Белый барнаульский блюз. Петров и Сидоров идут к Иванову

*Блюз (англ. blues от blue devils «уныние, хандра») своеобразная форма песен, исполненная глубоко горестного состояния духа, одиночества, тоски по утраченному счастью с широким использованием импровизаций при исполнении.

***

На сцене театра выстроился городской хор. Женщины были одеты в красные платья с вышитыми золотой гладью колосьями пшеницы. Мужчины были в синих шароварах и белых косоворотках.

Музыкантов оркестра народных инструментов тоже нарядили – женщин в сарафаны из черного бархата, мужчин в стеганые жилеты и льняные рубахи навыпуск. Только дирижер был во фраке.

Как ни уговаривала его министр культуры, как ни ругала директор дома культуры «Сибирь», дирижер остался во фраке.

На сцену в длинном черном платье с глухим белым воротничком, как у монашки, семенящей походкой танцовщицы из народного ансамбля «Жарки», выкатилась объявляльщица. Она послала свой томный и торжественный голос на дальний ряд.

– Песня…

Хор вздохнул и запел:

– Вместо тепла – зелень стекла…

Губернатор в седьмом ряду косо глянул на приехавшего вчера представителя АП. Концерт катился по сценарию. Выходили ложкари из районного дома ветеранов. Дети танцевали маленьких лебедей. Артисты театра читали стихи о родном крае. Парни из клуба «Горец» сплясали танец с саблями, искры от ударов клинками, долетали до второго ряда, иностранной делегации королевства Сиам, заблаговременно выдали защитные очки.

Ближе к финалу становилось теплее и радостнее. Девчонки из ансамбля «Шалтай» крутили фуэте, стринги глубоко врезались им между ягодицами. Это придумал режиссер Астафьев, все знали, что его скоро снова уволят, но пусть самовыражается.

Губернатор был краток, сказал:

– Всем доброго вечера, – поклонился и вышел.

Молодые люди в форме гвардейцев Крымской войны 1854 года вынесли на сцену корзины с цветами.

Объявляльщица опять выплыла на сцену и величественно произнесла:

– Антракт.

Молодежь младше двадцати одного года потянулась в гардероб. На второе отделение был наложен возрастной ценз. В буфете девушки в коротких топиках выносили шампанское, а парни в балетном трико предлагали водку в граненых стаканах. Фойе зашумело, послышалось:

– Педерасты, – это известный тур-менеджер резал правду. По заказу администрации он привез на концерт двух афроамериканских джазменов и блюзменов из Тель-Авива.

После третьего звонка публика потянулась в зал. Там царила атмосфера взволнованного ожидания. Погас свет. На сцену хлынули девушки из ансамбля современного танца в нарядных платьях с откровенными вырезами. Две толстые руководительницы шикали на них из-за кулис.

– Держи спину, тяни носок, сиськи вперед.

Девчонки изгибали спины, поднимали ноги, катались по полу. Зал лениво хлопал.

Потом вышла Бузова, недавно расстрелянная комитетом по нравственности в овраге недалеко от Тамбова. Все понимали, что это была ненастоящая Бузова, а ее концертный клон.

По рядам прошли стюардессы местных авиалиний с корзинами китайских помидоров. Бузова заголосила и все обернулись на губернатора, по не писаному закону первый бросок был за ним. Губернатор вежливо передал свое право представителю АП. Тот бросил, не целясь, и попал Бузовой в лоб. Обычно она успевала увернуться от первого помидора, но в этот раз её предупредили, кто будет бросать.

После Бузовой выступали блюзмены. Всем подавали виски. Блюз зашел. Публика расслабилась, дамы выскочили танцевать между рядами. Мужчины сгруппировались и все громче стали слышны тосты:

– За вас!

– За нас!

После блюза на сцену, вместо заслуженной объявляльщицы второго отделения Веры, вышел сам Колбышев и сказал:

– Everyone dances!

Афроамериканские джазмены дали жару. Чтобы отвлечь чиновников и крупных бизнесменов, в зал запустили студенток хореографического факультета института культуры в прозрачных пачках. Ропот одобрения прокатился по залу.

На экране появилась трансляция эротической мелодрамы снятой по рассказам местных писателей и произведенной комитетом «Спасения кино».

За сценой правила жестокая дисциплина. В кулисах стояла министр культуры, скрестив руки на груди. Она качала головой и всё исполнялось как по команде армейского сержанта.

