал себя на мысли, что данный тезис, единственный, который поддался его пониманию, вызывал несокрушимый скепсис. Ведь если и предположить эти бесконечности миров, то почему умерев в одном, ты перенесешься в другой? С чего бы? Ведь там, в других мирах, места-то все заняты другими, такими же как ты, твоими копиями.

«Нестыковочка», – подумал Олег и вдруг вспомнил тот случай в поликлинике, случившийся пару месяцев назад с Денисом. Да, об этом он и писал в этом бредовом письме.

Отец как-то рассказывал Олегу по телефону, что ему звонили из травмпункта, или ещё откуда-то, и сообщили, что, так мол и так, ваш сын, Денис Фёдорович М. лежит тут с травмой. А травму получил он при странных обстоятельствах – сидел на скамейке в очереди к гастроэнтерологу, вдруг вскочил и ни с того ни с сего с разбегу шмякнулся головой о стену. Ушибся сильно, получил сотрясение и несколько минут даже был без сознания. В той же поликлинике его и определили в травматологию, а выяснив его психиатрический диагноз, решили, что ничего в общем странного в его поступке нет. Мало ли психов головой о стены бьются?!