- -
- 100%
- +
Рептилии, насколько известно, не имеют сознания, чувственных переживаний. Мы уже прониклись тем, что когда-то эти существа были чудом устройства мозга и в частности системы внимания. У рептилии 2 тумблера, мы их обозначили интерес, жажда – страх. Информация поступает, собирается в нечто похожее на таламус, обрабатывается и выносится вердикт к действию. Что бы не сделала рептилия – разумным в широком смысле это не назвать, это просто реакция на внешний мир.
Через 300 миллионов лет к приставке «рефлекторно-» от рептилий добавилось нечто новое от млекопитающих, а именно «-инстинктивная» система внимания. Этот апдейт появился не сам по себе, когда преимущество есть у всех – его нет ни у кого, новая настройка мозга – это мера приспособления.
Рефлекторно-инстинктивная система внимания интересна тем, что в голове уже появился интеллектуальный объект, животные уже стали думать сложно о вещах. Себя они не воспринимают, они делают из себя центр мира. Поясним…
Не воспринимая себя от слова совсем млекопитающее фокусируется на объекте с целью утолить свой интерес, жажду. Вся фокусировка, создание модели объекта имеет незамысловатую цель – утоление инстинкта. Вокруг существа крутится солнце, вся галактика существует только ради него, ему лишь нужно найти инструмент, чтоб завладеть чем-либо. Я возможно «перебарщиваю», конечно же млекопитающее не мыслит сложными категориями. Если рептилия нам дала систему внимания, определила фокус, то млекопитающее направило его в сторону утоления своей жажды.
Савельев, повторюсь, назвал эту жажду односложно – «Хочу», а лимбику назвал «Капризным ребёнком». Эти метафоры понятны только тогда, когда мы знаем механизм.
«А что сказать про инстинкты? Их же вон сколько видов!» – справедливо можете заметить вы.
Сказать, что всем движет секс – возникнут вопросы, передача гена – вы не поверите, власть – возникнет противоречие, любопытство – запутает вовсе. Инстинкты лимбической системы разделили от непонимания первопричины, теперь эта идея уже засела у вас в голове.
Желание – это эволюционное средство заставить существо регулярно достигать определённой цели. Инстинкты у нас появились как результат эволюционного соперничества. Уже от рептилий у нас был инстинкт размножения, любопытства, у млекопитающего он просто гипертрофирован.
Мы еще поговорим о желаниях более научно, про мезолимбический путь, про полосатое тело может быть скажем, про дофамин и другие гормоны. Нам нужно идти от простого к сложному, другой путь не даст понимания. Если мы сейчас будем говорить о привычках, что этот слой сделал их возможными, что существуют механизмы, то мы уйдём от темы.
Лимбика – это Хочу в эту же секунду!
Млекопитающее не обладает навыком планирования.
Всё должно крутиться вокруг существа, эгоцентризм в действии.
Это вам подарок от эволюции, мы от него не избавимся.
Какое слово в детстве вы слышали чаще других?
Не «Надо» ли это?
У каждого из нас жёсткие рамки, которым мы должны следовать. Это нас не удивляет. На фоне этого всю историю человечества появляются «дети цветов»69, маргиналы, анархисты, другие представители контркультур. Складывается ощущение, что каждого из нас культура ставит перед фактом, что мы не можем найти себя, что мы идём вразрез со своими истинными желаниями.
Что за истинные желания? Никто не видел их?
Мы – социальные животные. Мы создали культуру и культура нами управляет? Вполне возможно. Но не в нашей природе этого желать? Мы не создаём вымышленную модель, идеального человека, мы смотрим на вполне реальных представителей нашего рода.
Мы любим абстрагироваться от фактов, а ведь мы сами создали культуру. Я не про то «мракобесие», которое иногда проявляется в XXI веке. Гипотезы о том, что прилетели пришельцы и создали нашу цивилизацию сумасбродны, это можно лишь посмотреть на экране кинотеатра, вроде фильма «Вечные» от Мarvel. Наши предки сами стали объединяться в группы, деревни и города не только по потребности в защите, но и по потребности в утолении инстинкта. Также и мозг менялся, мы говорили о том, что отделы связанные с социализацией увеличились. Наши предки уже были довольно социально адаптивными, мы этот «инстинкт» преувеличили стократно. Социализация – это не просто модное слово, это инстинкт, мы жаждем быть в группе, мы негативно воспринимаем отторжение, большинство наших мыслей связаны с социумом. Мы взяли оливковую ветвь эволюции только благодаря этому инстинкту, мы не лучшие изобретатели, мы не обладаем смертоносным оружием, мы находим решение только в кооперации.