Доктор Строганов был доволен, концерт удался. Хорошо, что он убрал монолог в исполнении Народного артиста, не тот был темпо-ритм.

Андрон с друзьями бухал в оркестровой яме. Недалеко от них стайками кружились журналистки. Их выгнали из зала. Единственное, что им оставалось, это спрашивать у иностранных артистов о впечатлениях:

– Как вам понравился наш город? – интересовалась у еврейского блюзмена журналистка по прозвищу «Кочка». Он ответил ей на русском языке с петербургской чистотой:

– Хотите виски? – и увлек даму в гримерку.

Кордоны бабушек администраторов не справлялись с публикой, шатающейся по театру. Один из важных гостей, приняв от молодца стакан водки, закурил в буфете. Директор театра в панике обратилась к вахтеру, но личная охрана зрителя предъявила театральному сторожу такие аргументы, что он по своей культурности, приобретенной за долгие годы в храме Мельпомены, не стал их озвучивать директрисе.

В дальнем углу фойе второго этажа на мягком диване притаился Вася Иванов. Он охранял выставку картин местных живописцев. Его должны были вывести в антракте, но что-то пошло не так. Вася прилег на диване, вытянул ноги и слушал гул зала. Когда играла музыка, он заглядывал на балкон, но снайперы гоняли его отборным матом.

Иванов сложил всю работу за витрину с «Золотой маской», полученной за проклятый спектакль «Войцек», и спустился на первый этаж. Он открыл массивную металлическую дверь и попал за кулисы. Первый человек, на кого он наткнулся, была Екатерина Алексеевна.

Вася смотрел, как она горделиво стоит на страже культуры. Ее тонкий стан на просвет софитов выглядел, словно точеное веретено. Ее волосы легкой волной спадали до талии, а бедра раскачивались в такт музыки. Иванов замер и попятился в тень декорации.

Если предположить, что он смотрел на нее как художник, то ничего предосудительного в этом не было, но, к своему стыду, Вася понял, что смотрит на министра не как художник.

– Боже, – прошептал Вася. Он женат, любит жену, она красивая, стройная, удобная, милая, нежная. Он не имеет права смотреть на других.

– Грех-то какой, – шептал Вася.

Сзади подкрался монтировщик сцены и предложил забрать ящик виски, который в суете оставили блюзмены. Вася шепотом послал его лесом. Тот всё понял и, отодвинув Иванова, схватил ящик. А через пять минут в актерской курилке пили за спасение души Джека Дэниела.

Министр почувствовала, что концертная программа идет на ура. Уже по второму кругу запускали студенток-хореографов. Теперь они вышли в костюмах медицинских сестер. Городской хор под аккомпанемент симфонического оркестра пел репертуар радио «Шансон», солировал Шапиро.

Представитель АП снял пиджак, это был сигнал, и на сцену выпустили вокальную группу студенческой капеллы. Девчонки привязали к стулу измазанную помидорным соком Бузову и расстреляли ее еще раз. Расстреливать Бузову пять раз на дню было дурным провинциальным тоном, стоило хотя бы раз запинать ее коваными ботинками морских пехотинцев, но в театр прислали гвардейцев в форме солдат пехотного полка им. Достоевского образца 1857 года. Вокалистки студенческой капеллы считали за счастье расстрелять клон Бузовой хоть сто тысяч раз подряд.

Министр, опираясь на стену, глянула в темноту, увидела седую бороду и поманила человека властным пальцем. Из-за декорации вышел Иванов и сказал:

– Здравствуйте.

Министр протянула руку.

Шагнув вперед, Вася оказался ближе, чем дозволяют должностные приличия. Он стоял так близко, что до сосков министерской груди оставалось пару сантиметров.

«Стой, грешник!» – орали в Васиной голове миллион благородных людей.

Но запах духов министра был ослепительно притягательным. Он качнулся на каблуках и сказал не своим голосом:

– Разрешите вас поцеловать.

Министр смотрела на него пустыми от досады глазами. Она ничего не сказала, а достала из-за спины пистолет Александра Сергеевича и выстрелила Иванову в живот.

Это глава не должна была войти в книгу больного графомана. Но стала ее началом.

***

– Зачем они пишут романы?! – кричал Быков, вытирая губы от пивной пены. Поймав бегущую мимо официантку, сменил тон и вежливо попросил:

– Принесите еще «Невского».

