Огни Вальмера

Он прошёл мимо, не глядя в его сторону, к лифту. В зеркале мельком увидел своё отражение — высокий, тёмный, непривычно собранный к утру. Отвёл взгляд.

Лифт пошёл вниз.

На второй палубе Адриан вышел и направился по указателю в сторону библиотеки. Идея была простая: посидеть час там, где Тео его не догадается искать. В библиотеку Тео не зашёл бы, даже если бы там подавали мартини. У них с книгами были разные часовые пояса.

* * *

Библиотека на «Аделаиде» оказалась лучше, чем Адриан ожидал.

Не большое модное пространство со стеклянными полками и точечной подсветкой — а маленький, чуть подзабытый зал, в котором всё было сделано тогда, когда корабль строили. Тёмное дерево по стенам, низкие шкафы со стеклянными дверцами, на полках — книги в выцветших переплётах, расставленные не по алфавиту, а по чьему-то давнему и непрозрачному принципу. Несколько кресел вокруг низкого журнального стола. У окна — два маленьких столика с лампами под зелёными абажурами. Запах был приятный: старая бумага, лак, и где-то очень слабо — кофе, который, видимо, время от времени приносили сюда с верхних палуб.

Народу почти не было. У дальней стены, в кресле, сидел старик с газетой — настолько неподвижно, что Адриан секунду сомневался, дышит ли он. На диване устроилась женщина средних лет с журналом мод — листала медленно, машинально, не глядя в страницы. И у одного из столиков под зелёной лампой сидела она.

Адриан остановился на полшаге.

Не от удивления. Удивляться было бы непрофессионально — на корабле в четыреста пассажиров вероятность увидеть знакомое лицо за четыре дня близка к единице. Просто пауза, чтобы решить, что делать.

Мира сидела вполоборота к нему, не подняв головы. Перед ней лежала раскрытая книга — не та, не синяя, а большая, в матовом коричневом переплёте. Рядом — блокнот и карандаш. Она читала и одновременно что-то выписывала, не глядя на бумагу, как пишут люди, давно привыкшие к своей руке.

Светловолосая. В том же льняном платье, что и в терминале, — или, может, в другом таком же. Поверх — серая кофта, домашняя, не на корабль. Будто она достала её из чемодана вчера, потому что в каюте было холодно, и так в ней и осталась.

Адриан медленно повернул голову, как поворачивают её, когда оглядывают зал из вежливости, и пошёл к ближнему шкафу.

Книга была у него во внутреннем кармане. Утром он сунул её туда не задумываясь — привычно, как сунул бы паспорт, — и вспомнил о ней только в лифте. Тонкая, лёгкая, под пиджаком её не было видно. «Пусть будет», — подумал он тогда. Не «отдам», не «при случае». Просто пусть лежит, как лежит.

Сейчас, у шкафа, он вернулся к этой мысли снова — и впервые за утро всерьёз.

Можно было подойти. Сказать ровно одну фразу: «Простите, кажется, вы выронили это в терминале». Фраза была хорошая — вежливая, точная, без второго дна, она сработала бы с кем угодно. К ней даже полагалась короткая улыбка, не широкая, — из тех, какие Адриан умел делать не задумываясь.

Он не подошёл.

Постоял у шкафа ещё немного, провёл пальцем вдоль полки, как делают люди, выбирающие, что бы почитать. Буквы на переплётах были старые, потёртые. Один корешок он наугад потянул на себя. Книга вышла легко, будто её давно не открывали. На обложке стояло: «Записки рыбопромышленника». Адриан слегка приподнял брови — про себя, без участия лица — и поставил её обратно.

Момент был неудобный. Утро. Никто не входит, не выходит. Подойди он сейчас — разговор окажется услышанным двумя зрителями. И ещё: придётся объяснять, почему он узнал её через день. Кто узнаёт человека через день на корабле, если не следил за ним?

Это были разумные доводы. Адриан умел собирать разумные доводы в любую сторону, в которую ему было удобно идти.

«Не сейчас», — подумал он. И тут же, секундой позже: «Вообще не сейчас?»

На второй мысли он остановился. Подержал её, как держат вещь, только что вынутую из кармана и непонятно — свою или чужую. Положил обратно.

Снова прошёлся вдоль полки.

