Гагана

Глава 1

Князя знобило. С самого утра Святослав ходил по лагерю хмур и мрачен. Начало весны выдалось буйным, но лёд никак не хотел отступать. Негостеприимный Днепр давал князю внеочередную отсрочку, чтобы подумать. Наконец в начале апреля река освободилась от ледяных оков. Святослав не хотел больше ждать. Уйдя с Доростола налегке, отдав всех остававшихся у него пленных и часть добычи, он отправился в Киев. Получилось так, что до холодов князь не успел, пришлось зимовать в устье Днепра с остатками своей дружины. На зимовье просидел чуть ли не полгода и теперь торопился наверстать упущенное.

Плыл отряд на ладьях вот уже несколько дней. Святослав, чем ближе они приближались к столице Руси, тем становился задумчивее. Вчера они сделали первый привал перед большим Ненасытецким порогом. Дружина сгрузилась на берег. Некоторые дружинники и коней взяли с собой, чтобы они свежей молодой травки пощипали. Разбили походный лагерь, разожгли костры, нажарили мяса. Тревога из сердца князя-воина не уходила. От вина он отказался. Лёг спать вместе со всеми – в головах конский потник, меч рядом.

Поднимался князь одним из первых, вместе с восходом солнца. Пока дружинники готовили пищу, он стоял на берегу, наблюдая за бегом мелких серых холодных волн. Природа отходила от зимней спячки неуверенно, спотыкаясь на каждом шагу. Бескрайние чумазые поля, непроходимые леса; весна, присолив порошком первой зелени, каждую ночь отходила обратно в заморозки.

– Что князь загрустил?

Святослав на голос не обернулся, он узнал его. К нему подошёл воевода Вельд, верный его военачальник, прошедший с ним последний, неудачный поход от Переяславца до Царьграда – туда и обратно. Могучий, похожий на столетний дуб, как все норманны, широкоплечий, невысокий, но длиннорукий воевода – первый в бою и первый на пиру. Его воинская удаль, пожалуй, уступала лишь мастерству князя. Его серые глаза – блестящие шары – смотрели из-под косматых бровей, излучая негаснущий огонь алчности разбойника, пришедшего в чужие земли грабить и убивать. Широкий ненасытный рот не могла срыть густая чернота бороды, нос, красноречиво намекающий на его главный порок, торчал вперёд красным трамплином.

– Всё ж домой с непустыми руками едешь. – Вельд встал с князем рядом, плечом к плечу.

– Что мне Киев? Там мать моя княжит. Она во Христа верит, а по мне такая вера для юродивых, а не для воинов. Мой дом в Переяславце, там все мои помыслы, там центр моей державы.

– Но ты же великий князь Руси.

– Я войну византийцам проиграл – это важнее. Не храбростью, да доблестью они её выиграли, а хитростью и золотом. Ничего, умнее станем. Два раза меня в одну волчью яму не заманят.

– Денег у них много, – с урчанием предчувствия удовлетворения извечного голода по злату подтвердил Вельд.

– Что мне золото? Слава! Греки обманом выиграли, я в Киев возвращаюсь лишь для того, чтобы силы собрать. Обратно пойду, земли Болгарии верну. Вещий Олег прибил щит на воротах Царьграда, я же разобью их армии, возьму город, пленю императора. Тогда и поговорим.

– Гордо говоришь, правильно. Великое дело задумал, князь. Я с тобой. Верю, приведёшь нас к победе.

Святослав обернулся, посмотрел в упор на воеводу – глаза в глаза. Князь был одного роста с Вельдом, не столько кряжистый, сколько гибкий, сильный, неутомимый, побеждающий в схватках умением, а не при помощи грубой силы, хотя мощи тела ему было тоже не занимать. Его выбритый череп украшал единственный длинный клок волос (позже такое мужское украшение стали называть оселедцем), на светлом лице выделялись свисающие ниже подбородка усы и раздавленный ударом вражьей палицы нос настоящего мужа войны. Глаза синие, глубокие, во время гнева темнеющие в бездонные омуты. Между бровями пролегала грозная складка. Настоящий славянин, гордость рода, гроза разномастной нечисти. Правитель, действующий мечом, прорубающим в стенах зла врата свободы – воли! Покоряя народы, он нёс им не порабощение, как другие завоеватели, а справедливость и выбор.

