Снимать штаны и бегать

– Буду, – говорит, – тут сидеть вплоть до полного искоренения красной чумы и наступления светлой демократической эры!

А Карась пьяный по этой вот по площади круги режет и памятник за ноги трактором тягает. Тут же из газет людишки прибежали – фотографируют, Сережке вопросы разные задают. В общем, устроили хоровод, как на Масленицу.

Наши-то, слободские, глядят кто с опаской, кто с сожалением. Но молчат. Мало ли? Времена наступили новые, тревожные. Вступишься за железного, а посадят, как за живого…

К вечеру Сережка с постамента, все-таки, слез. Он жрать раньше захотел, чем светлые времена настали. А Ленин так на площади и остался. Лежит и в небо рукой указывает. Будто уже и сам не знает, где оно теперь – светлое будущее.

А я пошел до Сережки.

– Что ж ты, говорю, ни Божьего суда не боишься, ни человечьего? А ну как придет кто и спросит с тебя за памятник?

А Сережка, и отвечает:

– Сам памятник ко мне не придет. Он, извините, с железа. А от людей мученическую смерть принять за демократию – мне одно удовольствие. А вообще, – говорит, – ты мне, дед, не тыкай, а называй меня Сергеем Викторовичем, поскольку человек я теперь в газетах пропечатанный.

– И куда ж ты, говорю, стервец, задумал памятник девать, как накуражишься вдосталь?

А он только носом швыркнул:

– Не твоего ума дело, поскольку ты осколок старого режима, и до новых веяний не понятливый. Захотим, – говорит, – в металлолом сдадим, захотим – в Беспуте утопим. На все наша демократическая воля.

Дед Чапай горестно вздыхает.

– И чегой-то они все в металлолом несут? Кто миску алюминиевую стащит, а кто умудрится – и цельный памятник. Жалко – совесть там на вес не берут. А то она у иных-то потяжелее чугуна!

Чапай качает плешивой макушкой. Потом хлопает себя по коленке и вокруг глаз снова собираются лукавые морщинки.

– Ладно, пущай бегемот думает, у него башка большая! Махнул я рукой и порешил – вы как хотите, а я буду товарища Ленина из беды выручать. Тоже ведь человек, хоть и памятник.

Да только как выручать? Он, чай, не дитя, на руках его не унесешь, за пазухой не спрячешь. Выходит, надо к делу серьезную технику привлекать, навроде кобылы с тележкой. Вот только по нынешнему времени у нас слона проще встретить, чем кобылу. Слон может с цирком на гастроль приехать, а кобыл всех давно извели за ненадобностью.

Но слона с гастролью мне дожидать времени не было, а потому начал я возле автобазы нашенской покруживать. Вдруг, думаю, какой-никакой тракторишко бесхозный по пути под руку попадется?

Трактор не нашел. Зато приглядел себе автопогрузчик. Размером он с муравья. А груз на роги хватает больше себя и подымает, что твой штангист. Словом, техника для наших с Владимиром Ильичом дел самая подходящая. Осталось дело за малым – на часок этот погрузчик покататься выцыганить. Да так, чтоб не углядел никто.

Стал я разведку наводить, к людям на проходной присматриваться. В сторожах-то на автобазе разные товарищи ходили.

Первую вахту нес дремучий дед. Глухой, как у мертвой лягушки левая пятка. Мхом от пупа до бровей порос. Вроде, и жить ему – пока смерть косу наточит. По первому взгляду, всем этот кадр был для меня подходящий. Да только я подумал чуток и кандидатуре его дал самоотвод. Ведь это хорошо, ежели он по ночам дрыхнет мертвым сном – кончину свою близкую репетировает. А ну как его бессонница мучает? Он же сослепу не углядит, что я свой. Шарахнет из берданки, старый хряк! Придется моей бабке другого мужика себе подыскивать. А второго такого разве ж найдешь? Товар-то штучный!

Чапай хитро подмигивает и выкатывает грудь колесом.

