Чудес не бывает. Книга I
- -
- 100%
- +
© Ярослав Александрович Колесников, 2024
ISBN 978-5-0053-7060-0 (т. 1)
ISBN 978-5-0053-7061-7
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Пролог
Записки безликого
Пожалуй, стоит начать с простого знакомства. Я не особо примечателен и вхожу в контингент серой массы общества. Я – Костров Максим Викторович, 28 лет от роду. В принципе, на этом можно было бы и остановиться, однако, по традиции жанров так не пойдет. Да и рассказывать особо о себе не люблю, не люблю своей историей вызывать переживания у других людей. А может, просто нечего рассказывать.
Я родился в северной серой столице – в Петербурге. Холодный ветер, влажный воздух. Рай туберкулёзника, в общем. В неполной семье, поскольку отец в моём детстве сохранился лишь как объект, удаляющийся с чемоданом за дверь, мать, выкармливающая нас с братом одна, дед, что скончается спустя 2 года после ухода отца, и всё, никого больше. Начало не радужное, соглашусь. Но права выбирать свою судьбу нам ещё никто и никогда не давал.
Юность пролетела слишком спешно. Усердия ради школьной золотой медали, сон над теоретическими учебниками ради красного диплома. На то время моими грёзами было лишь обеспечение семьи. Мать старалась не попадать под сокращение, брат, желая лёгких денег, отправился по контракту в горячую точку. Более-менее, но плывём.
Закончив учебу, я устремился во взрослую жизнь. Ныне я жил лишь рабочей рутиной, всё время пытаясь занять должное рабочее место. Жаль, что тогда моя глупая детская наивность слепила меня, и, невзирая на всевозможные прогнозы, я наобум рвался к своей цели. А потом… Потом Икар упал.
Прошло два года. Банкротство, сокращение, все сказывалось. Премиальные, что, по большому счёту, являлись искренними поощрениями за усердный труд в распадающейся компании. Первый порог – банкротство компании. Второй – сокращение всех сотрудников. Третий – возраст матери, что сказался на сердце. В нашей стране ныне всё так устроено, что если ты не горбатишься полсуток до седой и глубокой старости, то ты никому не нужен, ведь обеспечить себя не можешь. Становишься никем, частью оплота обездоленных и обезнадёженных.
Смрад… Дорогостоящая операция на сердце матери требовала таких сумм, о которых я мог лишь мечтать, будучи в роли директора компании. А теперь? А что теперь? Теперь я бродяга шарашкиных контор, выходец окраин Петербурга, старающийся держаться на плаву. Да и брат запропастился, чёрт бы его побрал.
Он, конечно, ни в чём не виноват. Да вот только в одного выходит тяжко. Ранее он обещал скидывать часть денег с контракта на обеспечении матери, но, спустя время, связь оборвалась. В динамике гудки, автоответчик, тишина и назойливый шум помех.
В окно стучался ветер. Он хотел что-то сказать. Он хотел, чтобы я сделал хоть что-то, чтобы хоть как-то вывернуть из всей этой жизненной колеи. Я отдал столько лет учёбе, чтобы в конце концов остаться на обочине, покрываться пылью и быть лишь второсортным кадром из рода «обвалившихся контор».
Летний Петербург отзывался промозглостью. Он начался с дождя, а закончился – больным сердцем матери. А я – узник четырёх стен, думающий, то ли это я дурак, то ли мир этот… дурацкий. Безусловно, тебе предложат вакансию, беспринципно ты её примешь, беспросветно угаснешь, понимая, что этого оклада никак не хватит на лечение в Германии.
Век прогресса, технической сингулярности и стран будущего? Будущего свободного от капитализма или будущего свободного от нас? Разумеется, моя скрипящая предвзятость и злоба на мир никак не решали проблем насущных. Поэтому две недели беготни по медицинским центрам, охапка бумаг разноцветных печатей и серый мир во взгляде моём.
Я сижу рядом с её койкой, держу её слабую ладонь в своих руках, а она смотрит на меня, скрывая всю свою обиду на мир.
– Я уезжаю, мама, – полушёпотом проговорил я.
– Я уезжаю, но скоро вернусь. Врачи говорят, что после стабилизации твоего состояния, тебе лучше не нервничать, отдыхать больше… сил набираться, – продолжаю я.
Она согласно кивает, едва заметно улыбается, слегка поднимая уголки губ, как умеют только те люди, которым очень страшно.
– Куда ты, Максимушка? – спросила она меня.