– Дело, Вельд, я знал, что могу на тебя опереться.

Святослав, положив свои ладони воеводе на плечи, крепко сжал, улыбнулся. Поняв, что разговор закончен, Вельд, приложив руку к сердцу, почтительно склонил голову, ушёл в лагерь, оставив стоящего у воды князя в раздумьях о великом будущем его рода.

Вельд искал норманна Рока, одного из самых своих близко приближённых людей. Вчера, после высадки на берег, он послал его вперёд с посланием. Рок уже должен был бы вернуться. На кону стояли хорошие деньги, греки уже дали немало и обещали ещё вдвое больше, если всё пройдёт удачно. Ну, где же Рок? Ага, вот и он. Молодой норманн как раз спешивался. Выпрыгнув из седла, он направился прямиком к воеводе. Подойдя, он, легко поклонившись, произнёс на своём бряцающим сталью языке:

– Они ждут.

– Хорошо. – Воевода отвёл Рока в сторону. – Сил-то у них хватит?

– Я видел много воинов, как они говорят – тьма. И их князь, по твоему совету, послал ещё за людьми.

– Иди. Вознаграждение ты заслужил честно.

Дружина Святослава, сев на корабли, отправилась в путь, плыли до вечера, на ночь решили остановиться: впереди их ждал трудный опасный участок реки, идти на него в темноте – не лучший выбор. Причалили к острову Хортица. Ещё на подходе к острову князь обнаружил, что идущие за первыми тремя ладьями корабли норманнов отстали. До заката Вельд со своими людьми так и не появился. Всего на острове оказались около девяноста человек из дружины – три четверти русские воины, остальные норманны.

Русский князь Святослав проснулся внезапно, как от грубого толчка-пинка невидимой руки-ноги. Сработало шестое чувство – дух хранитель. Князь вышел из-за валуна, который прикрывал его сон от ветра. Он спал, как всегда, вместе со всеми, на юго-западной оконечности острова, на маленькой возвышенности, откуда мог обозревать весь остров сразу. Солнце ещё не взошло, природа только ждала его появления, свет подсвечивал небо, но не освещал землю. Со всех сторон к острову, в утренних сумерках призрачной туманной хмари, плыли плоты и лодки, а по самому острову, в сторону дружины, из серого недосвета наползала чёрная туча. Печенеги! За их жизнями пришли враги. Выставленные на ночь дозорные были убиты лучниками: князь видел их тела, лежащие на берегу, а по ним шли, словно по брёвнам, кочевники печенеги (пацинаки, как их называли греки).

– К мечу!! – выкрикнул Святослав.

Воины, закалённые в бесчисленных сражениях, отреагировали на призыв вождя сразу. Они привыкли к войне, к её неожиданным поворотам, засадам, боям днём и ночью. Путь от сновидений к реальности занял секунды. Дружинники, обнажив мечи, встали вокруг князя. Сдаваться они не собирались. Умереть и убить как можно больше врагов. Смерть на поле боя стала их судьбой. Приближающихся на кривых ногах прирождённых наездников, жмущихся к земле кочевников, русские встретили синхронным ритмичным, с ударением на первую букву, боевым кличем: "АУ АУ АУ АУ АУ АУ АУ АУ АУ АУ АУ АУ".

Вчерашние союзники в походе на Болгарию и дальше на Византию – печенеги – наступали всей ордой, наступали насколько это позволяла местность. Обрушивая лавину стрел за лавиной, они бросались на строй русских воинов, закрывшихся тяжёлыми червлёными, круглыми, формы обратной капли щитами. Сами кочевники, прикрываясь щитами, с нанесёнными на них изображениями чёрного ворона, рубились кривыми саблями, лезли вперёд, казалось, толпой лиц, озабоченных единой гримасой злобы и ненависти. Один против десяти, десять против одного. Вопли, звон мечей, горячее дыхание, ругань. Русичи – сильные, закалённые в боях воины – действовали как братья, как одна мощная длань уничтожали врагов. Сошлось чёрное и белое, на острове билось воплощение неба и подземного царства, действующие как объединённые в разумные противоположности племена-существа.

Вал из кровавого мяса трупов быстро рос у ног русских воинов. Мертвецы мешали соплеменникам павших кочевников. Раздался гортанный приказ их вождя, и трупы печенегов стали оттаскивать вниз к реке, освобождая себе доступ к дружине Святослава.