– Еще один сторож был казак помоложе. Военный на пенсии. Но только тоже малость с призвездью. К ему только в глаза заглянешь, сразу видать – все извилины в голове по стойке «смирно» стоят. Дюже он по армейской дисциплине и военной команде скучал. Не ел и не пил без команды. Даже не чесался. А как ты думал?! Уйдет в уголок, и рапортует сам себе:

– Разрешите доложить, товарищ гвардии старший прапорщик! Обнаружен очаг досадной щекотливости в районе левой ноздри. Прикажете устранить?

И сам себе по форме строго отвечает:

– Устраняйте!

Тут же гаркнет: «Есть!», и уж только потом нос почешет. Не иначе, как снаряд у него в голове какой застрял. Нет, думаю. Ты лучше спокойно тараканов на вахте по ночам лови и учи их строем маршировать. А в серьезном деле на тебя полагаться не след.

Ну а третий был молодой еще паренек, и к тому же рыбак заядлый. Хлебом не корми – дай на бережок убежать. Вот к нему-то я удочку и закинул.

– Как вы, – спрашиваю, – уважаемый рыбу добывать предпочитаете? На донку, сетью али в проводочку?

А он вздыхает:

– Тут, мол, как не предпочитай, а рыбы-то в реке нема. Всю повытравили. Сутки просиди, а улов все равно в стакан помещается.

– А ежели, – говорю, – к примеру, крупную рыбу с дна поднять? Да не как-нибудь, а динамитом? Я и местечко хорошее знаю километрах в десяти вниз…

– Попробовать-то, – говорит, – не грех, предложение занимательное. Да только как же пробовать, ежели динамита нету?

Ну, я ему динамита, знамо дело, и дал.

– Иди, говорю, друг, в ночь, чтоб милиции не попался. А я за тебя подежурю.

Чапай снова закуривает, а я не могу прийти в себя от удивления:

– А где же вы динамит достали?

– Эх ты, инкубаторский! – Чапай выпускает клубы дыма. – Как где? В кладовке. Из бабкиных запасов. Выбрал три куска мыла поздоровее, дырок провертел, фитили вставил и готов тебе динамит. Отдал его тихонько тому рыбаку и отправил его с Богом на дальние заводи мыльную пену в речке разводить.

А сам себе думаю – надо же успевать, пока он там рыбу в чистоту приводит! Побежал в гараж, к погрузчику. Взлетел в седло, как на скакуна донских кровей. Да рысак-то, видать, не признал хозяина. Пока на месте стояли – нормально шло дело. А вот как за ворота ехать – давай он куражиться. Только что в дыбы не вставал… Да только не на того напал! Взнуздал я этот автопогрузчик твердой рукой и за ворота вывел – поехали с грехом пополам. У меня не больно-то забалуешь!

До площади добрались без приключений. Поддел я Владимир Ильича рогами и поднял стоймя. Веревкой укрепил для надежности, и таким вот Макаром поехали по Слободе. Ленин, как и положено, впереди. Стоит гордо и дорогу мне рукой указывает. Я баранку кручу, колдобины объезжаю. С боков пара кобелей увязалось. Сопровождают нас и тявкают от удивления, а может быть и для торжественности. Вот так я самого Владимира Ильича Ленина и прокатил на тракторе!

Потом, было дело, даже думал – зря мы раньше не догадались такую процессию сорганизовать на первое мая или на седьмое ноября. Ох, и душевно бы вышло. Да ушло времечко – не воротишь…

Чапай замолкает. По его глазам не понятно – не то он грустит об ушедших временах, не то думает, кого бы снова отправить глушить рыбу хозяйственным мылом. Но я уже не отстану, пока не узнаю все подробности этой истории.

– А дальше? – спрашиваю.

– Что – дальше? Дальше все и пошло само собой. Доставил Ленина с комфортом к себе в огород. Погрузчик назад отогнал. Утром сторож вернулся. Рыбы, знамо дело, не принес.

– Должно, – говорит, – поджигал неправильно, или в воду рано бросал. Или звезда моя такая не фартовая.

А я ему говорю:

– Ты, друг, на судьбу не жалуйся. То динамит, проклятый, в погребе отсырел. Зимой на печке просушу – следующим летом опять спробуем!

На том и порешили.

Так бы и забыли люди эту историю. Был памятник, и нету памятника. Да только Сережка Пыжов совсем с ума сбрендил. С самого утра криком людей на площади собрал.