– Да-а… На вахту. Вот заработаю денег, мы твоё сердце вмиг выправим, ты ещё плясать пуще, чем раньше будешь, – говорю я, стискивая скулы от обиды.
Зубы скрипят, а в глазах жгучая пучина отчаяния. Я давлю её в себе, сжимаю горло, ведь знаю одно – сейчас, как никогда ранее, мне нужно оставаться собранным, сильным. Так… надо.
– Врачи ещё понаблюдают с недельку, а там и домой вернёшься, дома же всё лучше, правда? Рита Сергеевна тебя встретит, вместе домой поедете, – говорю я.
Она улыбнулась, подняла свою ладонь из-под моей, погладила тыльную сторону моей кисти и одобрительно кивнула.
– Езжай, Максимушка, езжай, – сказала она.
21.07.2018
Хмурый и толстолобый дядька с тремя звёздочками на погонах недоумевающе смотрит на меня, протирая салфеткой очки. Он столкнулся с диссонансом, с неизвестным дурачьём, готовому пустить под откос все свои жизненные достижения.
– Ну-с… Костров, чего вы сюда пришли? – с сиплыми нотами выдаёт его голос.
– Мне… Нужна работа, – прямолинейно отвечаю ему я.
Он усмехается, напяливает очки на переносицу, отчего его глаза обретают больший размер, контраст, а его тяжелый взгляд целит мне точно в душу.
– Ну так иди работай. Нет, ну скажи мне. Красный диплом. Он по что тебе? – продолжил он.
– Товарищ Полковник, мои слова – лишь гул в ваших ушах. Мне нужна работа, – сухо выдавил я, безустанно смотря в одну точку.
Он лишь усмехнулся. Вновь пробежал глазами по личному делу и, помаячив головой по сторонам, глубоко вздохнул.
– Значит, здоров как бык, военная подготовка есть, кипа врачебных выписок тоже вся в идеальном порядке… Чёрт бы тебя побрал, – ответил он.
Наверное, он умело выдерживал тишину, выжидал моего отказа, мол, дурак, что-то я задумался, перешёл черту. Но моё молчание послужило ему окончательным ответом.
– Хотя бы изъяснись, по что оно тебе надо? – не поднимая взгляд от дела, проговорил он.
– Деньги… На лечение… – нежеланно выдавило горло.
Его взгляд мелькнул на меня, усмешка пропала с лица, а очки опустились ниже на переносицу.
– Так вот, значит, что… – хрипло ответил он.
Он аккуратно перебрал мои бумаги, сложил их в стопку и отодвинул к краю стола, на котором в хаотичном порядке лежали иные документы.
– У тебя три дня. Собирай манатки, морально-волевые, да и дуй сюда, – наконец, сказал он.
– Так точно, – кратко ответил я, а он привычно усмехнулся.
Глава I
Отголоски прошлого
28.10.2018.
Чуть более трёх месяцев я нахожусь здесь – в атмосфере разрухи, пыли, свистящих пуль, пролетающих мимо тебя, посреди неразорвавшихся снарядов. Страх… Был ли он этот страх? Скорее, не тяжелее пули, не дольше срока жарких дней Петербурга.
Человек – скотинка адаптирующаяся, поэтому, поместив его в условия и среду, что ему никак не знакомы, те же пугающие взрывы станут ничем иным как обыденность. Пожалуй, я просто знал, на что я шёл и ради чего. Изначально. Поэтому и пробитая насквозь вместе со шлемом голова сержанта меня ни сколь не напугала. Лишь его выпученный мёртвый взгляд как-то чужеродно осел в памяти.
В руках едва запылившийся АК-12 в калибре 5.45. Каждый раз, заряжая новый магазин, я разглядывал патроны, кончик пули. Жизнь… Она столь бесценна, трепетна и дорога. Что стоит её отнять, что посмеет? А тут небольшой кусочек металла весом в несколько грамм может выбить её из твоей головы. Насовсем и навсегда.
Тогда перестанет иметь значение всё. Чувства, эмоции, ощущения тепла на кончиках пальцев, перестаёт иметь значение институтская программа, которой ты зачитывался взахлёб. Перестаёт иметь значение память. Всё становится грубым и неотёсанным пассивом знаний, что отныне навеки похоронен на задворках сознания, если же оно имеет право на существование после смерти…
Ты забываешь о правилах написания алгоритмов в различных языках программирования, забываешь о тех временах, когда сердце обливалось кипятком от первой влюблённости, забываешь всё, что делало тебя человеком. Ты подвержен инстинктам, действуешь, следуя им, отчеканивая вылетевшие гильзы под берцами.