«Записки рыбопромышленника». «История кораблестроения Северных морей, том второй». «Письма с островов». «Кулинарные путешествия…»

Адриан остановился.

«Письма с островов».

На полке. В тёмно-синем переплёте. Такая же — нет, чуть толще, чуть больше — но та же. Та же надпись, та же гарнитура. Переиздание, должно быть. Библиотечный экземпляр — а значит, скорее всего, чистый: без чужого карандаша, без чужого почерка на полях.

Он стоял и смотрел на корешок.

Странное было ощущение. Не сильное — он умел не давать ощущениям вырасти в нём до полного размера, — но настойчивое. Как будто кто-то аккуратно подложил ему вещь под руку и теперь смотрит из-за плеча: заметит он её или нет.

Адриан медленно протянул руку и снял библиотечный экземпляр с полки.

Открыл наугад.

На правой странице, у одного из абзацев, не было ничего. Никакой скобки. Никакого карандаша. Только чистое поле, ровное, белое. Он перелистнул дальше. Поля шли пустыми, идеально, страница за страницей.

Это была книга. Просто книга.

То, что лежало у него во внутреннем кармане, книгой быть перестало. Перестало давно — в тот день, когда кто-то прошёл по этим полям карандашом и оставил на них короткие фразы. Адриан их не читал. Но теперь он держал рядом — у груди и в руке — две разные вещи, которые с обложки выглядели как одна.

Он закрыл библиотечный экземпляр.

Поставил обратно. Аккуратно — корешком ровно по линии других, как стоял.

И вот тут, наконец, поднял голову и посмотрел в сторону столика у окна.

Мира уже смотрела на него.

Не пристально. Не пытаясь поймать его взгляд — наоборот, как будто только что подняла глаза от книги, чтобы дать им отдохнуть, и натолкнулась на него случайно. Она держала карандаш на весу, пальцами, как держат во время паузы. Лицо было спокойное. Чуть бледное, как и в терминале. Не уставшее.

Она его узнала. Адриан это понял сразу — по тому, как она не удивилась. Узнавание бывает двух видов: одно подскакивает, другое садится. У неё село. На секунду — и потом ушло, и она снова опустила взгляд в книгу, как будто его не было.

Адриан остался стоять у шкафа.

«Сейчас», — подумал он. И сам себе не поверил.

Он сделал шаг от шкафа — но не к ней. К креслу у низкого столика в центре зала, туда, где можно было сесть и где он оказывался ни близко, ни далеко. Сел. Достал из кармана — не книгу, нет, — небольшую папку, которую взял из каюты для вида: расписание стоянок, схема палуб, что-то ещё, формальное. Раскрыл. Сделал вид, что читает.

И стал ждать.

Не её. Себя. Перед нужным разговором в нём обычно что-то срабатывало — короткий внутренний щелчок, после которого слова находились сами, а лицо принимало то выражение, какое было нужно. Без этого щелчка он не начинал: получалось напряжённо, а напряжение всегда заметно.

Сейчас щелчка не было.

Он сидел, водил глазами по строчкам расписания и слышал ясно, как с её стороны зашуршала перелистываемая страница. Потом ещё одна. Потом тихий стук — она положила карандаш на стол. Потом ничего.

Адриан поднял глаза.

Она смотрела не на него — на свою книгу. Но с тем видом, какой бывает у человека, который перестал читать и теперь просто держит лицо над страницей, потому что встать и уйти было бы громко.

«Она тоже ждёт», — подумал Адриан и тут же поправил себя: или просто читает. Или думает о своём. У него была профессиональная болезнь — приписывать чужим лицам реакции на себя там, где никаких реакций не было.

И в эту секунду в библиотеку вошёл человек.

Мужчина лет шестидесяти, в кремовой рубашке навыпуск, с лицом таким широким и приветливым, что было понятно: где бы он ни появился, в течение пяти минут заговорит со всеми. Он осмотрелся, заметил кресло напротив Адриана, обрадовался ему, как старому знакомому, и направился к нему.

— Не помешаю?

— Прошу.

Это было «прошу» определённого рода — то, которым люди, не желающие общаться, формально разрешают сесть рядом, рассчитывая, что собеседник догадается. Этот не догадывался.

— Первый рейс?