– Иду, – говорит – вечор с бани, из-за угла выворачиваю, а тут меня Ленин и подкарауливает! Я от него – он за мной! Так и гнал по всей Слободе. А под ногами бесы скакали и бранились непечатно! Знать, Ленин и есть у них в аду главный сатана. Совсем уж, было, нагнал. Да я его осенил Святым крестом. Он остановился враз, прыгнул через Чапаев забор и ушел к реке огородами.

Кто посчитал, что перепил Сережка, а кто и поверил. Ведь и в самом деле исчез памятник-то. Ну а Сережка еще поорал маленько, да в церкву побежал креститься. А газеты про тот случай много чего пропечатали. Пошла у Сережки жизня новая. Митинговать на улицах бросил, стал через газеты людей новой жизни учить. Стали его люди даже в городе на улицах узнавать – то, говорят, Сергей Викторович, который Ленина своей молитвой с площади прогнал.

Через месяц Сережка в город перебрался. Через свою славу денег уйму заработал, магазинов по всему Славину наоткрывал. А года два назад в депутаты ушел. В Москве теперь, в Государственную Думу выбрался. Я его и по телевизору видал. Сопли у него, правда, так и не прошли – такой же гундявый. Но рукава у пижмака теперь чистые, поскольку стал Сережка человек с культурным понятием и к платку приучился…

– А как же Ленин?

Чапай смотрит в пустоту и думает о чем-то своем. Потом снова вздыхает и словно нехотя говорит:

– А Ленина я в своем огороде закопал. Похоронил, навроде. Видишь, Кирюха, какое дело… Дураков-то на сто лет вперед нарожали, а в Москву только один уехал. Понимаешь? Полдела, если бы опять захотели Ильича на металлолом свезти. А ну как снова – за ноги и по площади таскать? Тоже ведь человек. Хоть и памятник…

В глазах Чапая блестит почти детская обида. Но он, будто переламывая себя, улыбается:

– А я ведь, как Ленина похоронил, начал на площади вот эти карусели строить. Чтобы посреди Слободы такой пустоты не было. А то ведь глядеть тоскливо, будто человеку голову с плеч сняли – одна дырка осталась.

Сначала я мраморный постамент крышей накрыл и под избушку на курьих ножках разрисовал. Так теперь и стоит. Потом Бабу Ягу в ступу рядом посадил. И пошло-поехало! Люди поначалу дивились. И ломали, было дело. И строить помогали. Первые дети, которые на тех качелях катались, уже своих детей завели.

А я и вот рыцаря поставил – он теперь всему хороводу Главнокомандующий. А потому выходит, что сорганизовался у меня, Кирюха, настоящий памятник заместо Владимира Ильича.

Я машинально уточняю:

– Памятник? Кому?

Чапай, снова качает головой, удивляясь моей непонятливости.

– Что с тебя возьмешь, инкубаторский… Что значит «кому»? То всем людям памятник.

Ты сам посуди. Один пройдет – красоту не заметит. Другой со злости ногой пнет. Третий по пьяному делу отломает чего. А четвертый, глядишь – подсобит. Краски принесет или просто слово доброе скажет. Вот и выходит, что это памятник всем людям. Всем помыслам ихним – и черным, и светлым. Способности в мире красоту разглядеть и в порядке ее соблюсти…

Я отказался идти к Чапаю, наврал про неотложные дела. Он ушел. Хотел уйти и я, да остановился и никак не мог сдвинуться с места… Слишком много разных мыслей.

Я присел на зеленую колоду, которая по замыслу Чапая «работает крокодилом». В раскрытой пасти – страшные деревянные зубы. А сам крокодил все равно не страшный. Будто улыбается…

Поначалу я не видел ее, а только почувствовал чей-то пристальный взгляд. Но потом рассмотрел – в тени плетня стояла светлоголовая девчушка лет шести. Застенчиво разглядывала чужака и ковыряла в носу. Вот так запросто – естественно и непринужденно.

Почему-то очень захотелось с нею заговорить. Но я вдруг понял, что не умею этого делать. Что сказать этому созданию с белыми выгоревшими бровями, чтобы оно не испугалось и не умчалось испуганной стрекозой?!

Но она заговорила сама.