У тебя остаётся лишь автомат, умение стрелять на шорох, умение тактично высчитать действия сил противника. Остальное? На остальное нет времени. Ты здесь и у тебя лишь одна цель. Убивать, чтобы не убили тебя. Убивать, чтобы не убили твоих. Иначе не бывает, так ведь?
Покорение над ситуацией рано взяло верх. Я слишком быстро привык к растекающейся чёрной липкой крови на земле, приторному запаху пороха и пыли в ушах. Поэтому на каждой миссии пуля со скоростью 880 метров в секунду била точно в цель, поэтому, когда рядом бьют миномёты, уже не пригибаешься, стараясь укрыться от несущейся на тебя смерти в обличии сотни осколков, потому что всё равно, потому что смысла нет. Рано или поздно, смерть тебя достанет, как бы старательно и далеко ты не убегал.
Собственно, поэтому и обычные незнакомцы, встретившиеся впервые у здания военной комендатуры, станут боевыми товарищами, быть может, даже самыми близкими друзьями. Ты откипаешь от обыденной жизни, прикипая к запаху пороха, саже на лице, металлической смерти в руках, магазинам в разгрузке и собственному шлему. Теперь это твоя реальность. Теперь это ты.
09.04.2019.
Наконец, спустя девять месяцев контрактной службы, наша миссия окончена. Миротворческие действия завершены, ликвидация опорных пунктов противоборствующих сил тоже. Значит, пора отправляться домой, туда, где нет привычного лязга гильз и мин под ногами.
В середине дня пригнали транспорт для военнослужащих, загрузчики продовольствия для оставленных после миссии припасов. Казалось, всё закончилось, подводим черту и жирно-жирно красными чернилами выводим «конец». Однако, ничто бесследно не проходит. Словно издавна известная поговорка «Ни себе, ни нам». Любая ситуация обязана что-то подарить напоследок, чтобы отзываться звоночком всю оставшуюся жизнь, заставлять подрагивать, судорожно оборачиваться по сторонам. Небо, будто бы предвещая беду, нагоняло тучи.
Трёхкратное «Ура!» стихло, закружило меж хвойными деревьями, лишь разнеслось эхом вдоль лесополосы, по которой двигалась наша техника. Бойцы фотографировались на память, мои же боевые друзья ничем не отличались. Конечно же, всё хорошо. Хорошо всё, что хорошо кончается.
– Максон, ну чего ты такой понурый сидишь? – крикнул один из них.
– Да ладно, ну в самом деле! Да свидимся ещё сто раз на гражданке-то. Что грустью заплы… – не успели слова другого проскочить к моим ушам, как резкий грохот опустился на землю, обволок весь ушной канал.
Облако пыли, звон в ушах противно скребёт мозг. Картина памяти словно смазана и размыта огнём и дымом, что окружали меня. Жар, пепел и смрадный запах горючего. Писк в ушах, вызванный оглушением, давал возможность услышать ток собственной крови, что словно леденела в жилах, выставляя напоказ голубые вздутые вены.
Артобстрел. Снаряды, способные стереть всех нас, как игрушечные модельки, расплавить, как оловянных солдатиков, оставленных у печи. Кровь на руках, умирающие сослуживцы, стресс, тревога и щенячья паника. Покров пепла, как снег в сказке, предвещал конец…
Посттравматическое стрессовое расстройство – сюрприз, дарованный войной. Бывалые ветераны кличут его просто вьетнамской, афганской, чеченской болячкой. Этот синдром впервые описал английский хирург Эркинс в 1867 году. Ранее мне довелось видеть документальный фильм о новобранцах или же в простонародье – пушечном мясе.
Молодых парней отправляли в Афганистан. Из мира жизни в мир убийств, хладнокровия и насилия. Теряя близких, люди не выдерживали, выдавая некий систематический сбой, как компьютерная программа, которая замыкается, выявляя новый ряд проблем. Глохнет на ходу, застывает во времени, теряет любую связь воздействия.
Амнезия, расщепление личности, неосознанное воспроизведение предшествующих ПТСР воспоминаний – это лишь малая часть, вишенка на торте. Из живого человека индивид превращается в серую биомассу, обшитую бородой, как колючей проволокой, и стеклом во взгляде. Конечно, есть несломленные. Те, кто повидал вещи и похуже. А может, просто смирились, снуя с войны на войну, чтобы там – дома – не сойти с ума от картин памяти. Но реальность у всех своя, у каждого свои нормы состояния рассудка.
