Снимать штаны и бегать
- -
- 100%
- +
– Эй! Придурок! Оглох?! К тебе обращаюсь!
Грубый голос поверг новоявленного бога Василия с небес на землю. Точнее, на шершавый бетон, ощетинившийся арматурой. В глаза ударил золотистый луч фонарика. Синие и красные всполохи милицейской сирены освещали пейзаж, который становился все менее мистическим и приобретал черты недостроенного моста через Славинское водохранилище.
* * *Люди всегда селились у водоемов. А если селились там, где их нет, то всегда впоследствии очень жалели о своем выборе. В Славине, как и в любом крупном городе, так же имелась своя «водная преграда». В данном случае она была рукотворной. В индустриальные года обмелевшая речка Беспута уже не могла удовлетворить нужды населения, неуклонно приближающегося к миллиону. А потому в Славине ударными темпами возвели плотину, перегородившую русло Беспуты.
Само собой, денег и времени на вдумчивое проектирование не было, а было стремление выполнять пятилетку за три года. Вырытый котлован оказался недостаточно глубоким, грунт – недостаточно прочным. Воды Беспуты немедленно затопили все прилегающие луга и смыли пригородные деревеньки. Повезло лишь Беспутной Слободе, которая не попала в зону мелиорации и оказалась ниже линии плотины. Но, конечно, все это были мелочи по сравнению с грандиозным подъемом, который испытывала в эти годы вся советская страна. Закладка, ход строительства и торжественный пуск в эксплуатацию Славинского водохранилища освещались различными СМИ – от районных газет до центральной «Правды», а также в газетах некоторых других социалистических стран. Стройке посвящались стихотворения, поэмы, документальные киноленты и даже оперетта «Когда укрощена стихия».
А вот первой Славинской пятиэтажке, выстроенной на берегу рекордными темпами, повезло чуть меньше, чем Беспутной Слободе. Ее заселение планировали приурочить ко дню приемки объекта министерской комиссией. Многие потомки воеводы Дрынова даже успели получить ордера на квартиры в новом небоскребе (тогдашняя публика была не так избалована высотными зданиями, и небоскребами называла любые дома, выше двух этажей). Но оценить все прелести элитного жилья номенклатура не успела, поскольку первый Славинский небоскреб бесславно съехал в воду вместе с фундаментом, сваями, и пластом берега. Этот случай срывал все плановые показатели по вводу жилья в эксплуатацию, и внушал серьезные сомнения по качеству исполнения СНИПов. Но, к счастью, скандал удалось замять. Дом списали под снос аварийного жилья, скрыв все прискорбные факты и от прессы, и от столичных ревизоров.
Заслуженные члены Приемной комиссии, в числе которых были министры, почетные академики и потомственные мелиораторы, под бурные аплодисменты перерезали красную ленточку. В целом их отчеты о грандиозной стройке были восторженными. Лишь какой-то заштатный инженеришка, который был включен в состав приемной комиссии явно по ошибке, отметил «некоторые недостатки». Как то: «отсутствие укрепленных берегов», «угроза застаивания воды ввиду низкой проточности» и «наличие в прибрежной зоне водосброса системы городских очистных сооружений». Но на такие мелочи никто не обратил внимания.
С годами отмеченные недостатки заявляли о себе все отчетливее. «Застаивание воды в прибрежной зоне» обернулось тем, что водохранилище наглухо заросло сине-зелеными водорослями. С ранней весны до поздней осени прибрежные отмели хорошо прогревались если не солнцем, то промышленными и канализационными стоками. Тепло и сырость сделали их излюбленным местом размножения комаров. Комариная популяция установила свои демографические показатели (примерно миллион на гектар), и в отличие от жителей Славина с легкостью достигала намеченного.
Проливные дожди – главные помощники Славинских коммунальных служб в вопросах уборки улиц – регулярно смывали в водохранилище пыль, мазут и прочую грязь с тела мегаполиса.
Построить новую систему очистных сооружений городской канализации по разным причинам так же не представилось возможным. Примечательно, что и забором воды для Славинского водопровода, и очисткой канализационных стоков руководило одно и то же предприятие «Славводоканал». Им в свою очередь руководил молодой, но подающий большие надежды, политик Славик Дрисвятов. Некоторые злые языки, нарочно коверкая название предприятия, произносили его как «Слава доконал». А кто-то всерьез утверждал, что Дрисвятов просто соединил выпускающую трубу с впускающей и пустил воду по кольцу.