– Здравствуй! Ты Репку ждешь?

– Репку? Какую такую репку? – спросил я и не узнал свой голос. Какой он грубый и… взрослый?!

– Это который клуб вместе с дедой сторожит!

В голосе девочки звучал переливчатый колокольчик.

– Высокий такой, в сапогах? – сообразил я постепенно. В голове образ вечно пьяного лже-кандидата никак не увязывался с ласковым именем «Репка». – А… Почему ты его Репкой зовешь?

– Потому что похож! – заявила моя новая знакомая, явно сетуя на мою непонятливость. Но потом сжалилась и пояснила. – Он со мной в Репку всегда играет. Ты умеешь в Репку играть?

– Нет…

– Это просто! Ты – репка!

– Как это?

– Ладно, давай, покажу… Только чур потом ты сам! Посадил дед репку!

Она присела и обхватила поцарапанные коленки коричневыми руками.

– Выросла репка большая-пребольшая!

Девочка медленно приподнялась, руки ее потянулись вверх и закачались как листья.

– Стал дед репку из земли тянуть! Ну? Чего ты? Тяни!

Я потянул ее за локоть, а она рассердилась:

– Ты не сразу меня из земли выдергивай! Тебе еще за бабку тянуть, потом за внучку, потом еще за Жучку, кошку и мышку! – девчушка загибала пальцы и трогательно сдувала выгоревшую челку с глаз.

Я виновато улыбнулся. Что может быть проще сказки про репку? А я, кажется, не справился. Девочка тонко почувствовала это. Но она великодушно сделала вид, что не замечает моей ущербности. Как ни в чем не бывало, она продолжила разговор:

– А еще я его Репкой зову, потому что он… сладкий. Он меня всегда конфетами угощает.

– А репка разве сладкая?

– Сырая не сладкая. Как капустная кочерыжка. А пареная – сла-а-аденькая! – моя знакомая закачала головой, погладила себя по животу и улыбнулась. В улыбке не хватало двух зубов. Неожиданно ее осенило:

– А ты разве репку не ел?!

Мне показалось, что я покраснел до ушей.

– Не ел…

– Приходи ко мне, когда у меня будет, я тебя угощу!

Я кивнул и не нашел, что сказать дальше.

– А меня Нюркой зовут… – снова пришла на выручку моя собеседница. – А тебя?

– Кирилл.

– А давай, Кирилл, на крокодиле кататься?!

– Давай…

Она оседлала крокодилью шею. Я кое-как устроился позади. Нюрка крикнула – «Крокодил, вперед!» и мы покатились. Я смотрел на белобрысую макушку, на тонкую косицу между загорелых лопаток и очень завидовал Нюрке. Нюрка действительно скакала на Крокодиле куда-то вдоль берегов неведомого Нила, азартно пришпоривала его пятками и с уверенностью опытной наездницы балансировала на подвижной скользкой спине. А я сидел на растресканной колоде, окрашенной зеленой краской советского оттенка, чувствовал пятой точкой небольшой сучок и представлял, как местные жители пялятся на меня из окон и крутят пальцем у виска.

Нюрку окликнули ребята. Она слезла с крокодила, почему-то виновато посмотрела на меня и убежала с ними. А я вдруг устыдился самого себя – насквозь городского, занятого делами вселенского масштаба, но не умеющего играть в Репку. Устыдился того, что я уже сделал, а еще больше – того, что собираюсь сделать.

В моем списке жизненных приоритетов заглавные строки всегда были продиктованы работой. Торопясь на встречи, которые нельзя отменить или перенести, я не мог себе позволить остановиться и вдохнуть запах цветущей сирени или просто посмотреть, как встает над городом солнце. Догадываюсь, это звучит банально. Но как же мне жаль эти навсегда потерянные рассветы, весну и сирень! Меня всю жизнь учили разделять главное и второстепенное. А я, кажется, перепутал их с точностью до наоборот. И самое обидное, что переучиваться уже поздно.

Что-то сместилось в груди и развернулось острой гранью. Мне очень хочется, чтобы кто-то знающий вынул этот осколок. Чтобы я, никуда не спеша, мог спрятаться в тени плетня и вдумчиво поковырять в носу… А впрочем… К черту все!