– Не патриотично, – сказала Райс.

И подумала, что сейчас Быков шлепнет официантку по заду и это будет артистическая стилизация, потому что Быков любил детали, но в этот раз он был занят привычным делом – орал:

– «Зачем ты пишешь романы?» – спросил я у Мерилина. Зачем все пишут и несут мне читать?

Райс не успевала записывать, но потом опомнилась и решила: «Я же постмодернистка, нарежу текст из его старых интервью».

Это был не тот Быков, о котором можно было подумать, когда речь заходит о современной литературе. Это был Быков из города, в котором Петров и Сидоров идут к Иванову.

***

Иванов жил у тещи и ему все надоело. На него несколько дней назад напала хандра обыкновенного взрослого человека. Он устал от однообразия.

Вася был самый настоящий, правильный художник, окончивший художественную школу, куда его отвела мама, потом художественное училище в соседнем городе. После его окончания, он поехал в столицу поступать в институт. В институт его не приняли, он вернулся, проработал в бюро эстетики Шинного завода, после чего поступил в пединститут на художественно-графический факультет.

Иванов был нормальным художником. Работать по специальности учителем рисования он не стал, а пошел в оформители, но скоро понял, что лучше быть живописцем. Не надо работать в бригаде, не надо зависеть от начальства. Встал утром, пошел в мастерскую, написал натюрморт с розами или с бутылками, унес его в художественный салон и жди, пока продадут, пиши еще.

Его натюрморты покупали охотно, после того как он съездил на курорт, то начал писать горы и море, их брали еще лучше. Люди любят горы и море, считают их эталоном природной красоты.

Васю любили, он не был конфликтным, на собраниях молчал, если говорил, то в меру дозволенного. И это было заметно.

Теща любила зятя, считала его успешным художником и защищала, когда дочь начинала ругаться с мужем. В семье был мир. Дочь сдала экзамены и поехала с подругами на пляж. Вася хотел пойти в мастерскую и написать желтые тюльпаны, у женщин среднего возраста они пользовались невероятной популярность, но что-то пошло не так.

Вася хандрил уже несколько дней, а сегодня увидел в телевизоре Марадону и подумал: «Как время меняет людей».

Мало ли отчего на мужчину среднего возраста может навалиться хандра. Главное, что после недавнего разговора с тещей все пошло не так, как планировалось по жизни. И чем закончится, Василий Иванов не знал.

Выехав из гаража, Вася передумал и вернулся. Он поставил машину и взял велосипед, крикнув на весь гараж:

– Надо качать ноги! – и поехал кататься в парк.

Теща, видя такое необычное поведение зятя, решила помочь и успела перекрестить его в спину. Иванов покатил по их чистенькой дорожке, выложенной тротуарной плиткой. У них был ухоженный район.

– Доедет, – сказала она. Достала телефон и позвонила подруге.

– Нин, привет, что твой делает?

– Пистолет чистит.

– Занят?

– Я не лезу, кто его знает. Пусть что хочет то и делает. Мужику столько лет, а он с пестиком играется. Давно пора на пенсию. Вцепился в работу как клещ. А что?

– Да что-то наш сам не свой: не поел нормально, поехал на велосипеде, какой-то расстроенный. Скажи своему, пусть зайдет к нему, поговорит.

– Скажу. Сама как?

Нина не была любопытной женщиной, спросила по привычке и продолжила в том же темпе:

– Я дочку с девками отправила на дачу, сама помидоры закручу – и загорать. А ты?

– Я огурцы солю. После обеда на плиты пойду. Пойдем?

– Нет, не пойду. Далеко. Я на крыше с часок поваляюсь. Дочь приедет, надо будет жимолость перебирать.

– Не забудь, пусть Петров зайдет к Васе.

– Он ушел. Молча, растворился.

***

Бывший работник управления по культуре Кузьма Евсеевич любил дремать с книжкой. На пенсии он много читал. Приличные люди считали, что смотреть телевизор вредно для советского интеллигента.

Евсеевич вовремя ушел на пенсию, в самом расцвете лет и без промедления. Пенсия была хорошая, квартира была приличная, жена была симпатичная, а дети уже выросли, никто не мешал ему читать. Он ходил на все премьеры в театры, из уважения ему давали пригласительные на лучшие места, с ним все вежливо здоровались. Выглядел он уже не так шикарно как двадцать лет назад, но прошлый лоск еще был заметен.

