Два дня неизвестности

«Два дня неизвестности» – это не роман в привычном смысле. Это больше похоже на акт литературного археолога-расхитителя, который раскопал гигантский культурный слой и вывалил его на стол, не сортируя по эпохам, жанрам и смыслам. Здесь всё вперемешку: советский социальный реализм вязнет в магическом фэнтези, абсурдная бюрократическая сатира оборачивается постапокалиптическим триллером, а камерные истории о потере и стыде тонут в эпических баталиях с невидимым врагом.

Автор не просто смешивает – он взбалтывает. В одной главе мы наблюдаем за трогательно-болезненной рефлексией выдумщика Славы, лишенного своей маленькой утопии, а в следующей – за кавалерийской атакой на «Чудиков», описанной с эпичным размахом, достойным толкиновских хроник. Здесь «Главный конструктор» соседствует с шаманом, а крипто-мошенник спорит о будущем с призраком члена политбюро. Этот прием – не хаос, а жестокая система. Он отражает мир, который сам потерял сюжет, мир, где все реальности – постиндустриальная, мифологическая, административная, цифровая – существуют одновременно, наслаиваясь и отменяя друг друга. Где потеря связи, зимы или смысла – симптомы одной и той же болезни распада большого нарратива.

Главный герой здесь – сама территория, этот странный закрытый мир-матрешка, где заводской поселок под стальным саркофагом сосуществует с тайным военным округом времен скифов, а местное море бороздят катера, купленные на японском аукционе. Это мир, который давно научился жить в условиях тотальной симуляции: здесь включают дождь по расписанию, снег запрещен как экономически нецелесообразный, а духов угощают водкой и песнями Пугачевой. И когда эта хрупкая, отлаженная десятилетиями симуляция дает сбой (зима не приходит, связь пропадает, появляется Чудь), система не ломается, а начинает генерировать новые, еще более причудливые симулякры: конные армии, охоту на кошачьего убийцу, поиски места силы через приложение.

Стиль автора – это особая гордость. Он холоден, ироничен и до зубовного скрежета точен в деталях, будто то ли составляет технический отчет, то ли пишет фольклорную хронику. Эта нарочитая, почти бюрократическая бесстрастность делает абсурд – будь то летящие по степи «Еврики» или банщик, выигранный в салочки у президента, – не комичным, а леденяще-естественным. А когда сквозь эту броню проступает лиризм (как в главах о Ларисе, ждущей любви, или о мальчике с коробком), он бьет с удесятеренной силой.

В конечном счете, «Два дня неизвестности» – это грандиозный, утомительный, блистательный и абсолютно безнадежный пазл. Читатель, как и жители этой территории, обречен собирать его, не имея картинки-образца. Мы видим осколки: личные драмы на фоне глобального коллапса, мелкие предательства и большой абсурд. Но целое ускользает. Что такое Чудь? Технологический сбой? Возвращение вытесненного исторического ужаса? Коллективная галлюцинация общества, лишенного будущего? Автор не дает ответа. Он лишь констатирует: неизвестность наступила. И длится она уже гораздо дольше двух дней.

Это неудобная, раздражающая, чрезмерная книга. Она требует от читателя слишком многого: терпения, готовности заблудиться, отказа от привычки искать мораль и развязку. Но именно поэтому она – возможно, самый честный памятник нашей эпохе. Эпохе, которая сама стала послесловием к непонятно какой книге, бесконечным «днем безвестности», где мы все – и выдумщики, и конные бригады, и мальчики со спичечными коробками – мечемся в поисках сюжета, который кто-то давно отменил, не поставив точку.

Иван Иванович Доброжелатель.

Выдумщик Слава

Комната школьника «Сигнал» радиозавода «Алтай» располагалась в одноэтажной пристройке к типовой пятиэтажке. Квартал был построен во времена тотального эксперимента по улучшению условий проживания трудящихся. От улицы Петрова до улицы Исакова, от проспекта Норд-ост до Строительного переулка архитекторы поместили двадцать один дом, школу, детский сад и типовой дворец культуры.

