- -
- 100%
- +
Предисловие
Решив побриться, Куртаков взглянул на себя в зеркало. Из потустороннего пространства на него взирало загорелое и обветренное лицо измождённого мужчины.
Из зазеркалья на Михаила смотрел совсем незнакомый человек.
Разглядывание продолжалось недолго, острый глаз штурмовика выхватил все изменения мгновенно. Лицо уже не дышало здоровьем, как прежде, кожа приняла землистый оттенок, а карие глаза с чистыми белками неузнаваемо потускнели, будто запылились, и глубоко запали в глазницах. С правой стороны лица от виска до подбородка проходил рваный розовый шрам от осколка, который придавал обладателю лица зловещий вид. Взгляд был пристальный, насторожённый.
Оценив свою наружность на три балла из пяти, Куртаков усмехнулся и тихо спросил виртуального двойника:
– Как думаешь, братишка, смогут теперь тебя любить красавицы, как прежде? Не знаешь?
Двойник молчал, в следующую секунду с его лица усмешка исчезла.
Не дождавшись ответа, Михаил добавил:
– Не хочешь ответить, дружище, чтобы не расстраивать меня? Ну, ну, как знаешь, а мы поживём ещё, однако, и всё увидим собственными глазами.
Немой двойник перестал шевелить губами и пристально смотрел из недосягаемого мира.
Михаил подмигнул ему, как старому другу, взял бритву и принялся приводить лицо в порядок, удаляя многодневную щетину и морщась от болезненных ощущений.
Завтра утром он обязан выглядеть на все сто, поскольку намечался визит в госпиталь министра обороны, который будет вручать государственные награды раненым бойцам. Михаил Куртаков был в числе награждаемых.
«Наверно, министр вручит мне завтра третьего «Мужика», – подумалось ему. – Как-никак, а я со своей группой, всё-таки, нанёс ощутимый ущерб укропам.
Командир группы штурмовой роты отдельного штурмового батальона ВДВ старший сержант Михаил Куртаков с позывным «Нигилист» ошибся в своём предположении о награждении его третьим орденом Мужества – он был представлен командованием к званию Героя России. Но об этом он пока ещё не знал, как и не знал о присвоении ему первого офицерского звания «младший лейтенант».
Михаил взглянул на часы – они показывали десять вечера.
«Всё, Нигилист, отбой, – обратился он мысленно к себе, – твоё детское время вышло».
Приведя себя в порядок, он устроился в кровати поудобнее и закрыл глаза.
В памяти всплыл завершающий эпизод последнего задания его штурмовой группы, при выполнении которого погибли его боевые товарищи…
***
Они захватили позиции на передней линии украинских боевиков и закрепились на них до подхода основных сил, оставшись в живых втроём из всей штурмовой группы.
Вторая линия обороны находилась на удалении пары сотен метров и хорошо просматривалась. Боевики сделали несколько попыток контратак, но под плотным огнём группы Куртакова понесли большие потери и вынуждены были отступить.
После яростного стрелкового боя наступило затишье, у российских штурмовиков появилась возможность передохнуть и подготовиться к отражению очередного наступления боевиков. В том, что так всё и произойдёт, и враг не отступится от намеченной цели вернуть назад утраченный опорник, никто из группы Куртакова не сомневался.
Однако передышка продолжалась недолго – из соседней лесополосы неожиданно выстрелил украинский танк, положив два снаряда рядом с окопами, в которых находилась оставшаяся троица. Егерь и Звезда погибли – их окопы находились ближе к точке разрыва снарядов, а Куртакова смерть в очередной раз обошла стороной.
Очнулся он от того, что вокруг стояла удивительная тишина. Открыв глаза, посмотрел по сторонам. Вокруг уже легли сумерки. Перед глазами плыли тёмные круги. Он лежал на дне окопа в неестественной позе, засыпанный толстым слоем земли, из которой торчала лишь его голова. Она гудела, в затылке застыла тупая боль. Рук он почему-то не чувствовал.
Мгновенно мелькнула тревожная мысль: «Что с руками? Неужели оторвало?»
Преодолевая накативший страх, пошевелил сначала пальцами одной руки, потом второй, потом поочерёдно попытался согнуть их в локте. Обе руки действовали, но в левой ощущалась щемящая боль.