Наземь летели головы, руки, падали тела. Кровь лилась потоками, а количество врагов не только не уменьшалось, оно прибывало. Где-то за спинами кочевых людей прятался их хан, считающий себя кровником русского князя – Куря. Он предпочитал руководить сражением издали, не подставляя свою шею под острые мечи славян. Исход предрешён – так зачем рисковать?

Русские начали уставать, многие были уже несколько раз ранены, некоторые зарублены, но и живые, и мёртвые не сделали и шага назад. В отличие от своих врагов дрались русичи без диких воплей, так будто выполняли привычную тяжёлую работу, лишь изредка они ругали печенегов непонятыми для кочевников словами, звучащими для тех как страшные заклинания.

Плечи отяжелели, на них словно положили христианский, выдолбленный из цельного ствола гроб. Отваливались запястья, ныла спина. Ноги пока держали. Реакция воинов притуплялась, лишь один их князь не знал усталости. В первых рядах он разил врагов хлёсткими ударами, бил с оттягом, коротко колол, рассекал печенегов наискосок, обезоруживал отрубая кисти. Святослав неистовствовал, но и он начинал думать о поражении.

Кочевники накатывали волна за волной, бились щит в щит, кость в кость. Лёгкое вооружение чёрных пацинаков давало им преимущество выносливости в долгом бою. Прорвались кочевники с правого фланга. Несколько поверженных русичей рухнули одновременно. Образовался пролом, куда хлынула тёмная масса, разделяя славянский отряд на две части – большую с князем во главе, и малую, которую оттеснили вниз, изолировали от товарищей – в течение всего нескольких минут с ней покончили, всех русских убили. Они легли героями, забрав каждый с собою в долгий путь к богам по несколько сопровождающих их в поход на небо рабами чёрных душ.

Русский отряд таял, славян становилось всё меньше. Наступил момент, когда Святослав дрался вместе всего с тремя последними самыми неутомимыми воинами. Образовав треугольник, основанием которому служил валун, они, отбросив изрубленные в щепы щиты, сжав меч двумя руками, отбивались из последних сил.

Пал один воин, второй, третьего озверевшие, избитые печенеги подняли на копьях. Святослав остался один. Имеющий с два десятка ран, он всё ещё сохранял силы и был способен к оказанию активного сопротивления. Гордо мотнув чубом, князь посмотрел вперёд, поверх голов его врагов. Над водой такое же величественное, бессмертное, великое, как славянский дух, вставало красным, пышущим яростью жизни шаром солнце.

Сабля поразила Святослава в спину. Прокравшиеся с тыла печенеги, более не встречая сопротивления, напали. Вместо того, чтобы обернуться, князь сделал шаг вперёд, махнул мечом, убил последнего врага, и сразу его самого поразило несколько клинков. Сталь вошла в грудь, в живот, ударила в плечо. Русский князь качнулся назад, но не упал, а осел и лёг на спину. Глаза остались открытыми, смотрящими в чистое голубое небо.

Наступил момент, когда Куря, растолкав своих печенегов, приблизился к телу Святослава. Постояв над ним, любуясь смертью врага, Куря неторопливо обнажил блеснувшую розовой искрой саблю. Взмах – и вождь кочевников за единственный клок волос на голом черепе поднимает на всеобщее обозрение голову Святослава. Раздаётся ликующий гикающий крик.

На годовщину гибели Святослава хан Куря закатил пир для широкого круга своих приближённых. Сидя в шатре, прибывая в прекрасном расположении духа, он начал пир, подняв чашу, наполненную до краёв красным вином. Серебряное основание чаши тянулось тройным переплетением стеблей, переходя в острые отростки, от которых отходила ажурная сетка, жадно обнимающая верхний свод человеческого черепа. Нижнюю челюсть удалили, часть кости с верхней челюстью тоже. Осталась пустая черепная коробка с выемками глазниц и треугольной, разделённой костяной перегородкой, дырой на месте носа. Череп закрепили на серебряном основании, сделав его ритуальной чашей.

Куря, окинув взором ждущих его слов родственников и знатных пацинаков, произнёс:

– А вино из такой чаши… всегда будет слаще!