Вячеслав Егорович умело отражал все нападки общественности, периодически заявляя в прессе, что многоступенчатая очистка превращает канализационную воду почти в родниковую. Для наглядности он демонстрировал журналистам свой настольный аквариум с рыбками гуппи и внушительно говорил: «Рыба – не человек. Она в дерьме жить не станет». Общественность со вздохами принимала заявления товарища Дрисвятова. Однако ж гости города полагались не на заявления, а на собственное обоняние, и потому все-таки чувствовали над водохранилищем отчетливый аромат дерьма, который перебивался лишь запахами фенола и дивинила со стороны промышленных гигантов.
Таким образом, население Славина получило в свое полное распоряжение «водную преграду» со всеми ее плюсами и минусами. Однако со способом преодоления этой водной преграды возникли большие вопросы.
Строительство моста через водохранилище началось практически одновременно с рытьем котлована. Но годы, подобно каравану верблюдов, неспешно шли один за другим, а капитальный мост так и не появлялся. Рядом с бетонными быками, подточенными временем, водой и ветрами, кое-где опираясь на них, выросла временная конструкция из железа. Предполагалось, что срок ее эксплуатации составит не более пяти лет. Такого срока – писали Славинские газеты – будет более чем достаточно для завершения работ по наведению капитального моста. Но, как известно, нет ничего более постоянного, чем временное. Каждый год компетентные специалисты в составе специальной комиссии вдумчиво ковыряли ржавчину старых свай, осторожно пинали по хлипким опорам, а кое-кто даже прикладывал ухо к прогнутым балкам, пытаясь на слух оценить степень усталости металла и износ несущих конструкций. По итогам обследования комиссия неизменно приходила к выводу, что срок эксплуатации временного моста можно еще продлить.
* * *По бетонному быку Славинского долгостроя, распахнув руки для объятий, шагал навстречу милиционерам счастливый и просветленный Василий. Как и зачем он оказался посредине водохранилища на недостроенной мостовой опоре – Василий не знал. Но внутренне он был крайне рад своему успешному возвращению из загробного мира. Василий легко перелез через железные перила, отделявшие временно-постоянную конструкцию от постоянно-временной. Не дожидаясь приглашения, он вплотную подошел к милицейскому «УАЗику» и радостно рявкнул:
– Да!
Молоденький лейтенант от неожиданности вздрогнул и отступил на полшага. Хмурый сержант выдвинул нижнюю челюсть бульдозерным ковшом и покрепче сжал резиновый «демократизатор».
– Категорически рад знакомству! – решительно заявил Василий.
– Документы! – потребовал лейтенант с непреклонной решимостью в голосе. Но от усердия он взял слишком низкую ноту, из-за чего горло предательски булькнуло, и дало петуха.
Василий подбоченился и с сарказмом посмотрел на служителей Фемиды:
– Не нужно. Я готов поверить вам на слово, без документов!
– При этих словах сержант нахмурился еще больше, а лейтенант почему-то покраснел.
– Извините… – пробормотал он робко. – Но хотелось бы, некоторым образом э-э-э… Посмотреть на ваши документы…
– Мои документы? – Василий слегка наклонил голову и оценивающе взглянул прямо в глаза лейтенанту. – Это можно. Но не здесь и не сейчас.
– Почему? – оторопел милиционер. Василий, интимно понизив голос, сообщил:
– Первое правило работы под прикрытием: не брать на задание документы, именное оружие, награды и прочие предметы, которые могут раскрыть агента.
Пока лейтенант, открыв рот от изумления, пытался осмыслить услышанное, сержант наклонился к его уху и хрипло прошептал:
– Слышь? Кажись, шпион! – и вдруг рявкнул в голос, обращаясь к Василию. – Руки! Руки на капот!
– Я отмечу ваше рвение и бдительность в своем отчете, – снисходительно процедил Василий.
– Нарушаете, товарищ… – полувопросительно пискнул лейтенант.
– Нарушаю? – искренне удивился Василий. – Что?
– Закон. Это… Административный…
– Нравственные качества справедливого человека вполне заменяют законы! – назидательно проговорил Василий. И тут же, гордо выпятив грудь, добавил:
– Раздайбедин! Капитан юстиции, инспектор Центральной службы надзора. Провожу осмотр стратегического объекта на предмет соответствия реального положения дел отчетной документации.
– Как это? – вытаращил глаза лейтенант.
– Мост ваш когда обещали достроить? – снисходительно спросил Василий.
– Давно… Я еще в школу ходил.