Выяснять причину боли было некогда. Он не без труда высвободил тело из земли, поднял автомат, который оказался под ним, и выглянул из окопа.
Поблизости никого не было, разглядеть что-либо на удалении не позволяли опустившиеся сумерки. Где-то впереди слышались людские голоса. Голоса были резкими и отрывистыми – так обычно разговаривают люди, когда куда-то спешат, подгоняя друг друга.
«Слышу – это уже хорошо», – с удовлетворением отметил он про себя. Автоматически провёл кончиками пальцев по уху, посмотрел на них – крови не было.
«Значит, контузило умеренно, слава Богу», – сделал он вывод.
Михаил опустился на дно окопа, принялся размышлять о дальнейших действиях.
Сидеть в окопе и ждать рассвета с надеждой, что произойдёт какое-то чудо, и ему удастся отсюда выбраться незамеченным, было наивно и глупо – его группа уже больше суток находились в кольце украинских националистов и вела круговую оборону.
С наступлением рассвета боевики ВСУ непременно заявятся сюда, чтобы посмотреть на поверженных москалей, и тогда вариантов остаться в живых уже не будет. В голову пришло чёткое осознание, что его единственный шанс на спасение – это ночь. Под её прикрытием нужно найти вариант, который позволит ему покинуть территорию, занятую противником. Хорошо, что снег сошёл, и его тело не будет выделяться на нём тёмным пятном.
Впереди, в полусотне метров от передовых позиций, ещё днём он разглядел замаскированный блиндаж, от которого в направлении второй линии обороны зигзагами уходила траншея.
И он пополз в сторону украинских позиций, рассчитывая провезти разведку и разобраться в сложившейся ситуации. Внутренне чутьё подсказывало ему, что он поступает правильно.
Полз среди густой пожухлой травы, от дерева к дереву, внимательно вглядываясь вперёд.
Голоса националистов становились более отчётливыми, и, наконец, Куртаков увидел среди деревьев бронетранспортёр, в который шла погрузка.
«Неужели уходят?» – мелькнула у него в голове спасительная мысль.
И в подтверждение этой неожиданной мысли мотор бронемашины взревел, а уже через несколько минут, дав полный газ и не включая фар, бронетранспортёр умчался прочь.
Наступила тревожная тишина.
«Что это было? – задался вопросом Куртаков. – Эвакуация раненых или ротация? Но почему тогда не слышно тех, кто прибыл на смену? Может, поступил приказ украинского командования о снятии с позиций и сейчас он остался здесь совершенно один?»
Куртаков лежал под деревом долго, прислушиваясь к каждому постороннему звуку. Тишина была нерушимой.
Он встал на ноги и, озираясь по сторонам, подкрался к блиндажу, с осторожностью спустился вниз, замер у входа. Внутри было тихо, свет из помещения не просачивался.
Куртаков достал из разгрузки гранату, отогнул усики, и, держа её наготове, потянул дверь на себя.
Блиндаж оказался пуст.
Вернув гранату в разгрузку, Куртаков вошёл внутрь, чиркнул зажигалкой и осмотрелся. На столе была свеча, он поджёг её, стало светло.
Место для передышки и оказания самопомощи было подходящее, однако, задерживаться надолго во вражеском блиндаже было нельзя – Михаил понимал это отчётливо.
Он осмотрел рану на руке. Осколок прошёл по касательной и рассёк мягкую ткань, обнажив мясо сантиметра на полтора вглубь. Рукав намок от вытекшей крови.
На перевязку ушло немного времени, но Михаил решил перекусить консервами, которые остались здесь от бывших обитателей. А главное, в блиндаже была вода. Куртаков не пил и не ел уже почти двое суток и сейчас с жадностью тянул воду из горлышка.
На всё про всё ушли считаные минуты, однако ему не удалось без проблем покинуть временное убежище.
Едва он закончил приводить себя в порядок, как наверху послышалась русская речь. Куртаков подумал, что подошла долгожданная подмога, которую пообещал выслать командир роты ещё двое суток назад, и которая не смогла за всё это время пробиться сквозь плотный миномётный огонь под всевидящим оком вражеских «птиц».