Печенеги одобрительно загалдели…

Глава 2

Арсений Рыбаков сидел в своём маленьком кабинете, который он с боем выбил из руководства Института Российской Истории под его проект исторического общества Аркаим. Тридцатилетний кандидат исторических наук считал себя человеком не глупым и привлекательным. Действительно, он себе не льстил, продвигался по карьерной лестнице наверх смело, самостоятельно, без оглядки на авторитеты. Кандидатскую написал на основании материалов, полученных в последней экспедиции Бориса Климовича Ждановича на место раскопок Аркаима – города, как он считал, зарождения славянской (северной) цивилизации духа. Увлекаться темами дохристианской Руси он начал, ещё когда учился на истфаке МГУ, на кафедре истории России до 19-го века. Его увлечение закономерно привело к истокам, то есть к Аркаиму, как к месту сосредоточения силы, – началу всех начал.

Полевые летние кафедры стали для Арсения инструментом подтверждения собственных гипотез. Среди однокурсников он выделялся нестандартным мышлением и смелыми заявлениями, порой граничащими с антинаучной ересью. Над другим студентом бы смеялись, но Рыбакова побаивались. В отличие от студентов – будущих историков, – он любил заниматься спортом. Да не просто каким-нибудь спортивным ориентированием, пинг-понгом, или бегом, Арсений ходил на кикбоксинг. Физически развитый парень, атлет среднего роста с пронзительным взглядом голубых глаз привлекал к себе всеобщее внимание – особенно особей женского пола. Ещё бы! Вкупе с глазами ему от матушки природы достались такие подарки – как гордая осанка, густые тёмно-русые волосы, римский нос, квадратный подбородок. Лицо имело круглую форму, отчего страдали щёки, визуально казавшиеся немного толще необходимого и достаточного качества для эталона мужественности. Скулы через-чур выделялись, что в целом его не портило, а придавало его наружности запоминающуюся индивидуальность.

Коллегами девушками по кафедре он не интересовался, предпочитая искать любовных приключений на стороне, вдали от родных пенатов. Постоянной девушкой – Маргаритой – Арсений обзавёлся лишь на пятом курсе. С женитьбой не спешил, жил с ней гражданским браком. Её семья, как, впрочем, и его, беспокоилась по этому поводу, но ничего поделать не могла: молодая пара жила от них отдельно, снимая квартиру на юго-западе столицы.

Рыбаков блестяще учился, знал предметы его специализации не хуже преподавателей-профессоров. На академическом сухом пайке не сидел, доходил до всего своим умом. Искал, исследовал, сопоставлял, писал статьи. Публиковаться начал на третьем курсе. Начав с банального, он перешёл к сомнительному, а от него перескочил на фантастику. Его предположения требовали доказательной базы, без них все его обобщения по этногенезу славян выглядели диковато. Но не такой Арсений был человек, чтобы после первых критических отзывов маститых, признанных специалистов в деле отечественной истории поднимать руки вверх. Он собрал вокруг себя единомышленников, костяк которых составили студенты младших курсов, и вместе с ними отправился за материалами в поля. В каждой экспедиции кафедры Арсений принимал участие, на каждой конференции участвовал, все архивы облазил, всех специалистов затерроризировал. Его сподвижники не отставали от него в усердии. Умело направляемые Рыбаковым они все вместе и каждый по отдельности приносили свои пазлы искомой картины.

Работали с огоньком. Арсений поступил как хороший руководитель – подобрал ребят под себя. В его исследовательской группе состояло всего семь человек и со всеми ими он познакомился на занятиях по кикбоксингу. Историки, книжные черви, и ходят кулаками махать!? Это чего-то да стоило. Характер у таких молодцов закалялся в противостояниях на ринге, а не в библиотеке. Может мастерами им не стать, но за себя постоять, за свои взгляды – пожалуйста. А вот основы знаний они получали из книг, которые добавляли и расширяли, приобретая опыт на полевых кафедрах, пользуясь интеллектом, как инструментом строительства зданий новых теорий.

Диплом Рыбаков защитил – защитил в составе его группы на отлично, сделав его основой будущей кандидатской диссертации. Такой доскональной проработки темы выпускная экзаменационная комиссия от него не ожидала. Придраться было не к чему, и его теория, которая у корифеев советской школы ещё два года назад вызывала снисходительную улыбку, отправилась в самостоятельное плаванье по морям академической науки.