– Вот то-то и оно! А по документации, предоставленной из Славина в Федеральный центр, готовность моста – восемьдесят пять процентов. Средства на поддержание объекта в надлежащем состоянии регулярно выделяются и осваиваются. На деле – моста нет. В этом я только что убедился. И что ж вы тут думаете? А? – голос Василия крепчал. – Так-то вы соблюдаете паритет с условным противником? И это в то время, как враг не дремлет и по данным внешней разведки вплотную приблизился к рубежам нашей Родины? А если завтра война? Как колонны бронетехники и тяжелая артиллерия будут попадать с берега на берег? Отвечайте!
Лейтенант, который еще недавно получал двойки в общеобразовательной школе, а потом – и в школе милиции, привычно потупил взор и сосредоточил взгляд на носках своих ботинок. Но сержант не потерял присутствия духа. Он снова наклонился к лейтенанту и горячо выдохнул ему в ухо:
– Слышь? Надо б его того… До выяснения личности… Наружность у него подозрительная…
– Маскировка! – одними губами шепнул лейтенант. Тем не менее, он критически взглянул на Василия. Желтые очки, небритый кадык и грязные оранжевые шорты не внушили ему большого доверия. В то же самое время в душу лейтенанта закрадывался страх обидеть «не того» человека. Он решил действовать наверняка. А именно, соблюдая нейтралитет по отношению к незнакомцу, переправить его в руки вышестоящего начальства. А там – пусть разбираются.
– Может, вы согласитесь проехать с нами? Чайку-кофейку?
Василий задумался. Спешить было некуда. По сравнению с теми местами, где он недавно побывал, отделение милиции казалось родным и в чем-то даже привлекательным.
– Что ж… Кофейку. Пожалуй…
В этот момент на него сбоку неожиданно навалился сержант и, дыхнув в лицо запахом казенной котлеты, заломил руку за спину.
Глава 4. Чапай – соло на трубе
Общая тетрадь в зеленой обложке. На первой странице запись рукой Голомёдова: «Дневник пиараста». Зачеркнуто. Ниже – «Дневник». Тоже зачеркнуто. Чуть ниже – зарисовка сказочного теремка с петухом на крыше. Со второй страницы – записи, сделанные ровным неторопливым почерком.
«…Первое, что бросилось в глаза при знакомстве с хозяином – это светло-голубые, пронзительные глаза и густые, прямо-таки командирские усы. Коричневую продубленную солнцем кожу пересекают светлые овражки морщин, придавая лицу веселое и в то же время задиристое выражение. Он важно пожимает мою протянутую руку и представляется:
– Чапай!
Не совсем ясно, что это – имя, фамилия, прозвище, должность или побуждение к неизвестному действию. Но уточнить как-то не ловко. Судя по Чапаевским усам, все-таки, прозвище, на которое он охотно отзывается.
Дед Чапай невелик ростом. Но в его юркой фигуре до сих пор угадываются остатки былой удали. Под большим картузом – совершенно точно – должен быть казацкий чуб. Но нет, с этим я обманулся. Под картузом пшеничные волосы, здорово разбавленные сединой и едва прикрывающие плешь. Ее он чешет перед тем, как утвердительно кивнуть головой:
– Ну, живи, коли добрый человек…
И я зажил. Первый час прожил неплохо: слушал ходики на стене и гадал в наступающих сумерках – сладко ли будет спаться на такой горе перин с шестью подушками? А потом не то чтобы заскучал. Просто вместе с тишиной избы в душу заползла какая-то неловкость. Захотелось поскорее показать себя хозяевам с лучшей стороны и при особом везении – подружиться. И я двинул во двор.
Солнце закатывается за высокие ворота. Дед Чапай сидит под навесом на чурбаке, заложив ногу на ногу, курит и щурится на оранжевые лучи. Он с пристрастием расспрашиваем меня: кто, зачем, откуда и надолго ли?
Вдохновенно вру. Понемногу лед тает. Так и калякаем о том – о сем. От нечего делать, смотрю на двор, выстланный досками, на домик летней кухни и стайку для скотины. Везде порядок и добротность. Только вот под навесом, где, судя по всему, безраздельно хозяйничает Чапай, другие порядки. На его вотчине установлен верстак, который завален самыми разнообразными предметами от погнутого обруча со старого бочонка до большой резиновой клизмы, перемазанной мазутом. Я с любопытством разглядываю дедовы сокровища, и вдруг совершенно неожиданно мои глаза упираются в огромную медную трубу, которая тускло поблескивает в закатных лучах своими кручеными коленцами и клапанами. Меньше всего ожидал я увидеть здесь музыкальный инструмент, начищенный до блеска… Чапай, проследив за моим взглядом, гордо усмехается:
– Что, нравится мой оркестр?