Куртаков очень обрадовался такому повороту событий, которое продлилось совсем недолго – уже в следующую минуту послышался угрожающий голос:
– Москаль, сдавайся, иначе мы убьём тебя!
«Влип по самые помидоры, как необстрелянный боец-новобранец, – мелькнула в голове мысль обречённого на гибель человека. – Вот и настал твой черёд, везунчик Нигилист. Сон-то перед выходом, оказывается, был вещим. Никуда эти твари, оказывается, не ушли и всё время находились где-то поблизости».
«Статистика – вещь неоспоримая. На войне бессмертных и неуязвимых не бывает», – вспомнились слова Егеря, которые тот произнёс накануне выхода на задание.
– Хрен вам на постном масле! – со злостью выкрикнул Куртаков, понимая, что предстоит вступить в неравный и, судя по всему, последний для него бой с бандеровской сволочью.
Глаза его по-звериному блеснули в полутьме блиндажа.
Его ответ, вероятно, не был услышан наверху, поскольку прошло ещё несколько минут и требование о сдаче повторилось. Прозвучал уже другой голос, наглый и глумливый:
– Вылазь, кацап, не то я тебе обрежу яйца и скормлю своему пёсику – он страсть как обожает такое лакомство.
Стиснув зубы, Куртаков промолчал, снял автомат с предохранителя и, перекрестившись, приготовился встречать укропов, которые не заставили себя ждать.
Стрельба послышалась с трёх сторон, боевики начали окружать блиндаж. Совсем скоро первая короткая очередь ударила внутрь. Одна из пуль прошла через дощатую перегородку и попала Михаилу в ногу.
Боли он не почувствовал, ощущение было таким, словно ногу «ужалило» концом оголённого электрического провода. Такое ощущение было ему знакомо.
«Интересно, сколько же вас там наверху? – мелькнула в голове мысль. – Трое? Четверо? Пятеро?»
Судя по стрельбе, это была группа не менее трёх боевиков.
Прошла тягостная минута, после которой вэсэушники осмелились подойти к входу в блиндаж.
Небо ещё не погасло окончательно, и через щёлку в двери на его блеклом фоне были отчётливо видны силуэты четверых боевиков. Трое с осторожностью начали спускаться вниз, четвёртый оставался наверху
Когда они преодолели половину пути, Куртаков выставил автомат в дверной проём и произвёл одну за другой две длинные очереди, поводя стволом. Три солдата ВСУ, дёрнувшись неестественно, упали в проходе.
«Минус три», – мелькнул в голове привычный подсчёт поражённых целей.
Четвёртый вэсэушник оказался не в секторе стрельбы и уцелел, успев бросить вниз гранату.
– Твою мать! – выругался Куртаков, сиганув в сторону.
Ему повезло – ни одним осколком не зацепило, однако уши мгновенно заложило от взрыва, в них отчётливо и болезненно застучал собственный пульс.
Все чувства у Куртакова обострились до предела, нервы превратились в натянутые струны. Мозг работал, как компьютер, принимая нужные решения в доли секунды.
Понимая, что с простреленной ногой далеко не убежать, Куртаков с гранатой в руке стал ждать новых «гостей».
Немного подумав, взял вторую гранату, повесил на грудь. Подумав ещё немного, разогнул на ней усики, чтобы успеть подорвать себя вместе с укропами.
– Вот и отвоевался ты, Нигилист, – тихо выговорил он, страшась своих горестных слов. – Я выполнил свой воинский долг с честью, дед. Будь доволен и живи до ста лет. И тебе, отец, не будет стыдно за сына-нигилиста, я думаю. А ты, мама, прости меня за всё, прощайте все… Прости и ты, Аннушка, что не смогу исполнить своего обещания после победы…»
Куртаков разговаривал с родными и близкими и не узнавал своего голоса – он был тихим, хриплым и… жалостливым.
– Неужели это всё? – после некоторой паузы стал вопрошать этот чужой голос. – Так просто? Был я и нет меня?
Время шло, Куртаков прощался с жизнью, а укропы спускаться не решались.
Наконец, он не выдержал, крикнул, сколько позволили силы:
– Что, струсили, вояки хреновы!? Тогда я выхожу первым, встречайте!
В одной руке у Куртакова была граната без кольца, палец другой руки лежал на спусковом крючке автомата, висевшего на груди, готовый нажать на него в любую секунду.