Кузьма Евсеевич дремал и слушал Веллера. Тот в своей обычной манере верещал на каком-то шоу по телевизору. Кузьма не смотрел, а слушал. Веллер был хороший писатель, но его истерика в телевизоре смотрелась пошло.

«Психованный», – подумал Евсеич и нащупал пульт.

Заметив это движение, его жена Мира ласково сказала:

– Совсем не выключай, посмотрим, что ему Хакамада ответит.

Кузьма сделал телевизор тише. С годами он стал глуховат, а жена слышала хорошо, в их семье была настоящая гармония. Она любила изобразительное искусство и, когда-то работала в областной галерее, он прикипел к театру.

Кузьме Евсеевичу сегодня не надо было выходить из дома, но что-то его дернуло. Он решил позвонить Козе. Старая боевая подруга давно была в опале, но считалась деятельным товарищем в их кружке культурных ветеранов.

– Привет, дорогая коллега. Знаешь, а Сашка Ворссинский завел себе новый квартет из молоденьких толстушек.

– Да ладно сочинять. Они стройняшки. Ты ему завидуешь. Слышал про нашего узкоглазого? Его и оттуда пинком под зад.

– Оставь ты его в покое.

– Как это «оставь»? Таких в печку надо совать ногами вперед.

Коза начинала перегибать палку, но пока это было заметно только близким друзьям.

– Я пошутила, я не такая кровожадная. Пусть живет, только подальше от нас. Слушай, что тут творится: эта, кого я не называю, опять назначила подружку директором театра. Может, ее в столицу заберут, если она такая умная. Ты там похлопочи среди своих.

– Я что звонил. Абрамыч жив? Просто так вспомнил. Сидел сейчас, перебирал в памяти и вспомнил. Не знаешь?

– Жив, только он Адамыч.

– А он из них?

– Да шут его знает. Дать телефон?

– Зачем? Я же с ним почти не знаком, только по твоим делам. Просто вспомнил, решил спросить. Может, попросим собрать профсоюз ветеранов сцены? Я у депутатов денег возьму, перед выборами приедут, речи скажут. Соберемся? Ты как думаешь?

– Только не вечером, я по вечерам в бассейне. Слушай, я решила татуировку сделать, а то в бассейне все молодые с татухами, а я что, рыжая?

На самом деле Таня Козицина в детстве была рыжей.

– Как хочешь. Привет Адамычу. Значит, ты не против встречи ветеранов? Только без твоих оппозиционеров.

– Хорошо, но за счет твоих депутатов.

– Договорились.

– Покедова, обнимаю.

Кузьма Евсеевич положил трубку, оставшись не очень довольным разговором.

– Я пойду сегодня на вернисаж,– крикнула Мира,– а ты как?

– Тогда я пойду в парк играть в домино.

– Ты же не умеешь.

– Надо учиться, – Евсеевич резко встал и пошел переодеваться.

Подумал, что, если домино – спорт, то он наденет спортивный костюм, кепку и кроссовки, которые купил в Риге еще до развала СССР, когда ездил на съезд передовиков отрасли. Кроссовки были как новые. Домино он видел только в кино.

***

У подъезда сидели слесарь Магомедка и дворничиха Люба. Магомедка приехал из Ташкента, пытался торговать на рынке специями, но оседлые туркмены купили рынок и он пошел в слесари. Было это давно, когда все работы были хороши. Сейчас его ценили, он обслуживал только их дом, в котором было всего 36 квартир. Жил он в полуподвале, занимал несколько комнат и мастерскую. Как его звали по паспорту, Кузьма Евсеевич не знал.

– Салам, – приветствовал его Магомедка и приподнял кепку, на которой было по-русски написано «ЦРУ».

«Добрый день», – подумал Евсеич, но сказал:

– Здравствуйте.

Люба в этот момент отвлеклась на кошку, забравшуюся в песочницу.

– Куда, тварь!

Кошка не отреагировала на крик и начала копать.

– Гадина! – крикнула Люба и метнула в кошку метелку, но не попала. Медленно встав, она пошла к песочнице.

– Иди сюда, кис-кис, – уже спокойно сказала Люба и, подняв метлу, прицелилась.