Я с удивлением киваю головой, но ситуация требует пояснения:
– А вы… Музыкант? Ну, то есть, зачем вам труба?
Чапай досадливо хлопает себя по коленке и вдруг, словно прорывает в нем словесный клапан, разражается тирадой:
– Э-эх! Вас в городе в инкубаторе, что ль, выводят? Зачем… Этот – в клубе директор новый – тоже с городу приехал. Культуру, говорят, научным путем постигал. В училище… Но я тебе брехать не буду – с призвездью мужик. Не понимает тонкостев. Тоже спрашивал: «Зачем?»
Чапай снова обиженно кивает головой, затягивается и продолжает задумчиво:
– Уж и не знаю, отчего во мне такое большое искусствы понимание развилось… Не иначе, тятька с мамкой свадьбу под граммофон гуляли. Вот я у них такой культурный и вылупился! У меня даже работа по культурной линии – клуб сторожу!
Чапай искоса стреляет глазами: оценил ли? Видимо, на мое лицо вовремя выползла достаточно уважительная гримаса, потому что он продолжает уже гораздо веселее:
– Вот я и говорю: этот новый, значится, приехал, первым делом галстук на грудях поправил, а вторым – пошел инвентарь оценивать. Ну и нашел в кладовке оркестр. Под него, поди, еще революцию делали, да так и положили потом до других торжественных событиев. Этот из города языком цокнул и говорит: «Новые порядки заведем! Старье в металлолом сдадим, а на выручку электрическую гитару купим».
Дед задумывается и продолжает грустнее:
– Не знаю, может оно так и надо, по науке-то. Может, если парни девок за клубом шшупать начнут под это электричество, у них детишки пойдут с культурным понятием. Да только нельзя такую чрезвычайную вещь в металлолом…
Он смотрит на меня не то с вызовом, не то с просьбой. Я оглядываюсь на трубу, и киваю:
– Никак нельзя!
– Вот и я ему говорю: нельзя! Глянь, – говорю, – что сгубить хочешь! Да тут же в каждой дуделке красоты больше, чем в самоваре! А он мне уважительно так отвечает: вижу, мол, красоты знатока. Да только что толку, если по всей Слободе только двое нас, культурных – ты, да я – и подудеть больше некому? Ну, я ему в ответ и докладываю: как хочешь, верти, а трубу мне хоть одну на хранение отдай! Я, говорю, клуб тебе, если нужно, хоть два месяца бесплатно сторожить буду, а если не хватит – с пенсии досыплю!
С пониманием оказался человек, хоть и городской. Какую, говорит, хочешь? Ну, я – парень не промах – выглядел, какая поздоровей, и пальцем ткнул. Чего, думаю, мелочиться? Пока фарт прет, надо хватать, в которой голосу поболе! Он поначалу глаза вылупил. А потом хихикать начал. Интеллигентно так… Репетировай, говорит, товарищ! С зарплаты рассчитаешься! И пошел дальше имущество смотреть!
Дед, развеселившись, встает с пенька и делает передо мной театральную проходочку гоголем. Потом возвращается, хитро щурясь, выставляет перед собой руки – не то дрова несет, не то дитя баюкает – и продолжает:
– А я трубу ухватил, тяну ее, значит, домой и не нарадуюсь! Пот со лба ручьем льет, а радости не убывает! Остановлюсь дух перевести и налюбоваться не могу. Солнце у ней по кишочкам легкомысленно так переливается, а дуло – серьезнее, чем у пушки! Это, думаю, тебе не пианина, слезу только давить годное. Это, брат, мне струмент важный отломился!
Вот таким манером волокусь по деревне и рассуждаю. Первым делом, думаю, разучу какой-нибудь марш поторжественнее. От такой музыки и душе радость, и порядку больше! И уж вижу, как выхожу я с утра на двор, становлюсь посреди главнокомандующим, и в трубу свою дую!