Для звучности и значимости своей работы он придумал культовое название их коллективу, изучающему артефакты периода "призвания варягов на Русь". Таким названием стало – Аркаим. Поступив в аспирантуру, Арсений продолжил исследования, расширив и углубив свои знания по предмету. Аркаим стал полноценным историческим обществом – со своим уставом, целями, распределениями ролей, попутно растеряв менее стойких к житейским перипетиям товарищей. Во вновь сформированном обществе остались четверо – сам Рыбаков, Василий Хромов, Сергей Медов, Олег Солодов.

Василий, на два года младше Рыбакова, рассудительный, неторопливый, склонный к выстраиванию из разрозненных данных объединяющую их систему знаний. Он рано начал лысеть, волосы, как море при отливе, начали отползать к затылку, отчего его лоб стал довлеющей деталью всего облика. Полный от природы, с задумчивым лицом, туманным взглядом больших коричневых глаз Вася, тем не менее, мог лихо бросаться в махач, при случае, отстаивая свою правоту и правоту своих друзей. Недаром он в секцию вместе с Рыбаковым ходил. За ним числился всего один грешок. Ему для осмысления происходящего требовалось сознание крайней стадии растянутости. Вася, без зазрения совести, пользовался ЛСД, принимая кислоту за стандарт общения с космосом. В некоторые выбранные им для трипа дни (обычно выходные, но пару раз случалось, что и в разгар рабочей неделе пропадал), он уходил в свою тайную келью, на время проведения сеанса свидания с великим непознанным богом становясь монахом-отшельником. С девушками ему не везло. Три раза вроде бы загоралась искра отношений, но быстро тухла. Девушкам он был симпатичен как большой плюшевый мишка, а не как партнёр их сексуальных приключений.

Сергей Медов, похожий на Алан Делона, писал стихи про любовь: обычно писал, когда он не пользовался своим небольшим даром для соблазнения следующей девушки, в стол. Старше Василия всего на год, тревожимый беспокойством, идущим от его чресл, он вёл донжуанский счёт своим победам не на единицы, а на десятки. Кроме истории, в жизни его интересовали попки, грудки, ножки, губки. Особенно его привлекали женские попы. Сам он друзьям об этой его слабости говорил так:

– Люблю тяжёлые зады у девушек. Солидно выглядит, есть над чем поработать. Основательно так. На такой крепкой корме плавать и плавать. Девушки в 16–18 лет особенно круты. Они будто чувствуют свою обречённость на ждущие их впереди основы семейного долга. Поэтому они ведут себя так независимо, что меня очень привлекает. Пока девушки свободны, но подсознательно знают, что скоро их настигнет суровый рок мужского начала. Им и хочется этого падения с высоты невинности и нет. Они сначала стремятся оттянуть миг потери свободы, а потом наоборот суетятся, чтобы его приблизить. Потом наступает регресс. Девушки становятся старше. Сохраняя и даже приумножая весь багаж знаний, полученных ими прежде, они блекнут, исчезают. Становясь похожими на своё отражение, они глупеют. Окончательно созрев, перестают меня волновать. Есть краткий миг между детством и зрелостью, в котором каждая девушка – это принцесса. Но остаются воспоминания! Поверьте, это много. А что, в конце концов, остаётся от всего на свете? Многим девушкам везёт и того меньше – они и мыслей по себе в мужчинах не оставляют.

Сергей предпочитал девушек-студенток первых курсов. Правда, этим он не ограничивался. Часто, отбросив философию, он смело устремлялся за юбкой его возраста и даже старше. В погоне за новыми впечатлениями любые средства хороши.

Высокий, жилистый Солодов Олег – забияка по жизни. Фантазёр и борец за справедливость. Он не чурался уличных потасовок, отчего его лицо уже носило их отпечатки – несколько шрамов на лбу, подбородке и левой брови. Являясь одновременно членом нескольких обществ и политических организаций, включая экстремистскую Партию Русского Народа, он прилежно учился и любил историю. У него был сформирован свой неповторимый взгляд на вещи. С Арсением его связывала общность интересов, увлечённость древней Русью, в которой он видел вселенскую арийскую державу праведных язычников. Он и сам считал себя язычником. Его тело имело отличительные знаки его убеждений. Две татуировки: на икре правой ноги – стилизованный под лабиринт в круге славянский свастон, и на левом плече – суровый богатырь в шишаке с надписью под ним "Слава Руси!".