— Не первый.

— А мы с женой каждый год. Каждый год, представьте. Раньше «Вестрией» ходили, но «Вестрию» списали. Теперь только эта. У вас дети есть?

— Нет.

— А зря. Без них вот так и оказываешься на корабле с абонементом.

Он засмеялся собственной шутке. Адриан мельком, через его плечо, бросил взгляд на столик у окна.

Мира наблюдала за ним.

Точнее — на сцену. На лице у неё на секунду появилось что-то, чего Адриан не успел разглядеть: то ли сочувствие, то ли еле сдерживаемая усмешка. Скорее всего и то, и другое сразу. Она опустила взгляд раньше, чем он успел поймать его до конца. Но было уже поздно — он видел.

И тогда щёлкнуло. Не «можно говорить» — «можно встать».

Адриан закрыл папку и поднялся.

— Простите, — сказал он соседу. — Меня ждут.

— Конечно, конечно. На корабле всегда кого-нибудь надо найти. Хорошего дня.

— И вам.

Он отошёл от кресла. Миновал шкаф — краем глаза отметил библиотечные «Письма» на месте, корешок ровно по линии, — прошёл мимо дивана с женщиной, мимо старика с газетой. Старик за всё это время не моргнул ни разу.

К её столику Адриан не сел. Сел за соседний — у того же окна, под другой зелёной лампой, чуть наискось от неё. Напротив было бы слишком: на корабле, где четыре дня делишь одни и те же залы, сесть напротив — это уже что-то значит. А наискось — это просто два человека у одного окна.

Он раскрыл папку и сделал вид, что читает расписание стоянок.

Через секунду он почувствовал, что она смотрит.

Не косо, не украдкой — спокойно, прямо, никуда не торопясь. Он обернулся.

— Вы давно ходите вдоль этих полок, — сказала Мира. — И ничего не взяли. Я уж решила, вы их пересчитываете по описи.

— По описи?

— Ну. Я подумала, может, вы тут работаете.

— Не работаю, — сказал Адриан.

— Жаль. — Она чуть наклонила голову. — Хоть бы кто-то здесь знал, где что стоит.

— А вы искали что-то конкретное?

— Я уже не ищу. Я смирилась.

Адриан коротко выдохнул через нос. Не смех — скорее принятое к сведению.

— У меня странное ощущение, — сказала Мира тем же ровным голосом, без улыбки, без подвоха, — что мы с вами уже виделись.

Адриан коротко подержал взгляд на её лице, ища там расставленные сети. Сетей не было.

— Не думаю, — сказал он.

— Не думаете.

— Я бы запомнил.

Это вырвалось само. «Я бы запомнил» — фраза была из работы, из тех, что он годами говорил женщинам, когда работал. Сейчас он не работал. И всё равно сказал — и сам это услышал.

Мира тихо засмеялась. Не громко — короткий выдох через нос, почти как у него секунду назад, только теплее.

— Странно, — сказала она. — А я вас как раз припоминаю.

— Откуда?

— Из терминала. Вчера, перед посадкой.

Адриан выдержал паузу — ровно такую, какая полагается человеку, который честно роется в памяти и ничего там не находит.

— Я был в терминале, — сказал он осторожно. — Но людей там было много. Я никого не запомнил.

— А меня трудно было не запомнить. Я сидела на полу и собирала книги. Их у меня высыпалась целая стопка.

— И я, по-вашему, при этом присутствовал.

— Вы стояли в полушаге. Спиной ко мне. И говорили по телефону.

— Так мог стоять кто угодно.

— Мог, — согласилась Мира. — Но тот, кто стоял, ещё и задел мой чемодан. А потом извинился, не оборачиваясь.

Адриан помолчал.

— Если человек извинился, — сказал он наконец, — это, по-моему, говорит о нём скорее хорошо.

— Не оборачиваясь — это говорит о нём ровно наполовину.

— А вторая половина?

— А вторая половина ушла в дверь с табличкой «Priority».

Она сказала это без укора — просто, как договаривают факт до конца. И посмотрела на него: спокойно, с тем едва заметным любопытством, с каким смотрят не на пойманного, а на человека, которому дают возможность не выкручиваться.

Адриан эту возможность оценил.