Чапай выкатывает грудь и так ловко дирижирует воображаемым парадом, что я уж и сам вижу, как на этом дворе, словно на плацу, выстроилась по ранжиру вся Чапаева скотина. Корова на дойку по стойке «смирно» вытянулась, козы повзводно на луг маршируют, куры, гуси и утки торжественным парадом по двору проходят, а потом взмывают в воздух, строятся звеньями и бреющим полетом движут куда-то на Берлин, качнув на прощанье крыльями в нарисованных звездах… А дед продолжает:
– Ну, парад – не парад, а ведь чем черт не шутит? Вдруг курям и впрямь с музыкой веселее будет? С маршем то оно, поди, не с руки грядки будет раскапывать – постыдятся? И яйцо пойдет отборное, командирское! В общем, не зря, думаю, пупок надсаживаю.
Доставил я инструмент в хату. Сел, пот утер и рассуждаю – пока бабка моя за козами на луг удрипала, не грех и репетицию проделать. Для начала решил торжественность вхолостую не тратить – набрал атмосферы в одну легкую и дуданул тихонечко. И тут меня холодный пот прошиб. Нет музыки… Еще дунул – пошибче. Шипит труба, как гусак злой – всего-то и музыки вышло.
Стал я рассуждать. Как ни верти, а раз деньги плачены – расшибись, но музыку надо выдуть! Старания, то есть, побольше приложить. Дунул – аж под темечко шибануло! И с этой натуги пошла музыка. Но только с другого конца – которым я на лавку устроился.
Что ж это, думаю, за безобразие? Такую музыку я и без трубы сызмальства выдувал, так, что портки трещали. Да только это искусства не хитрая. Не знаю, как у вас в городе, а у нас в деревне ей каждый обучен.
Дед снова усаживается на чурбак, крутит новую самокрутку, и, хитро скосившись на меня, спрашивает:
– Вот ты бы духом не упал?
И тут же за меня отвечает:
– Упал бы. Тут любой сковырнется. Но не Чапай! Стал я разным манером в трубу рычать и пищать. Оно, конечно, занятно вышло, да только не по-командирски. С такой музыки куры нестись не станут – легкомыслие одно. Что ты будешь с ней делать! Нет, труба – вещь, безусловно, культурная и в хозяйстве не пропадет. На худой случай, думаю, самогон через нее гнать выучусь, или махорки набью доверху – курить хватит до самого сенокосу. Да только вот музыки-то жалко. Бабка, опять же, если про копейку вызнает, всю плешь проест… Тьфу!
И вот таким манером переживаю свою горю, а губ от трубы в задумчивости не отымаю. И, понимаешь, как только плюнул с досады, тут у меня и выскочила музыка! Вот, думаю, какой подвох в искусстве спрятан! И давай тем же манером продолжать.
В общем, бился, бился – марша, конечно, с первого разу не вышло. Но одну ноту командирскую я с нее достал. Слыхал, как паровоз на станции матюкается? Ну вот и у меня не хуже получилось. Протя-ажно так, звонко… И так я эту ноту на разные лады отрепетировал, что заслушался сам себя – как божьей росой умылся! И, опять же, если у меня музыка с двух концов выходит, так это, размышляю, уже и целый оркестр сорганизовался?!
А тут уж и бабка моя коз у калитки муштрует. Ох, думаю, надобно порадовать старуху! Чтобы, значит, как зайдет она, сюрпризом из-под двери ей в прям в ухи всю силу своей искусствы и адресовать! Набрал я воздуха поболе, и как только она в дверь проникла, я ее музыкой и оглоушил.
Аж зажмурился с натуги! Хорошо вышло, с настроением. Спервоначалу грозно так, навроде как бугай ревет, когда слепни заели. А к концу, как воздух из нутра повышел – какая-то лиричность грустная, будто кобеля поленом зашибли, или поросенка через две улицы колют…
Перевел дух, собой довольный, глаза открыл. Гляжу – все. Точно! Кажись, снесла моя бабка яйцо…
Дед Чапай умолкает, лезет в карман за спичками и долго курит, глядя на огонек своей самокрутки светлыми голубыми глазами. Спрашиваю, стараясь быть серьезным:
– И что?
– Чего – что? – ворчит он недовольно.
– Ну… научились куры по команде нестись?
– А… – Чапай досадливо машет рукой – Что бабка мне досталась – калоша неумытая, что куры у ней без понятиев… Так и подрубила она мне всю музыку на корню. Я ей про искусству объяснять, а она орет громче трубы и слухать меня не хочет. Так и не пустила с трубой больше на порог – веришь?! Я, было, в огороде репетировать начал. Но какая тут музыка, если летом комары, а зимой – колотун? Музыке зритель нужен… Вот и живет мой инструмент под навесом почитай уже год.
– Что ж, так и пропал без пользы?