Кошка была домашняя и приученная к песку, метелку она заметила в последний момент и, мяукнув, отлетела в сторону.

– Муся! – от подъезда соседнего дома встала и пошла, как танк, крупногабаритная дама в красной косынке с люрексом.

– Муся, девочка моя.

Кошка подбежала к ней и прыгнула на руки. Люба подобрала метелку и в этот момент получила толчок в спину. Тетка поглаживала кошку и смотрела, как медленно поворачивается дворничиха.

«Сейчас прольется чья-то кровь», – вспомнил Кузьма и поспешил скрыться. Он не видел, как вскочил Магомедка и кинулся помогать Любе. Евсеевич только слышал что-то грозное.

– Женщина?! – Люба произнесла это так, что Кузьма понял: будет битва до полного и окончательного уничтожения.

Вечером в домовом чате он посмотрит видео эпического сражения, снятое неизвестным свидетелем этого побоища. Люба со словами: «Тут дети играют», – била тетку метлой по голове. Косынка зацепилась и моталась как флаг. Тетка махала руками, но это не помогало. Кошку она кинула в сторону, та опять полезла в песочницу, но Магомедка, как Пеле, пнул ее через весь двор. Она полетела, растопырив лапы.

– К хорошей погоде, – сказал бы прапорщик.

Вечером под видосом было 100500 комментариев. Кто-то защищал котика, но их быстро затроллили представители сообщества «детинашевсе».

Кузьма не стал читать комментарии.

***

В парке доминошников не было, пришлось искать их по соседним дворам. Так как он был в спортивном костюме, то решил, будет обходить дворы спортивной ходьбой. Сначала трудно было вспомнить, как он делал это в девятом классе на районных соревнованиях, а потом память открылась, и он пошел, ему даже понравилось.

Люди оборачивались, но вслед никто не свистел. Обойдя квартал, заглянув в каждый двор, он нашел игроков через полчаса интенсивной ходьбы. Два мужика со звуком проходящей электрички двигали доминошки по столу, обитому металлом. Звук был страшный, Евсеичу не понравилось и он ушел.

Через пятнадцать минут во дворе гастронома номер сто он увидел настоящих доминошников, почти как в кино. Четверо мужчин играли за половинкой теннисного стола. Они сидели каждый на своем стуле, а не на колхозной лавочке.

«Стулья приносят с собой, – понял Кузьма, – чтобы ночью не собирались пьяницы и молодежь».

Играли молча, слышно было только «рыба» или «вышел».

Евсеевич встал неподалеку и, прислонившись к дереву, простоял около четверти часа. Игра была красивая, ему понравилось, но стула у него не было. Один из игравших узнал его.

– Здравия желаю, товарищ, – сказал он, приподнял капроновую розовую шляпу, которой было лет пятьдесят, но выглядела она как новая.

«Хорошая шляпа», – отметил про себя Евсеич и ответил кивком головы. Кто это, он не помнил, но решил, что постоит еще и пойдет, а потом, если что, договорится с ним и будет у него оставлять стул. В гараже у Кузьмы был хороший стул.

Тень упала на доминошников, они стали в крапинку от солнечных бликов. Евсеевич подумал: «Надо взять у сына фотоаппарат и снимать такие красивые моменты, а потом сделать выставку».

После этого Кузьма тихо развернулся и ушел.

Выходя из двора мимо роддома, он заметил шагающего с озадаченным видом Сидорова. Кузьма не любил прятаться или делать вид, что не замечает человека, не то было воспитание. Он был открытым и смелым – что ему Сидоров.

Сидоров не любил людей, не любил встречаться на улице, не любил здороваться. Он мог сделать вид, что не узнал почетного пенсионера.

«И ладно, так даже лучше», – подумал Евсеич и пошел домой. Выйдя на аллею, он оглянулся – хорошая площадь, памятник на месте, все как раньше, только рекламы много. Надо ее отменить, а то вид портит. Но его сын от первого брака работал в рекламном агентстве. Кузьма Евсеевич понимал, что при этой власти рекламу не отменить.