В кирпичных пятиэтажках улучшенной планировки, с отдельным двором и подземным гаражом жили; директор завода, главный инженер, начальник первого отдела и другие ответственные товарищи из профкома, парткома и женсовета. В девятиэтажных панельных домах, вдоль тихой Второй Западной улицы с видом на парк, проживали инженерно-технические работники. В монолитных шестнадцатиэтажных небоскребах на своих положенных по нормативу двенадцати квадратных метрах на одного совершеннолетнего, ютились рабочие и работницы.

В центре квартала находилась школа на тысячу учащихся. Она работала в две смены, так же, как завод. Школьников обеспечивали одноразовым горячим питанием, и раз в год заставляли отработать две недели на уборке территории и прополке зеленых насаждений.

А детский сад «Ёлочка» располагался в тихом дворе между серых пятиэтажек.

Квартал «Кошаки», как называли его завистливые жители соседнего частного сектора, был соединен с заводом вакуумной трубой, способной при полной нагрузке перевести пять тысяч рабочих за десять минут до проходной.

Завод «Алтай» построили при прежней власти, по заказу союзников для обеспечения производства электронных шифровальных машин. Широкому кругу потребителей завод уже девяносто восемь лет предлагал устаревшие модели одноименных радиотелефонов, транзисторных радиоприемников и переносных телевизоров по лицензии фабрики «Шилялис».

Производство и жилой квартал были закрыты непроницаемым саркофагом в виде старого гаража из нержавеющей стали, чтобы враг не догадался. В гаражах не было окон, и дневной свет туда не попадал, для того, чтобы не отвлекались рабочие. Свет в жилом квартале включали по природному расписанию. Ровно в семь сорок начинался восход солнца, в двадцать один час солнце выключали, и ни разу не было сбоя, даже в день мажоритарного акционера, отмечавшегося заводчанами в последний вторник января. Иногда в «гараже», как говорят его обитатели, импровизировали с погодой, но сначала по радио передавали сводку гидрометцентра. Операторы включали весеннюю грозу или летний грибной дождь, с июня по август несколько раз включали ливень. Снег был запрещен по причине необоснованной нагрузки на уборочную технику.

Четыре раза в неделю в комнату школьника «Сигнал», в комнатку рядом с раздевалкой хоккеистов, приходил выдумщик начального уровня Слава. По четыре часа в день он работал на дядю Семёна по гранту, выигранному в честном поединке у товарища Пи. Слава был сотрудник средней руки, звезд с неба не хватал, отбывал положенное по трудовому договору время, получал оклад и назначенные пайковые выплаты. Он скромно жил в доме, где один подъезд заселили творческие работники заводского дворца культуры, и занимал всего три комнаты с кладовкой за газовым титаном, которую приспособил для проживания прислуги. У выдумщика начального уровня была домработница Милена, строившая его как старший воспитатель в школе-интернате.

Еженедельные отчеты штатного выдумщика отправлялись по четвергам строго до обеда в управление развития творческих индустрий ССАААиА – Сообщество Стран Азии, Африки, Америки и Австралии. По выходным дням Слава катался по кварталу на трехколесном велосипеде и рассматривал незнакомых людей. Он любил глядеть, как на пустыре между общежитием химиков и незаконно выкопанными погребами пожилые конструкторы играют в гольф, как работницы треста рабочих столовых репетируют в открытом бассейне постановку «Дельфин и русская красавица».

На Новый год Славу приглашали на встречу с администрацией, там за хорошее поведение его могли рекомендовать для включения в состав делегации на торжественную церемонию поклонения святому образу Владыки мира. Это мероприятие проводили во «Дворце спорта». Перед собравшимися гражданами в полном составе появлялось территориальное руководство, и под гимн города в исполнении народного хора все зажигали свечи во имя отца и сына исторического диктатора.

Хорошая жизнь была у Славы, но однажды при проведении незапланированной ревизии супервайзер из департамента сохранения историко-культурного достоинства случайно ознакомился с его отчетами. Шум поднимать не стали, сверху спустили распоряжение, и ставку штатного выдумщика сократили с выплатой выходного пособия в размере годового оклада и грантового бюджета. Славе оставили квартиру, но отобрали кладовку. В связи с этим он вынужден был серьезно поговорить с Миленой.

– Дорогая, – начал объяснение Слава, поймав за подол домработницу, выносящую на детскую площадку ковер для выбивания из него пыли теннисной ракеткой, – настало время для серьезного разговора.