– Э-эх ты, инкубаторский! – Чапай вздыхает с показной досадой, но в светлых глазах его пляшет самодовольная хитринка. Он встает, переворачивает трубу и ныряет рукой в ее медное жерло. Кряхтя, достает из него какие-то цветастые тряпицы. Чуть разворачивает и показывает горлышко поллитры с мутной самогонкой, заткнутое пробкой из газетной бумаги.
– Тут не в жисть не найдет! – самодовольно поясняет дед. Он накрывает бутылку пустым бачком с проржавевшим дном и, надсадно кряхтя, волочет трубу из-под навеса.
– Тут, Кирюха, понимаешь какая оказия… Бабы, они народ слабый и нервный. Ухи у них не для командирской музыки. Я кур ведь попробовал все-таки команде военной обучить. Как бабка со двора, я к ним. Пужаются, дуры! Как дуданешь, только перья от них в разные стороны летят! А вот петух – это наш человек! Музыкальный! Настоящий генерал из него от этой музыки воспитался!
Он, как мою игру слышит, сразу голосить начинает – вроде как подпевает, или соревнуется, у кого голос громче. Не веришь? Это ты зря! Ну-ка, пошли! Ну, чего сидишь? Пошли, сам послушаешь!
Чапай, покряхтывая, тянет свою трубу через весь двор из-под навеса к хозяйственным постройкам. Обняв ее за толстое медное горло, исчезает в темном проеме двери курятника. Недовольно квохчет потревоженная на своих насестах птица, которая уже устроилась на ночлег, но через несколько секунд все замолкает. Тихо… Только где-то на другом краю Слободы лениво перелаиваются две собаки.
И вдруг в фиолетово-оранжевых сумерках над деревней повисает торжествующий вой неведомого зверя с огромной медной глоткой. Несколько секунд кажется, что нет больше на свете никаких других звуков, и быть не может. Но вой трубы медленно идет на убыть, и в его предсмертном бульканье становится различим не менее торжествующий петушиный крик, который перекрикивает общую куриную истерику. Не сговариваясь, вступают в хор все окрестные собаки. И во всей этой какофонии вдруг совершенно отчетливо слышится звон перевернутого в коровнике ведра и пронзительный женский голос:
– Ах ты ж ирод старый! Ох, я т-те щас дудану…
Из курятника выскакивает Чапай, будто окатили его по спине кипятком. Он ухватил в охапку свою непомерную трубу. В светлых глазах – смесь торжества и тревоги. Предваряя любые мои вопросы, он сует трубу мне в руки и тараторит скороговоркой, оглядываясь на коровник:
– Ну, слыхал? Петуха-то мово?! Генерал, чисто – генерал! А ты, Кирюха, это… Успокой глупую бабу! Окультурь!
После чего он разворачивается и мгновенно растворяется в сумерках…
Сегодня я со стыдом понял, что в свои 32 года уже не умею делать то, что Чапаю с легкостью дается в его 70 с лишним: искренне и честно радоваться жизни. В любых ее проявлениях. Зачем я здесь поселился? Не знаю. Не мог по-другому. Поначалу успокаивал себя мыслью, что хочу поближе узнать местных жителей и «руководить сражением» изнутри – прямо с «поля боя». Но на самом деле это не так. Просто среди всех больших и маленьких Чапаевых игрушек я сам чувствую себя ребенком. Мне спокойно, как давно нигде не было. Я даже начал писать. Показать кому – стыда не оберешься! В гостинице стоит ноутбук. Думал – разучился вот так – ручкой в тетрадке. Нет. Не разучился. В этом есть какое-то особое удовольствие. Сидеть у открытого окна, дышать темнотой, слушать кузнечиков (или кто там стрекочет в траве?) и, не спеша, писать что-то, не имеющее отношение к выборам, политике. Не врать. Написать что-то не за деньги. Оказывается, и это делать я еще не разучился! Вот это радует».
Глава 5. Когда сволочь считается настоящей?
В 8.45 утра наступившего понедельника Голомёдов, успевший за два дня подхватить на щеки здоровый деревенский загар, решительно постучал в номер к Раздайбедину. Некоторое время спустя, дверь приоткрылась и из нее осторожно высунулась незнакомая верблюжья физиономия с печатью перманентного похмелья. Объемные губы шевелились, словно что-то постоянно пережевывая. Глаза навыкате казались еще больше из-за роговых очков. Кудлатая седая шевелюра, переходящая в пушистые бакенбарды, придавала обладателю физиономии почти законченное сходство с кораблем пустыни.