Сколько по времени он выходил из блиндажа – определить было невозможно, казалось, прошла вечность. И какое же было его удивление, когда он, поднявшись наверх, не увидел у блиндажа никого.
«Что за чёрт? – удивился Михаил. – Неужели этот четвёртый боевик подумал, что взорвал меня и не удосужился проверить?»
И тут впереди послышались голоса. По оживлённому разговору и ругани между украинскими военнослужащими, Куртаков понял, что эта группа спешит по его душу. Уцелевший боевик позвал на помощь своих сослуживцев.
«Решили последовать нашему варианту, – почему-то подумалось Михаилу. – Наверняка тащат противотанковую мину, чтобы взорвать блиндаж. Ну, ну. Ща я проверю свою догадку».
От такой мысли Куртаков даже повеселел, поняв, что у него появился хороший шанс уйти от преследования укропов и на этот раз.
Он мысленно рассчитал траекторию и швырнул вначале одну гранату на звук, которой хотел подорвать себя, потом вторую и третью.
После трёх хлопков от его брошенных гранат раздался четвёртый – мощный, с большим ореолом пламени.
«Угадал! – пронеслась восторженная мысль от того, что его задумка сработала. Противотанковая мина взорвалась от детонации.
Вновь опустилась темнота, вокруг воцарилась тишина.
Сориентировавшись в пространстве, Куртаков, припадая на раненую ногу, двинулся в обратном направлении – в сторону российских войск.
Отшагав по лесополосе достаточное расстояние, чтобы быть невидимым, он остановился, наложил на ногу жгут. Хотел вколоть обезболивающее, но передумал – боль была сильной, но терпимой.
«Вколю, когда станет невмоготу, – решил он, не зная, сколько времени придётся добираться до своих.
И тут в небе неожиданно появился украинский дрон с тепловизором, высветив у себя на экране силуэт Куртакова.
«Эта "птица" по мою душу», – догадался Куртаков и спрятался за деревом. Его рывок был своевременным – в следующий момент раздался взрыв прилетевшей в него гранаты. Граната, сброшенная с дрона, взорвалась у него за спиной.
Толстый ствол дерева принял на себя основную массу осколков. Но два из них, всё-таки, зацепили его. Один попал в бедро уже раненой ноги на пару сантиметров выше только что наложенного жгута, а вторым вырвало щёку. Кусок вырванной на лице плоти опустился вниз, по бронежилету потёк маленький ручеёк крови.
– Твою мать! – выругался Куртаков, ещё не осознав, насколько серьёзными были полученные ранения. Ощупав пальцем щёку, он ужаснулся: осколок прошёл по касательной, срезав её до кости. Щека, словно оторванный лоскут ткани, держалась на честном слове. От такого ранения ему стало не по себе, сердце гулко заходило в груди.
Превозмогая себя, боясь потерять сознание, он достал бинт, приложил оторванную щёку на место и принялся остервенело, слой за слоем, обматывать бинт вокруг головы, оставив лишь две узких щели: для глаз и рта. Закончив со щекой, ослабил наложенный жгут, переместил его выше и вновь стянул. Достал шприц-тюбик с промедолом, ввинтил иглу в предплечье левой руки с противоположной стороны тела от полученного ранения, как учили медики, чтобы обезбол не вытек с кровью, и выдавил содержимое.
Всё происходило, как во сне. Туман застилал сознание, однако к большому счастью, оно не покидало Куртакова.
Посидев на земле некоторое время, он обхватил ствол дерева руками и медленно поднялся на ноги. Это у него получилось. Он сделал шаг вперёд и скривился от боли – обезболивающий препарат ещё не подействовал в полную силу. Ноги подкосились, Михаил со стоном осел на землю.
Он пошарил руками в траве и нашёл обрубок толстой ветки, отсечённой от ствола при минном обстреле лесополосы.
Опираясь на палку, медленно поднялся на ноги, и, стиснув зубы, чтобы не закричать от нестерпимой боли, отправился вперёд, в сторону позиций российских войск…
***
«А ведь всего этого могло и не быть, если бы не ссора с отцом и та неожиданная встреча с дедом Митрофаном во Всемирный день социальной справедливости, которая и послужила точкой отсчёта в моей новой жизни», – с грустью подумалось Михаилу Куртакову.