Мила держала под мышкой таджикский ковер, купленный мамой Славы на рынке в городе Пржевальске, и сочувственно смотрела на дорогого её сердцу рабовладельца.

– Знаю я всё, у нас плохие новости не держатся, передаются со скоростью радиоволны. Не переживай. Я сама себя продам, а на вырученные деньги ты сможешь купить квартирку в Северном городе. Бежать тебе надо. Завтра придут с обыском.

– А если не придут, – с надеждой спросил уже бывший выдумщик.

– Может и не завтра. Прятать ничего не надо. Оставь всё как есть. Если им надо, они найдут. Ложись на дно.

– Дна нет, мир – бездонная пропасть, – с горечью признался Слава.

Он выписался из жилплощади в квартале имени инженера Попова, сел в ближайший фирменный скоростной поезд «Золотой колос» и отправился к маме. А Милену пока сдал в аренду вместе с жилплощадью.

Средств на продолжение скромного существования в бельэтаже на старом речном проспекте ему хватало, работать с такой запятнанной репутацией его никуда не приглашали. Вел он приличный и праздный образ жизни, пил только по праздникам и посещал филармонию по обязательному абонементу в рамках программы просвещения души. Он ни разу не был задержан должностными лицами восточной национальности на помойке за неправильную сортировку бытового мусора, имел в паспорте отметку ограниченно годного в мирное время.

Слава из жадности решился сохранить отчеты с прошлой работы в открытом доступе на облаке группы компаний «Плам», временно разрешенной на ограниченной территории.

Через полгода его вызвали на беседу в малозаметный розовый дом с колоннами и львами над парадным крыльцом. После недолгого разговора бывшего штатного выдумщика отпустили, не взяв подписку о неразглашении сути разговора, и разрешили выехать за пределы района, чем он не воспользовался по причине приобретенной трусости и врожденной глупости.

Битва

Звено вертолетов «Робинсон» – Яша, Олег и Вова – вышло на цель на предельно малой высоте и вызвало у Чудиков ухмылку. Но из-за ближайшей горы второй волной накатили три пары «Евриков». В эфире звенел голос.

– Марат, работаем левым вдоль стены. Наблюдаешь?

И Марат ответил:

– Наблюдаю.

Дима не отставал, и в наушниках прозвучало:

– Два пять один. Наблюдаю.

И Леша подтвердил:

– Два шесть два. Наблюдаю.

Появление этой эскадрильи насторожило Чужих, и они присели, глядя в небо.

Вдруг из облака вывалился «сто тридцатый», и эфир разорвал веселый Вадик:

– Мужики, я прикрою.

Тут бы Чудикам и раствориться, но они только прикрыли головы руками.

С грохотом вдоль ручья на поле вылетела вся армада «Восьмерок» под командованием самого Савельевича. Вертолеты покружили и улетели.

Из-за поворота появился кавалерийский отряд объединенных конных бригад. Командовал ими сам Гайгородов. Лавина с громогласным гиканьем, как во времена древнетюркского каганата, неслась по полю.

Командир Уламанской бригады на лихом коне вырвался вперед и на плечах, как ему казалось, отступающих Чужих, влетел в узкое ущелье. Не подумал бывший председатель Паспартинской сельской управы, что там может быть завал. Чалый жеребец наскочил на груду камней и бревен, а в спину неслись отборные слова бойцов эскадрона. Они повернули коней и понеслись в другую сторону.

Человек на коне свободен, как ветер, он может повернуть налево, а может направо. Конь – сила и еда. В ХХI веке любой чабан мог поставить под седло пару коней, каждый пацан с пяти лет сидел на коне увереннее, чем на унитазе, а к девяти годам мог на скаку снять кепку с туриста.

Лёха Гайгородов выехал на высокий пригорок и огляделся. Он понимал, что если кавалеристы, увлеченные атакой, рассредоточатся, разбредутся по ущельям, то их больше не собрать.

«Какая прекрасная степь осенью. Рыжая трава, золотые лиственницы и синее небо, как самая синяя вода» – зачем-то подумал комбриг.