— Допустим, — сказал он, — вторая половина действительно ушла в ту дверь. У второй половины был неприятный разговор по телефону и пять минут до конца посадки.

— Я так и подумала.

— Тогда вы подумали обо мне лучше, чем я заслуживал.

— Это было нетрудно, — сказала Мира. — Вы тогда поставили планку довольно низко.

Адриан коротко рассмеялся — по-настоящему, одним выдохом, и сам удивился этому звуку. Он давно не смеялся не по работе.

И понял, что только что произошло нечто, чего он за собой не помнил уже несколько лет.

Его раскрутили. Не на признание — на смех. Не нажимая, не ловя в слове, не повышая голоса. Поднимали тему, держали её ровно, как держат стакан, и аккуратно ставили обратно, не пролив.

Он сам так умел. На этом он жил. Когда так умели с ним — это было ново.

— Я Мира, — сказала она негромко, не глядя на него. Так, как называют имя по бытовой надобности.

— Адриан.

— Очень приятно, Адриан.

Они посидели немного молча, оба глядя в окно. За стеклом тянулось серое утреннее море. Где-то по проходу прошёл стюард с подносом — судя по звуку, с чашками.

— Что читаете? — спросил он.

— Историю какого-то судостроительного завода в Северных морях.

— Сами выбрали?

— Нет. Она лежала тут открытая, когда я зашла. — Мира пожала плечами. — Подумала: грех бросать брошенное.

— Это профессиональное?

— Что — профессиональное?

— Не бросать брошенное.

Она взглянула на него с тем неброским интересом, который у людей вроде неё означает не «вы меня впечатлили», а «вы сказали слово, которое попало куда-то близко».

— Профессиональное, — сказала она, помедлив. — Откуда вы знаете?

— Угадал.

— Хороший угадыватель.

— Тренируюсь.

— На ком?

Адриан мельком улыбнулся.

— На себе. По утрам.

Она не уточнила. Кивнула — медленно, не подтверждая и не отрицая, — и опустила взгляд обратно в свою историю судостроительного завода. Не отгораживаясь. Просто давая знать, что разговор может продолжаться, а может и не продолжаться, и оба варианта её устраивают.

Адриан сидел за соседним столиком, под зелёной лампой, и слушал, как «Аделаида» где-то под ними низко и ровно идёт на север. Во внутреннем кармане пиджака лежала тонкая книга в тёмно-синем переплёте.

Он не отдал её.

Он сам не понимал, почему.

Глава 7

К ужину Тео был в форме.

Адриан понял это ещё в коридоре. Голос Тео опередил его самого — он шёл из каюты напротив, и Тео разговаривал не то по телефону, не то с зеркалом, не то просто вслух. На «Аделаиде» способов поговорить было больше, чем собеседников. Дверь открылась, и Тео вышел: светлый пиджак, верхняя пуговица расстёгнута, лицо человека, который хорошо поспал днём и теперь полон планов на вечер.

— Ты бледный, — сказал он Адриану вместо приветствия. — Ты весь день был бледный. Опять не ел?

— Ел.

— Где?

— Внизу. Кофе.

— Кофе — это не «поел». Кофе — это «решил поесть попозже». — Тео пошёл рядом, попадая шагом не сразу, как всегда. — Сегодня ты ешь. Я заказал столик в нормальной зоне. С официантом, с белой скатертью, со всем. Хватит прятаться по буфетам, как будто мы в бегах.

«Мы в бегах», — подумал Адриан, но вслух сказал только:

— Хорошо.

— Что — хорошо?

— Хорошо, поем.

Тео посмотрел на него подозрительно — он не доверял лёгким победам, — но углубляться не стал. До лифта он успел рассказать про дневную партию в карты с двумя пенсионерами из Лизама, в которой проиграл немного денег и, по его словам, выиграл «всё остальное».

* * *

«Зелёный зал» занимал почти всю третью палубу и делился надвое.

Адриан понял устройство сразу, едва они вошли. Большая часть — общий зал: длинные ряды столов, светлые скатерти, гул из голосов, звяканья приборов и музыки, которую играл живой квартет в углу. Играл хорошо и совершенно зря — его никто не слушал. Ближе ко входу, отделённая не стеной, а перепадом в две ступени и низкой стеклянной перегородкой, была вторая зона. Поменьше. Потише. Столики на двоих и четверых, расставленные просторно. Бизнес-зона — так это называл метрдотель, провожая их к месту.