Он перевернулся на другой бок и попытался заснуть. Однако минуты тянулись одна за другой, а сон к нему не шёл.
Теперь перед глазами поплыли события на гражданке, когда он был бизнесменом и вёл беспечный образ жизни богатого холостяка.
Глава 1.
Жизнь до СВО
У Михаила Куртакова в повседневной жизни было всё хорошо. Школа с отличием, энергетический институт с красным дипломом, прекрасная работа в должности заместителя генерального директора областной компании «Энергосбыт» с высокой зарплатой.
Возраст – 37 лет. Холост, свободен, без обременения.
Один раз в месяц на выходные он на своей сверкающей Toyota Land Cruiser 200 чёрного цвета приезжал к родителям, которые проживали в пригородном посёлке в частном доме, а потом отправлялся обратно в областной центр, где у него была просторная двухкомнатная квартира.
Отпуск проводил, как правило, за границей, предварительно погостив неделю на малой родине.
Одним словом, жил красиво и беззаботно, не задумываясь, что можно жить по-другому, потому что его в этой жизни всё устраивало.
В политическую жизнь страны особо не вникал, но с большим удовольствием критиковал высокопоставленных чиновников, которые, по его мнению, все, за редким исключением, были некомпетентными и тщеславными людьми, дорвавшимися до лакомой государственной кормушки.
Центральные каналы телевидения не смотрел, считая их рупором этой бездарной исполнительной власти, издающей нежизнеспособные законы.
И ещё он был задирой и бунтарём.
Чтобы добиться поставленной цели, которая на его взгляд была единственно правильной, Михаил, не раздумывая, шёл напролом. Он считал, что старые порядки, созданные ещё при советском строе, являются причиной медленного развития страны. Чтобы вырваться вперёд – устаревшие порядки необходимо менять, причем, делать это нужно в срочном порядке, иначе стагнация экономики неизбежна.
Придерживаясь такого мнения, он периодически принимал смелые новаторские решения в обход руководителя, возраст которого приближался к шестидесяти годам.
– Если бы ты, Михаил Матвеевич, родился в царские времена, ты бы, наверняка, примкнул к декабристам или революционерам, – в сердцах высказался однажды его шеф при очередном новаторстве своего заместителя. – Пойми же ты, наконец, реформатор хренов, что сейчас не те времена, когда можно брать штурмом крепости и ломать одним махом общепринятые нормы. Ты уж поверь мне, умудрённому жизненным опытом человеку. Народ теперь не тот, он знает, чем закончится переворот.
– И чем же? – не удержался Куртаков, подлив тем самым масла в огонь.
– Хаосом, нищетой и кровопролитием, – рассерженным голосом проговорил шеф. – Надеюсь, тебе известны итоги свержения царя в 1917 году?
– Учебники истории не всегда отражают истину ушедших событий, – возразил Куртаков. – Их создают люди в интересах вышестоящих персон. Одно и тоже событие в разных странах трактуется по-разному.
Шеф отвёл руки за спину, и прошёлся по кабинету. На его скулах заходили желваки.
– Я, как и ты, Михаил Матвеевич, иногда тоже не согласен с некоторыми решениями, которые принимают наши законодатели, – проговорил он после небольшой паузы. – Но предпочитаю не лесть в бутылку и руководствоваться тем, что есть. Ты спросишь, почему?
– Почему?
– Потому что альтернатива отсутствует, а за самоуправство и игнорирование законов в уголовном кодексе существует соответствующая статья. Можно элементарно загреметь под фанфары.
– Я не трус, но я боюсь? – усмехнулся Михаил.
– Думай, что хочешь, но я не позволю тебе в нашей компании проводить революционные преобразования без моего одобрения.
– А то что?
– А то тебе придётся искать другую работу.
– Я понял вас, Георгий Александрович, – сказал Михаил.
– Что ты понял? – спросил шеф, уловив на лице своего заместителя самодовольную ухмылку. Он знал, что ни при каких обстоятельствах не решится уволить стоящего перед ним человека – умного и талантливого специалиста, благодаря которому в компании были стабильно хорошие показатели.
Знал об этом и сам Куртаков.