По бесцветной воде глубокого моря, впереди первой боевой группы, выжимая мощь двух двигателей, на новом катере мчался Сергуня. Две трехсотые «Ямахи» ровно рычали, выдавая пять с половиной тысяч оборотов каждая. В кильватере держалась группа катеров братьев Найденовых. Эта ударная группа должна была разнести построение Чудиков, а разнокалиберная армада местных лодочников утопит их окончательно. Таков был план.

Весь флот территории был сосредоточен на одном водоеме. Если не считать незначительное скопление резиновых лодок на главной реке, то всё судоходство собралось на их родном море.

Местное море большое, берегов не видно. Тут есть, где разойтись встречными курсами. По морю ходили небольшие кораблики, они таскали баржи с автомобилями. Туристы, приезжающие любоваться красотами местного моря, предпочитали передвигаться на быстроходных катерах или в комфортабельном теплоходе, сохранившемся с дореволюционных времен. Теплоход, отражаясь белыми бортами, тарахтел по воде и был символом благополучия территории. По вечерам, снимая кассу, владелец выходил на мостик и клялся в верности водам моря и вершинам гор.

– О, великий Ульгень, – кланялся Ваня. – Спаси и сохрани. Да святится имя твое во веки веков.

Местный предприниматель, известный умением договариваться с милиционерами и бандитами, клал три земных поклона и ехал домой. По дороге он заезжал в пекарню, брал несколько булок горячего хлеба и вез его детям. Сначала заезжал к детям от первого брака, потом от второго и только после этого отправлялся домой, где его встречала новая жена, сынишка и лапочка-дочка. Новый дом он построил на самом верху ближайшей горы. Народ прозвал этот дом замком «Карабаса Барабаса». Ваня не обижался и любил свой народ.

После появления Чужих он распорядился погрузить на теплоход всех местных членов общества охотников. Тем, у кого не было патронов, дал в кредит и сказал напутственную речь.

– Братцы, мужики, это наша земля. Не отдадим её. Наше море нас кормит – не отдадим кормильца. Тайгой жили и жить будем. Не пожалейте живота своего.

После этих слов он вскочил в джип и помчался в сторону райцентра выяснять, где подкрепление.

Мужики не подвели, у кого был военно-морской опыт, встали во главе эскадры. Бывший подводник Герман быстро прикинул, что отступать некуда, и распорядился брать на абордаж.

Из космоса было видно, как вдоль меридиана ровной тонкой линией вытянулся весь маломерный флот, а это почти сто бывших в употреблении японских катеров, купленных на аукционе по сходной цене, и две шумные отечественные аэролодки.

Даже мальчишки на катамаранах, оставшихся в наследство от советской турбазы, вышли в море и спрятались в заливе, готовые добивать Чужаков баграми.

Лодки мчали мимо мысов и водопадов. Развернувшись в самой широкой части во фронт, они поддали газу и налетели на Чудиков стаей голубоногих олушей, безжалостно раскидывая невидимую Чудь, как косяк сардин.

Небольшая флотилия соседнего самого секретного военного округа, наспех организованная бывшим пожарным, напала на Чужих с фланга и отрезала им пути отхода в ущелье.

Встретившись, как братья по оружию, эскадры устроили совместное торжественное камлание на песчаном берегу. Никто не подумал, что это совсем не победа.

Зима не пришла

Она любила октябрь. Лето она тоже любила, но осень завораживала её идиллическую натуру. Лариса гуляла по парку, шуршала по аллее опавшей листвой и собирала их в желто-красный букет.

– Осень – так красиво, – говорила она и украдкой плакала от счастья.

Только в октябре Лариса всех любила. Летом она не любила потных мужиков и загорелых строителей. В июле, выезжая из душного города в деревню, она знала, что вернется в конце сентября, когда тополя подернутся золотом, а на трассе здоровья появятся старички в плащах. Только осенью можно наблюдать, как парочка пожилых людей, держась за руки, гуляют по темному и сырому лесу. Летом старики, стоя раком на даче, добывают урожай.