В перегородке был проём. Широкий, без двери, просто разрыв в стекле, через который официанты носили подносы. И стоял он так, что от их столика приходился прямо по линии взгляда: подними глаза от тарелки — и видно кусок общего зала. Три-четыре стола, край сцены с квартетом, спины проходящих людей.

Адриан сел так, чтобы проём был сбоку. Привычка. Лицом к двери садятся те, кто чего-то ждёт, а ждущее лицо читается. Спиной — тоже нельзя. Только бок, всегда бок. Так видно достаточно — и не видно, что смотришь.

— Вино будешь? — спросил Тео, уже открывая карту. — Я буду. У них тут есть одно, с островов, я вчера пробовал в «Полярной», оно…

— Воды.

— Воды, — повторил Тео скорбно, будто Адриан сообщил о тяжёлой болезни. — Ну хоть бокал.

— Воды, Тео.

Тео заказал себе бутылку с островов, Адриану — воду, а обоим — что-то рыбное, не вникая в названия: названия в меню «Аделаиды» были длинные и художественные, а Тео ел не названия. Официант — молодой, с прямой спиной, не Сандро, другой — записал, кивнул и ушёл в проём, в гул.

— Так, — сказал Тео, устроившись. Он всегда говорил «так», когда переходил к главному. — Про Вальмер.

— Не за ужином.

— А когда? У нас два дня. Послезавтра сходим, через сутки у тебя встреча, а мы с тобой ни разу…

— Тео.

Адриан сказал это негромко. Он вообще говорил негромко — голос ниже, чем у Тео, и тише, и этого обычно хватало. Тео замолчал, поднял ладони — сдаюсь, — и налил себе вина.

— Ладно. Не за ужином. — Он отпил. Лицо на секунду стало мечтательным — то ли от вина, то ли от темы, которую пришлось отложить. — Знаешь, что я подумал? Когда всё это кончится. Когда мы своё возьмём. Я куплю в Вальмере виноградник.

— Ты не отличишь виноградник от огорода.

— Найму того, кто отличит. — Тео сказал это без обиды, с готовым ответом, как говорят то, что повторяли много раз. — Я серьёзно. Маленький такой. С домом. Сидишь вечером, перед тобой лоза, солнце садится в эту лозу, и ты никому ничего не должен. Никаких терминалов. Никаких пятниц.

Адриан слушал вполуха. Эту мечту он слышал лет восемь — иногда это был виноградник, иногда бар у воды, иногда лодка — и давно перестал спорить. Тео и сам в неё до конца не верил; она была нужна ему не как план, а как комната, куда заходят, когда снаружи неуютно. У Тео эта комната была с лозой.

Куда заходил Адриан, он предпочитал не уточнять даже у себя.

Официант принёс хлеб. Тео взял сразу два куска.

И в эту минуту в проёме между залами что-то поменялось.

* * *

Адриан заметил это раньше, чем понял, что именно заметил.

В общем зале — как раз там, куда выходил проём, — прошло движение: метрдотель вёл к столу новых гостей. Трое. Адриан скользнул по ним взглядом, как скользят по любому движению в поле зрения, и взгляд должен был пойти дальше — к хлебу, к Тео, к воде.

Не пошёл.

Их рассаживали за стол на четверых, чуть в глубине, но угол был такой, будто его подобрали нарочно. Пожилой мужчина в светлой куртке, которую не снял и в зале, сел первым: лицом к окну, спиной к бизнес-зоне. Женщина в шарфе села рядом, что-то ему говоря, поправляя на столе приборы, которые и так лежали ровно. И третья.

Серая кофта. Та самая, домашняя, не на корабль. Под кофтой — льняное платье. Светлые волосы, забранные сегодня иначе, чем утром, не так гладко.

Мира.

Адриан опустил взгляд в тарелку, в которой ещё ничего не было, кроме хлебной крошки.

Это была не неожиданность. Он напомнил себе — спокойно, как напоминают расписание, — что неожиданностью это быть не может: четыреста пассажиров, два ресторана, четыре дня. Они уже виделись утром. Увидятся ещё. Корабль маленький, время на нём долгое.