Надо – это именно инстинкт, а не моральное обязательство.
Ничего высоконравственного в инстинктах нет и искать не стоит.
Наши желания родом из тяжёлых времён, мы – наследники лучших. Мало сказать, что мы хотим влиться в социум и понимать свою роль. В каждом человеке есть нечто, что Ницше назвал «Воля к власти». Модно критиковать Ницше, Пинкер в своей книге высказался: «Не путайте пессимизм с глубокомыслием: проблемы неизбежны, но они разрешимы, и видеть в любом откате симптом социального недуга – дешевая уловка с целью набрать авторитета. И наконец, к черту Ницше!», критикуя одну из главных идей мыслителя. Не принимают же идею «Воли к власти» по нескольким причинам: Во-первых, это вредная личностная установка, которая может лишь усилить худшие качества в человеке; Во-вторых, обычное невежество и леность в сопоставлении фактов.
Неравное противостояние…
Хочу Х Надо.
1. Лимбика воспринимает всё, как ресурс к утолению инстинкта. Желания млекопитающего внутри нас эгоцентричны, у человека же они зачастую проявляются в потребности к восхищению. Не понятно? Мы не хотим много половых партнёров – мы хотим, чтобы об этом узнали. Мы не хотим машину в 20 раз дороже вашей – мы хотим, чтобы вас обсуждали. Мы не хотим 5 раз в неделю тренироваться – мы хотим, чтоб вам оборачивались вслед. Все желания лимбической системы с формальной логикой не дружат, а зачастую и противоречат друг другу.
2. К счастью, мы не млекопитающие. Хотя, смотря на некоторых людей, в этом можно и усомниться. Примат внутри нас желает примкнуть к группе, выполнять роль и при любой возможности занять место повыше. Мы сейчас не говорим о психологических ограничениях отдельных людей и не рассуждаем в разряде примеров, нами всеми движет «Воля к власти». Не всегда этот инстинкт легко заметить, мы его скрываем тщательней других.
3. А вот что не найдёшь – это совершенно новый инстинкт неокортекса. Совершенный аутсайдер, вещь которая непонятна никому и вы из-за неё взяли эту книгу. В поведении человека не всегда читаются инстинкты, ведь два предыдущих пункта не объясняют всего многообразия мыслей внутри вашей головы. Об этом любят говорить, как о высших функциях, Павлов ради объяснения этого выделил среди людей «Мыслителей». Не случайно же мы разобрали теорию МЕМов и то, что наш мозг высвободил потенциал, что в нашей голове поселились идеи. Мы можем получать удовольствие от абстрактных идей, от изучения чего-либо, это в новинку для биологического вида. А как это называется, когда ты получаешь удовольствие, когда подкрепляется поведение? Если мы будем говорить о конкретике – это привычка или если обобщая – это инстинкт.
Наш аутсайдер, чёрная лошадка не является чем-то возвышенным априори. Любой мотив человека должен хоть минимально подкрепляться гормонально, не говоря уже о том, что гормоны – это лучший нейромедиатор, который помогает образовывать и укреплять синаптические связи. То, что мы там себе придумываем, всегда имеет инстинктивный посыл от Хочу или Надо.
Сейчас человек реже поддаётся чисто инстинктивному влиянию, такому как чрезмерное потребление пищи, как быстрый секс, как ловить восхищённый взгляд, как доминирование только ради статуса. Мы уже давно научились сопоставлять факты, строить модели, планировать свои действия.
Вы строите в голове некоторую модель и предполагаете, что через час, день, год, 20 лет она принесёт свои дивиденды. Это называют – отсроченная доминантность, когда вы при своих решениях предполагаете последующую выгоду. Зачастую это просто ощущение некоего «улучшения», зачастую с формальной логикой ваши мысли будут расходиться, зачастую вы будете удивляться своей глупости.
Сама модель от этого инстинктом не стала, инстинктом является способность получать подкрепление, мы это более подробно разберём дальше в главе и продолжим разговор во второй части книги.