Лариса никому не признавалась, как обожает трактористов в поле. Помните картину, когда мужик ходит вокруг комбайна, на нем майка-алкоголичка, мятая кепка и руки по локоть в мазуте. В поле стоит туча пыли, птицы летят над межой, и мужик с довольной улыбкой смотрит в будущее. И к нему с узелочком, в который заботливая супруга завернула приготовленный ужин, спешит дочка в белой косынке. Уборка – это начало осени, как только за деревней появлялись комбайны и селянки спешили в поле, Лариса собиралась в город.

В этот год осень была особенно долгой. Весь сентябрь стояло тепло, октябрь выдался мягким и сухим. В городском парке не торопились выкапывать цветы, а в Летнем саду заколачивать скульптуры. Наступил ноябрь, члены профсоюза собирали деньги на флаги и транспаранты, готовясь отметить юбилей революции. В шиномонтажках ждали день жестянщика. Вот-вот должен прилететь арктический циклон и принести первый снег. Люди ежегодно предвкушали внезапный гололед. Конькобежцы и фигуристы точили коньки, лыжники смазывали лыжи, но осень задерживалась, и Лариса с наслаждением гуляла по закоулкам отдаленных районов, где не было дворников и куда не гоняли студентов на субботник в чистый четверг.

В газетах писали, что в горах опять зацвел маральник, эксперты-биологи уверяли, что это ненормальное явление. Старожилы вспомнили, что такое тепло уже случалось. Брежнева хоронили в День милиции, а снега не было. На дворе стояло уже двадцать четвертое ноября, и птицы не собираются улетать. Орнитологи бегали с этой информацией по всем СМИ, но кому они нужны, когда в домах отдыха и загородных отелях предлагают скидки на продолжение бархатного сезона.

Лариса решила поехать в горы и любоваться бирюзовой рекой. Она могла долго смотреть на воду, горы и как суетятся муравьи. Машинка, доставшаяся от папы, без приключений увезла её подальше от города. Лариса была неуверенным водителем, и после перенесенного стресса, вызванного большим количеством грузовиков и аварий на трассе, по приезде на турбазу «Бирюзовые глаза» рано уснула и поздно проснулась.

В горах было прекрасно. Для начала декабря днем и ночью было необыкновенно тепло. Крестьяне в деревне уже начали беспокоиться за будущий урожай.

Как обычно в положенное время, в магазинах появились ёлочные игрушки, дизайнеры начали клеить новогоднюю рекламу, но зима так и не пришла. К пятнадцатому декабря все ныли, что нужен снег, что Новый год не может быть без снега.

Администрация крупных городов сообщала, что в канун праздника начнет завозить снег из арктических районов. Но министерство природных ресурсов не определилось с ценой за тонну снега. Спрос был огромный, в приоритете были экспортные поставки в Европу. Минфин рассчитал, что это божественное проявление позволит закрыть дефицит бюджета, связанный с отказом от поставок дров в дружественные страны. Смежные пушки на горнолыжных курортах работали круглосуточно, рефрижераторы, забитые снегом, неслись по федеральным трассам с наклейками «Снег» на лобовом стекле, и полиция пропускала их без досмотра. Колумбийцы не упустили момент и воспользовались ажиотажем. Даже в отдаленных районах южной Сибири, куда в жирные годы порошок природного качества попадал только с официальными делегациями, цены упали до исторического минимума, правда, валюта выросла до исторического максимума. У механизатора ратрака не было времени сходить в туалет, он писал в пивную бутылку, а раньше бесцеремонно ссал на снег, но сейчас снег был на вес кокоса.

Выйду на улицу выссу узор на снегу,

значит, все здорово, значит опять на войну,

Яблонька-девонька снова весной зацветет,

будем надеяться, будем водить хоровод.

Выйдем на улицу, молча, да будем торчать,

зимними сказками осень весною встречать,

да вновь у кого-то за что-то прощенья просить,

в день ото дня все страшнее становится жить.

Стало, как никогда вольно да весело!

Выйду на улицу! Выссу узор на снегу…

Из всех утюгов звучала новая песня молодого исполнителя «Mutanta». Её автор – неизвестный до этого момента Санек Подорожный – в одночасье стал богатым и построил храм Заратустры.

Кто-то ждал весны, другие переживали, что если зима не пришла, то и весны не будет. Пьяные рыбаки на обрыве реки молились всем богам и ловили пескарей.

– Разве это не красотища? – восторгались их жены.