…Взгляд на две тысячи ярдов. Глаза нервно метались по сторонам, стараясь зацепиться взглядом хоть за что-то уцелевшее. Пыльное облако опускалось, развеивалось от прохладного ветра, ласкающего щёки. Не о такой жизни я мечтал, не такой конец хотел встретить. Реки крови, стекающие с дорожной колеи в кювет, искорёженная техника, словно выметенная чьей-то рукой, разбросана в хаотичных движениях, изувеченные тела.
Смотришь и не понимаешь, мёртвый или живой зовёт тебя на помощь… Каждый из них пребывал в агонии. Их крики заполонили тишину в ушах, их лица впечатывались, формировались в чёрную желчь, что хотела заползти поглубже в память. Ослепшие и шокированные бездумно шагали вперёд, стараясь нащупать руками хоть что-то. Им было всё равно на режущую осколками смерть, они уже не боялись. Лишь я, как последний дурак, метался среди оставшихся живых. Жгут, перевязка. Жгут, адреналин. Жгут, смерть…
– Я пытался… Правда, пытался… – повторял я самому себе над каждым скончавшимся, кому пытался оказать хоть какую-то помощь.
Последующие события прошли в тумане. Взгляд на руки – кровь, взгляд по сторонам – подоспевшая союзная техника, взгляд на небо – смерть, взгляд вокруг – а я уже выдворен из пассажирского автобуса у здания комендатуры. Над головой мокрый свинец, под ногами пустота.
Родная промозглость норовила пробиться в тело, родная сырость старалась забраться в лёгкие, да вот только на нёбе и пазухах всё ещё ощущается аромат железа.
29.05.2019.
Неделю назад я вернулся домой. Из одного ужаса в другой. Получив надежду на лечение матери за деньги, что мне выплатили за службу по контракту, я надеялся, что те картины памяти, тот ужас, заполоняющий мою голову всё последнее время, был не зря, и я смогу спасти хоть кого-то. Говорят, после чёрной полосы всегда наступает белая – это незыблемое правило мироздания, которое всегда работает. Работает ведь, а?
Все грёзы рассеялись, когда выяснилось, что мать скончалась за три недели до моего прибытия на Родину. Я стоял в парадной пред соседкой, жадно глотая воздух, жадно веря, что всё это сон. Её слова утратили звук, а мир – тонущий корабль – качался из стороны в сторону.
Отец, ушедший в детстве и растворившийся за входной дверью, как облако. Брат, бесследно пропавший на войне, умершая от болезни мать и я, разбившийся, разлетевшийся на осколки. Словно порванный мешок стекловолокна. Старавшийся быть нужным, полезным. Забиваясь в углы сомнений, тревоги.
Все надежды, грёзы, что когда-то жили во мне, моментально угасли. «Зачем… зачем всё это… было нужно?» – нервно бормотал я, смотря в серый потолок. Всё, что я делал, оказалось напрасно. Потери, утраты, похороненные под слоями пыли и груды металла цели… Эти мысли всё больше и больше зажимали меня в клещи, давили, стараясь вычерпать всё содержимое моей черепной коробки столовой ложкой.
В телефонной книге, что давно пылилась на тумбе у зеркала, сохранились контакты матери. Я провёл грубыми пальцами по гладкой обложке и открыл книгу. В глаза сразу же бросился контакт близкой подруги моей матери. Я набрал номер телефона и начал звонок.
– Алло… – устало сказал я, ожидая ответа.
– Да-да? Слушаю, – ответил женский голос.
– Рита Сергеевна, это я, Макс Костров, – прокашлявшись, ответил я.
– Ой, Максимушка, как ты там? – нервно спросила женщина.
Испещрённое шрамами отражение в зеркале лишь гулко вздохнуло, пропало в отражении собственных глаз.
– Алло? – вновь спросила женщина.
– Да… Я в порядке… Вы могли бы сказать, где похоронена моя мать? – спросил я.
Женщина вздохнула, шмыгнула носом и ответила.
– Шуваловское кладбище, четвёртый сектор, пятый ряд, – ответила женщина.
– Благодарю, – кратко ответил я.
– Максим, главное – держи себя в руках, мы рядом… – ответила женщина.
Я завершил звонок и истерически рассмеялся, вдарив по тумбе, что есть сил. Мы… Рядом… Я устало и наигранно улыбнулся. Только вот… Кто эти «Мы»? Где же эти самые «мы»? Да вот, никого не осталось.