Он не удивлялся. Он просто отметил, что сегодня сел правильно. Бок, а не напротив: чтобы посмотреть туда, надо повернуть голову, — а голову он поворачивать не стал. Он видел их краем зрения, размыто, и этого хватало. Хватало, чтобы знать, что они здесь, и не выдать, что смотришь.

— …и вот тогда, — говорил Тео, — я ему и сказал: дружище, в карты не играют лицом. В карты играют руками. А он лицом играл весь вечер. Весь. Я как в кино смотрел.

— М-м.

— Ты меня не слушаешь.

— Слушаю. Лицом и руками.

Тео посмотрел на него — потом, проследив за тем, куда Адриан старательно не смотрел, повернулся к проёму всем корпусом.

Этого Адриан не любил больше всего. Тео не умел смотреть незаметно. Его взгляд будто имел вес, и этот вес надо было донести до цели и там опустить.

— О, — сказал Тео.

— Ешь.

— Нет, ты погоди. — Тео не отводил глаз. — Вон та, в серой кофте. С родителями, видишь? Это же её я… — Он пощёлкал пальцами. — Нет. Не её. Но похожа. Симпатичная.

— Тео.

— Что «Тео»? Я просто смотрю. На корабле смотреть можно, за это денег не берут. — Он отвернулся ненадолго, для приличия, и тут же повернулся обратно. — Слушай, а родители — это хорошо или плохо? Никогда не мог решить. С одной стороны, сложно. С другой — если девушка едет с родителями, значит, нормальная. Ненормальные с родителями не ездят.

— Ты едешь со мной.

— Ты мне не родитель, — сказал Тео с достоинством. — Ты мне обуза.

Он засмеялся собственной шутке — громко, в голос, так что за соседним столиком немолодая пара обернулась. Адриан коротко улыбнулся — ровно настолько, чтобы пара поняла: всё в порядке, мы тоже люди, — и она отвернулась обратно.

Принесли рыбу. Адриан был ей рад: пока на столе еда, у Тео заняты руки и хотя бы иногда — рот.

Минут десять всё было спокойно.

* * *

Спокойствие кончилось вместе с первой бутылкой.

Тео допил её незаметно для себя, как допивают вино, которое нравится, и к концу стал заметно ярче. Не пьянее — пьянел он медленно, — а ярче. Громче. Шире в жестах. Рассказал ещё одну историю, вспомнил, что не доел, снова отложил вилку, потому что история требовала обеих рук.

А потом посмотрел в проём — дольше, чем раньше, — и Адриан понял, что сейчас будет.

— Я отойду, — сказал Тео.

— Куда.

— По кораблю. Ноги размять. — Он уже вставал, заправляя пиджак, проводя ладонью по волосам — короткий смотр перед выходом, который проделывал всегда и думал, что незаметно. — Тут душно.

— Тут не душно.

— Душно, Адриан. Тебе всё «не душно». Ты бы и в трюме сказал «не душно».

Он пошёл. Не прямо к проёму — это было бы слишком даже для Тео. Он двинулся вдоль края бизнес-зоны, как человек, разминающий ноги, спустился по двум ступеням в общий зал, прошёл мимо квартета, остановился послушать — постоял ровно столько, чтобы оказаться поблизости от стола Лансенов как бы по пути, — и вот он уже стоял там.

Адриан смотрел.

Теперь — открыто: Тео ушёл, напротив никого, и можно было повернуть голову к проёму, как поворачивают её, слушая музыку. Звука почти не доносилось — гул, расстояние, квартет. Сцена шла как немое кино в раме проёма, и Адриан читал её без слов, по тому, что умел читать лучше слов.

Тео стоял у стола вполоборота, развернувшись корпусом к Мире и слегка — спиной к её отцу. Ошибка. Адриан отметил её сразу: нельзя поворачиваться спиной к мужчине за столом, к которому ты подошёл. Но рядом с женщиной Тео переставал замечать остальных. Он улыбался — улыбку было видно даже отсюда, широкую и рабочую, но не фальшивую: у Тео рабочее всегда было ещё и искренним. Он что-то говорил, показывая рукой то ли на квартет, то ли на зал, то ли на весь корабль сразу. Жест был щедрый. Жест предлагал.