В секции кикбоксинга он единственный из историков ездил на соревнования. Особых достижений не добился. Зато по морде он мог накидать любому жлобу на улице, а на факультете чванливым хлюпикам от науки уж и подавно. Его побаивались студенты, а преподаватели откровенно недолюбливали.

Арсений после аспирантуры устроился на работу в Институт Российской Истории РАН, туда же он всеми правдами и неправдами перетащил и всех троих оставшихся верных идее Аркаима соратников. За год ему удалось выклянчить под тему исследований фонды, обзавестись штаб-квартирой (этим самым кабинетиком, в котором он сейчас находился), развернуть кипучую деятельность. Изучали аркаимовцы не только российские источники о прошлом древней Руси, но и, пользуясь тем, что все владели иностранными языками, могли знакомиться с документами иностранных архивов в подлиннике. Рыбаков так вообще считался за полиглота, зная на отлично пять языков. Остальные историки знали по два языка, исключение составлял Солодов: он мог изъясняться и читать лишь по-немецки.

Об обществе узнали. К Арсению стали часто приходить на страничку общества в фейсбуке, на сайт, да и просто по почте, разные предложения от весьма самобытных людей и организаций. Предлагали участвовать, как в просто обыкновенных нормальных общественно полезных делах, так и в акциях с толстым слоем налёта паранойи.

В дверь раздался стук. Арсений оторвался от экрана компьютера, поднял голову, произнёс:

– Да, войдите.

Дверь открывалась медленно, как от сквозняка, и, пока не остановилась на полпути, в неё никто не заходил. В образовавшуюся щель чуть ли не впрыгнул мужчина средних лет в хорошем костюме – необычайно гибкий, стриженный под ёжика, с узким треугольным лицом, плоским носом почти без переносицы, с впечатляющих размеров чёрными глазами, засевшими глубоко в колодцах глазниц, отодвинутыми далеко к вискам. Вкупе с со сверхсерьёзным озабоченным видом курьера по особым поручениям, внешность незнакомца иначе как фантасмагорической назвать было нельзя. Улыбнувшись, он представился:

– Меня зовут Герман. Вот мои документы, – с этими словами он подошёл к столу Рыбакова и показал, раскрыв зелёную корочку, поднеся её к самым его глазам, не выпуская из рук.

Арсений прочитал: "Государственная Комиссия по Исторической Идентичности". – Краем уха Рыбаков о них что-то такое нелицеприятное слышал. Вроде бы комиссия контролировала все раскопки захоронений, в которых могли присутствовать останки правителей русского государства. Или это касалось только найденных артефактов? Сам он с комиссарами истории не сталкивался, потому что самостоятельно экспедиций не организовывал. Арсений со своим обществом всегда садился кому-нибудь из маститых исследователей на хвост.

Фамилию Германа разобрать не удалось: её первую половину скрывал длинный костлявый палец комиссара. В графе звания стоял прочерк.

– Да? – Арсений, оторвавшись от созерцания корочки, посмотрел на гостя, сделав выражения своего лица ожидающим разъяснений.

– Разрешите? – Герман указал на стул.

– Пожалуйста.

Усевшись, комиссар Герман замолчал. Почувствовав себя неуютно в собственном кабинете, Рыбаков через минуту ожидания нервно заёрзал на месте. Но выспрашивать-выпытывать о цели визита Германа не пришлось, он, цокнув языком, снова натянуто улыбнулся, и, не разжимая тонких губ, тихо заговорил:

– Арсений Николаевич, у нас к вам есть предложение. Но прежде разрешите задать вам несколько уточняющих вопросов.

– Пожалуйста. – Начало беседы Арсения заинтриговало. И что это он мог такого натворить, чтобы им комиссия по идентичности заинтересовалась? Прям как в детских мечтах – приходит волшебник и делает тебя тем, кем ты всегда хотел быть. Очень интересно, очень.

– Не скрою от вас, мы хорошо знаем ваши работы, ценим ваш профессионализм, вовлеченность в процесс. Нам интересен вектор направления энергии историка Рыбакова. Вы ведь увлечены первыми веками истории Руси, так?