Тикающие часы неторопливо щёлкали под натугой пружины. 15:27. Одевшись, я выдвинулся прочь от тишины стен, среди которых ныне правила лишь пустота. Мир за окном чужеродно плескался за окном. Там были и люди, вечно торопящиеся по своим делам, разноцветные машинки, у каждой из которых есть свой пункт назначения.
38 минут в пути. Я на месте. Предо мной предстала кладбищенская арка. Я окинул её глазами, скользнул глазом по мрачно-свинцовому небу. Ноги неторопливо повели меня к пятому ряду четвёртого сектора. Я проходил мимо могил, выискивая нужную мне, шёл к человеку, к которому совсем самую малость не успел, опоздал…
«Кострова Мария Алексеевна. 25.04.1963 – 08.05.2019» – гласило надгробие, я открыл створку оградки и прошёл к могиле, качнул лавку, убедившись в том, что она выдержит мой вес, и присел. В голове невольно начали проигрываться воспоминания с детства.
Истерия, утрата. Чёрт бы их побрал.
Мне десять лет, а мать обеспокоенно отчитывает за глубокую ссадину, заработанную во дворе. Её яркие глаза смотрят, смотрят… Голова качается по сторонам в недовольстве. Выпускной. А мать с распростёртыми объятьями лепетала на кухне, организовывая праздничный ужин. Выпуск с университета… Твоя боль стала моей.
– Почему же всё так… – пробормотал я, закрывая рот ладонью.
Дым сигареты бил в глаза, раздирал дёсны в полости рта, неприятно царапал горло. Я устало закинул голову к небу и повторил вопрос.
– Почему же всё так?
Я вернулся домой лишь под начало вечера. Очередные попытки дозвониться брату стали ничем иным как рутина. Каждый раз пара коротких гудков, каждый раз тишина и треск помех. «Рискни, сыграй в рулетку, весь мир твой» – гласила какая-то надоедливая фраза в каком-то заезженном боевике прошлого столетия…
И вновь покрывающийся сажей потолок, и вновь звенящая тишина в ушах, и вновь желтоватое такси, узкие дороги города мостов и вечной осени. Меня встретило старое трёхэтажное здание, штукатурка которого начинала помаленьку осыпаться наземь. Я окинул здание взглядом, ничем непримечательное, никак не изменившееся за те несколько недель, что я проторчал дома. В коридоре находилась небольшая стойка, что-то вроде регистратуры, за которой сидел очередной офицер в фуражке. Я подошёл к нему, простучав пальцами дробь по стеклу.
– Здравствуйте, недавно я вернулся со службы, офицер Костров, четвёртая дивизия. Я хотел бы узнать о тех, кто ещё задерживается с возвращением, – сказал я, глядя на него.
Он поднял на меня взор, спрятанный под густыми бровями, и покачал головой.
– Здравствуйте, боюсь, что мы не можем разглашать подобную информацию, даже учитывая то, что вы являетесь ветераном боевых действий, – ответил он, вновь уткнувшись в какие-то бумаги.
– Кхм. Но хотя бы об одном человеке… Костров Артём Викторович, мой брат. Пожалуйся… – вновь сказал я, прочищая горло от сипа.
– Тс… Дивизия? – спросил он, не отводя взгляда от бумаг.
Я вспомнил звонок брата после его прибытия на службу.
– Третья дивизия, 2018 год, – ответил я.
Он отошёл от стойки, зашёл в какой-то кабинет. Прошло около пяти минут, после чего он вышел из кабинета, вернувшись на своё прежнее место.
– Так-так… К, Костров… Костров Артём Викторович. Пропал без вести, – сказал он, взглянув на меня.
Отстегните ремни, в салоне разгерметизация, если вы хотите унестись прочь – улыбайтесь! Тело окоченело, мир начал блекнуть и наклоняться набок. Я припал к стене, находя в ней опору. Прохлада штукатурки нежно прильнула к моей спине и никак не хотела отпускать.
– Ч… Что… – не договорил я, как офицер продолжил.
– В декабре 2018 года, соответствуя рапорту, его отряд не вернулся с миссии, – проговорил он, не отвлекаясь от своих бумаг.
Я схватился за голову, поблагодарил офицера и рванул прочь. Пропал без вести… Пропал без вести… Глубина, глубина… Почему же всё так?