– Не красотища, – орал на них начальник транспортного цеха ТЭЦ имени ледокола «Арктика». Он понимал, какие убытки несет ЖКХ, какие простои терпит снегоуборочная техника, купленная в лизинг. И наконец, он привык к откатам за уголь Кузбасса. А кому нужны тонны угля, если ночные температуры не опускаются ниже нуля.

Проблемы с отсутствием зимы накатывались как снежный ком. Обыватели радовались теплу и цене за киловатт электроэнергии в квитанции на содержание жилплощади. Фермеры не парились, корма они заготовили. Продавцы верхней одежды подняли цены на демисезонный ассортимент и отбили убытки. Шубы и теплые пуховики убрали на склады и уехали в Индию поинтересоваться у астрологов, как им найти счастье.

Так в этот год не пришла зима. Но началось всё не с этого.

Лариса стала вспоминать, как на прошлогоднее Крещение по дороге в деревню видела тут и там знамёна.

Убийца котиков

Баба Нина позвонила в полицию, и уже участковый вызвал для неё скорую. На краю старого парка в подвале столетней пятиэтажки Нина нашла тушку мертвого котика. Котики не вечные, они умирают. Люди всегда испытывают неудобства и не знают, где можно похоронить кота, самые преданные владельцы хоронят их в лесу или на краю поля. Бывает, что человек в растерянности бросает мертвого кота в мусорный бак.

Ни разу Нина не читала в вечерней газете объявление о приёмке мертвых котов и кошек. Ей не бросали в почтовый ящик рекламу – «Кооператив Шариков – утилизация тел домашних животных». В районе, где жила Нина, не было ветеринарной клиники, даже человеческая больница из-за ветхости здания была закрыта еще на четвертом сроке избранного правителя.

В ухоженном подъезде их панельки пахло жареной картошкой, рыбой и курицей, а из тридцать восьмой квартиры пахло лекарственными растениями, там тихорились почетный хиппи старой системы Энди Питерский и Алекс Московский.

Котиками в этом подъезде не воняло, женщины-старожилки пристально следили за запахом и высаживали на подоконниках розы. Запах котиков отваживал внуков, а это смертельно для старух. Нина не держала котов, у внучки Варечки была аллергия.

Поздно вечером перед праздниками, в канун дня торгового работника, Нина спустилась в подвал, чтобы достать припрятанный в дальнем углу сарая патефон. Она решила продать его, выставив объявление в интернете, и на вырученные деньги купить внучке путевку в Гагры. Патефон был заграничным, а Нина – неглупой пожилой дамой и уверенным интернет-пользователем, она всё прогуглила.

Тельце ободранного котика она увидела валявшимся в углу. В те времена, когда в телевизоре показывали иностранные фильмы, такое смертоубийство списали бы на действия маньяка. Зная, как поступить, Нина не стала ничего трогать на месте преступления, а поднялась в квартиру и по домашнему телефону позвонила в полицию. Там её послали в райсобес, но после того, как она пригрозила заявлением в природоохранную прокуратуру, к ней отправили старший лейтенант полиции. Назар Викторович служил участковым надзирателем уже сорок лет. Спешить ему было некуда, выпив чаю с калачами, он явился примерно через пару часов.

– Что же вы по пустякам полицию беспокоите, гражданочка? – нагрубил он с порога Нине.

– А вы сами посмотрите, – отреагировала на его грубость пожилая женщина.

– Показывайте, что у вас, – принюхиваясь, предложил участковый.

– Пройдемте, – обувая калоши, сказала Нина и повела полицейского в подвал.

Назар был опытным полицейским, разное видел, бывал на опознании утопленников. В их заброшенном парке был глубокий графский пруд, но такого ужаса он не ожидал.

В утреннем рапорте районного МВД происшествие прошло вторым пунктом, сразу после вооруженного ограбления ломбарда в Столярном переулке. Пресс-служба включила это жуткое преступление в ежедневную сводку и рассылку в СМИ. Первым оперативно отреагировал сайт «SRAMIC». А потом новость разлетелась по всему городу. Дело взял на личный контроль начальник следственного комитета по особо важным делам, и на место преступления выехала оперативная группа из столицы нашей родины – города-героя.