Сидорова он помнил еще по первым собраниям в гаражном кооперативе. Сначала Сидоров вел себя как новый русский, но потом стал говорить правильные вещи и решил вопрос с трактором. Был у него знакомый мастер в горкомхозе. Они проголосовали, что за небольшие деньги тракторист будет заезжать во двор и убирать снег перед гаражами. Никого это не напрягало, но все запомнили, что договорился Сидоров. Никаких привилегий в гаражной иерархии ему это не принесло. Потом оказалось, что Сидоров не только живет в соседнем доме, но и работает в здании, где сидело управление самого Кузьмы Евсеевича. Они стали встречаться по утрам, примерно в одном месте, так часто случается с дисциплинированными людьми, привыкшими выходить на работу в одно и то же время.

Кузьме до управления было недалеко и он не вызывал машину, если даже были сильные морозы. Сидорова он знал мало и, если бы его спросили, то ответил бы:

– Нормальный мужик.

***

Пистолет сильно тянул карман. Сидоров после того, как Филипп еще ребенком потерял кобуру, редко вытаскивал пистолет из сейфа, но сегодня приспичило. Позвонил Иванов и позвал по делу. Просто сказал:

– Принеси пистолет, – как будто просил захватить фонарик. Понятно, что не каждый день кому-то нужен фонарик и обычно у нормального человека в хозяйстве есть фонарик, а пистолет не фонарик.

По телефону не станешь узнавать зачем, но и прийти после такой просьбы без пистолета совсем не хорошо. Приятель неспроста просит принести пистолет. Подумав, что надо помочь, Сидоров оставил патроны дома, сунул пистолет в карман и пошел.

Этот пестик был незаконный, законный на такие дела не берут. Он подобрал его в камышах, когда был в отпуске.

Два пьяных милиционера всю ночь бродили по детскому лагерю отдыха недалеко от деревни, где он отдыхал у знакомых бывшей жены. Лето было прекрасное. Они семьей поехали в деревню, жили в большом доме, ходили на реку, ловили пескарей. Рядом был лагерь, в котором работали студентки педучилища. К ним и приехали деревенские менты. Что там было, Сидоров не знает, но утром в камышах он нашел пистолет. Хотел выкинуть от греха подальше, но подумал и решил оставить.

В обед по камышам шерстили взмыленные милиционеры, а по деревне разнесли слух, что если кто найдет, чтобы отдали, а то, не дай Бог, дети отыщут. Менты Сидорову не понравились. Пестик лежал дома, в коробке с карандашами, а коробка стояла в сейфе. Коробка было не нужна, внуков у него пока не было. Сидоров жил один. Сын в Москве, а жена давно съехала к любовнице.

«Поганки», – вспомнил Сидоров.

Без жены ему было лучше, он самостоятельно вел хозяйство, раз в неделю пылесосил, мыл пол и стирал постельное белье. В магазин ходил по понедельникам, привозил продуктов на неделю и не переживал.

Восьмого марта в дверь позвонила соседка Вера и спросила соли. Так празднично решился вопрос секса. Соседка была симпатичная мать-одиночка, бухгалтерша в какой-то фирме, торгующей металлом. Она не претендовала на роль жены и жилплощадь, но настаивала, чтобы их связь оставалась тайной. Боялась, что ее сын-подросток все неправильно поймет. Сидорова устраивала такая конспирация.

Он был вполне здоров, в меру упитан, но пузо не висело. В усах стала появляться седина, и он их сбрил. На службе не сразу поняли, но решили, что теперь так можно, потому что демократия. На затылке у Сидорова уже просвечивала лысина, но сам он ее не видел.

Когда Сидоров шел, то размахивал рукой как кадровый военный. Это выдавало его, хотя на службе он ни разу не маршировал и никогда не носил форму. Служил он в тайной организации. Это была ничем не примечательная тайная служба. Он был небольшим начальником одного среднего секретного отдела. Что он делал, никто не знал, даже в его подразделении. У него был отдельный кабинет и подчинялся он напрямую управлению. На двери кабинета было написано «Главный специалист».

«Тайная служба» – это громко сказано, еще подумают о государственной безопасности. Нет, это другая тайная организация, настолько тайная, что о ней даже сама госбезопасность не знала. Не положено.

Сидоров срисовал Евсеича, но решил не замечать. Что ему старый номенклатурный работник, тем более, по работе они ни разу не пересекались, а то, что у них один кооперативный гараж, это мелочи. Про Кузьму он знал все, даже номер его дела в областном архиве. Это был безобидный дядька, когда-то он держал всю культуру между ног, а теперь был пенсионер, подвязался в думе на прихвате. Все его старые товарищи были уже просто старые.