Голову заполонили мысли, норовившие прижать меня ближе к земле, они роем проносились по каждому нейрону и отчётливым звоном пробирали до дрожи. В память въелись слова подруги матери: «Мы рядом.». Кто эти мы, если никого не осталось… Никому и подавно не сдался пережиток серого прошлого. Хотелось тишины и уединения, тёмная пелена в глазах, напоминающая помехи ретро-телевизора, трещащая у уголков взгляда, не покидала меня. Дыра в груди затягивалась чёрной желчью, желая вытравить все остатки живого.
Где-то глубоко в груди что-то скрипуче режет, жжёт с такой силой, что сосуды глаз лопаются, покрывают белок красной расплывчатой сеточкой.
Человеческое сознание – удивительная вещь, которую в точности не могут описать даже величайшие психологи. Это словно универсальная программа, код, который пишет сам человек, набор уникальных символов, не встречающихся нигде более. Оно устроено так, что все наши переживания рано или поздно оборачиваются против нас самих же. Так случилось и со мной, как бы рьяно я не оправдывался изначально, убежав из ада, ты никак не прогонишь ад из себя.
Вина, что ранее не отговорил брата от службы, не спас тех, кого мог, за смерть матери, которую я оставил одну, в надежде заработать ей на лечение. Наверняка бы нашлись те, кто успокаивал бы меня и говорил, что мои цели были благородны, что я всегда пытался помочь и быть полезным. Да вот только… Истёк срок годности, видать, чтоб быть полезным.
Конечно, горевать о прошлом глупо и бессмысленно, ведь оно на то и прошлое, изменить его никак не получится. Однако, в тот момент моё сознание дало окончательный сбой, вызвав у меня новую волну бесконечной меланхолии. Углубляющаяся депрессия, что будто бы заставляла мои мысли, воспоминания тлеть изнутри, изнуряющая тоска и безнадёжное существование, желающие рассадить до костей мои кулаки.
Дни проходили столь спешно мимо меня, что казалось, мой дом полностью абстрагировался от внешнего мира. Он застыл во времени, остановился в пространстве. В стакане плещется сорокаградусный океан, он скользит по полости рта, мчится внутрь, чтобы хоть как-то облегчить страдания.
Жизнь человека в его руках, но иногда кто-то должен помочь другому и протянуть ему руку помощи. У меня же… никого не осталось… Хотелось, чтобы всё это был просто длинный страшный сон… хотелось бы… Конечно, можно было бы попытаться наладить свою жизнь, вставляя каждую деталь конструктора на свои места, но ничего не получится собрать, если сам конструктор сломан, а его детали навеки утеряны. А верить в то, что получится что-то склеить – напрасно, впустую. Существует не так много вещей, заслуживающих веры.
11.07.2019.
Становилось только хуже, дни сливались в один, окружение, краски жизни словно выцвели, оставив лишь черно-белые стандарты. Волшебство уходит… Выветривается, тает за закрытыми веками, попутно смывая все яркие краски, что ранее полыхали в глазах. ПТСР осложнялось угрызением совести, пропадали отрезки памяти, а порой я и вообще мог бездумно залипать в потолок чуть ли не часами, опрокинув в себя порядочную дозу бурбона.
С момента возвращения прошло полтора месяца. Жалования с контракта хватало, чтобы обеспечить мне жизнь некоторое время без работы. Я выходил из дома лишь за продуктами-полуфабрикатами и сигаретами. Других резонов вылезать из берлоги не было, а может, просто и не хотелось.
Шли дни, недели. Как бы я ни пытался успокоить себя, встать на новую тропу никак не получалось. Словно паранойя изгрызает сознание, оставив в рассудке лишь непроглядное бельмо. Потеряны не мать, отец, брат. Они просто ушли, растворились за пеленой жизни. Потерянным здесь был только я. Горевать о прошлом – смысла нет, оно потеряно, утрачено, забыто. Я уже говорил? Впереди будущее. Серое, холодное, но будущее.
Так что изо дня в день на тарелке быстро приготовленные продукты, нуждающиеся лишь в разморозке. А я каждый раз ехидно смеюсь, задаю себе лишь один риторический вопрос: «Кто из нас тут ещё полуфабрикат?»
Я вышел на балкон и закурил, прохлада после дождя, лёгкий, словно убаюкивающий ветерок. Небо сегодня какое чистое, равнодушное, словно так и показывает, какое я ничтожество по сравнению со всей Вселенной. Под балконом пятого этажа проносились машины, где-то слышались возгласы шатающейся молодёжи.