– Понял, что не следует решительно избавляться от всего, что не приносит конкретной пользы человеку, – с серьёзной миной на лице проговорил Куртаков. – Пусть это делают специалисты вышестоящей структуры. Только с таким подходом в преобразованиях общественных отношениях можно добиться положительного результата.
– Всё сказал, умник?
– Всё, Георгий Александрович.
– Тогда исчезни с глаз моих.
Этот разговор состоялся незадолго до начала специальной военной операции на Украине.
Вольготная жизнь, которую проживал Михаил Куртаков, казалась ему если не идеалом, то непременно образцом для любого мужчины.
Образцом, пока в стране не была объявлена частичная мобилизация.
Указ Президента РФ от 21.09.2022 N 647 "Об объявлении частичной мобилизации в Российской Федерации" перевернул все его представления об этой «правильной» жизни.
Указ, словно острый скальпель хирурга, вскрыл опухоль, которая медленно и незаметно разрасталась в теле ничего неподозревающего пациента, грозя ему летальным исходом.
Одним из таких пациентов оказался он, Михаил Куртаков.
После начала специальной военной операции он вдруг обнаружил, что в его зашоренной безмятежной жизни произошёл невидимый сбой. В ней неожиданно образовалась некая трещина – щель, через которую, как при пожаре всепроникающий дым, начала просачиваться совершенно иная реальность.
Михаил вдруг увидел в людях, которых до этого считал безупречными, немало негатива. Одни, как оказалось, были ворами и мошенниками, другие, скопив нечестным трудом большие капиталы, ринулись за границу. Покидая Россию, стали поливать её грязью, чернить страну, в которой родились, и которая дала им всё, чего они хотели.
Пышущие здоровьем мужики, подлежащие мобилизации, внезапно становились хворыми, приносили в военкомат недостоверные медицинские заключения из клиники о непригодности к службе в армии, после чего срочно отбывали на «лечение» в неизвестном направлении.
Но вышли из тени и другие, которых все считали никчёмными людьми, и которые вдруг оказались теми, кому стала небезразличной судьба своей Родины.
Эти люди становились волонтёрами, брали отпуска за свой счёт и отправлялись туда, где было тяжело и опасно, спасая чужие жизни.
В его «Энергосбыте» тоже нашлось немало таких, которые не дожидаясь повесток, сами явились в военкомат и попросили отправить их на СВО добровольцами.
Все эти события происходили у Михаила на глазах, и он, являясь по сути нигилистом, отрицающим общепринятые общественные нормы, первоначально не мог объяснить этих поступков. Он впервые столкнулся с реальной действительностью жизни общества, в которой главная роль отводится не деньгам и роскоши, а жизненным ценностям человека, без которых оно существовать не может.
Его сложившееся мировоззрение, в немалой доле построенное на принципах отрицания, начало рушиться. Он стал вдруг осознавать, что бездоказательное отрицание всего и вся – это не та жизненная позиция, которую он избрал для себя, и которую считал единственно правильной.
На какое-то время он даже замкнулся в себе, стал малоразговорчивым, предпочитая уединение, чтобы поразмышлять и переосмыслить происходящие в стране события.
А потом произошла та самая ссора с отцом, которая послужила первым толчком для переосмысления своей жизненной позиции.
Глава 2
За четыре месяца до отправки за «ленточку»
В последних числах декабря 2022 года Михаил, как и в предыдущие годы, приехал на выходные к родителям, чтобы поздравить их с Новым годом и вручить подарки.
Всё было, как обычно, как во все предыдущие годы.
Мать накрыла стол, традиционно выставив запотевшую бутылку водки. Отец со свойственной ему степенностью снял пробку, наполнил стопки, проговорил свой непременный тост, не меняющийся с годами:
– Ну, дорогие мои, желаю вам быть всегда здоровыми и преуспевать во всех делах.
Отец и сын выпили синхронно, словно исполнили беззвучную команду: залпом, запрокинув головы, в одну и ту же секунду вернув пустые стопки на стол.
Мать же, проследив взглядом за действиями мужчин, лишь символически пригубила свою неизменную гранёную рюмку, сделав из неё маленький глоток. Пригубила и поморщилась, словно её губы коснулись ядовитого раздражителя.