Внутри вас борются человеческие и «несильно» мотивы. На первый взгляд противостояние неравное. Это ничего не говорит о вас, вы не стали кем-то другим просто потому, что узнали пару фактов о природе человека.
Наши желания подкрепляются, создаются модели и шаблоны поведения.
За гранью здравого смысла
Часть книги названа – Теория Личности.
До сих пор еще неясно как мы стали теми, кто читает эти строки.
Давайте уберём это белое пятно.
Как обычно преподносят инстинкты?
Просто ставят перед фактом: «Человек инстинктивно зависим, живите с этим!». И вы, понятное дело, не верите этому. В нашей культуре, на пике эпохи Просвещения – интуитивно отвергается зависимость человека от собственной природы. Как бы это нелепо не звучало, но нас согревает мысль, что мы отличаемся от животных. Мы, и правда, достигли нового этапа развития, но от инстинктов мы не избавимся, они наполняют смыслом каждое ваше решение.
Модель, о которой мы говорили, звучит отстранённо. Может сложиться ощущение, что это не про нас с вами, что это философия и не более.
Исторически не так давно Юнг представил миру свою теорию «Коллективное бессознательное», гипотетически её можно сопоставить с инстинктами. Юнг – это гений своего времени, без науки в современном понимании, он задал ей направление на века вперёд. Большинство его идей нужно оставить в прошлом, тема интроверсии и экстраверсии трещит по швам, тема интуитивного и мыслительного типов стала изъезжена и потерялась та глубина мысли, тему невротических расстройств личности психологи разобрали от и до.
Что нужно доработать современниками, так это «Коллективное бессознательное» и понятие Архетипа в частности70. Юнг предполагал «глубокий слой в структуре личности», который являлся «следами памяти наших предков», который передавался по наследству и в котором хранилось всё духовное наследие человека разумного. Эта идея противопоставляется «Чистому листу» Джона Локка, но от этого доказанной она не стала. Родилась мысль скорее всего просто из наблюдений, мы не похожи на чистый лист, мы с ранних лет знаем общественные роли и уж как-то быстро всё впитываем.
Да и архетип понятие, которое с современными реалиями не клеится71. Мы сильно далеко находимся от Сатаны, Пророка, Мандалы и Богов. Изучая Юнга вы не поймёте в каком месте это о вас, вы не поймёте, как это соотнести со своей жизнью.
Забежим вперёд, я предлагаю:
– Коллективное заменить на Культурное,
– Архетип заменить на Роль.
В этом случае концепция Юнга живее всех живых, может открыть множество тайн.
Самые маленькие жители планеты полностью зависят от родителей, новорождённые более сложные социальные существа, чем принято думать и чем мы можем себе представить. У них только начались развиваться слух и зрение, отсутствуют все основные навыки выживания. Но новорождённые быстро схватывают информацию, каждый из нас быстро учился с первого дня нашей жизни.
У рыб нет времени на уроки по плаванью, антилопы и зебры через несколько часов после рождения встают на ноги. Многие животные появившись на свет уже готовы к жизни. Другие рождаются беззащитными и более адаптивными под изменчивую среду. Сам факт научения не нов для животного мира. Мы уже говорили о том, что с момента зачатия наш мозг начинает активно расти, нейроны конкурировать и воссоздаваться по общему плану ДНК. С момента зачатия в мозге образуется до 250 000 нервных клеток в минуту и до 700 000 синапсов, связей между ними72. Чем ближе к появлению человека на свет, тем больше начинают развиваться нейронные сети, тем меньше создаётся новых нейронов. Современные методы нейровизуализации могут это отследить73. Мозг новорождённого весит 350-400 грамм, это треть от массы взрослого, средняя цифра которого 1300 грамм.
Где вес?
Количество нейронов растёт на 30% за первые 3 месяца74. Вес заключается не столько в нейронах, сколько в «прочных связях» между нейронами. Мозг новорождённого имеет почти в 2 раза больше синаптических связей, чем у взрослого75. Есть одно НО, они не «прочные», огромное количество просто «рвётся» каждый день. Ребёнок просыпается и создаются новые сети мозга, которые с большей вероятностью также будут утеряны. Ближе к взрослому возрасту синапсы прореживаются, покрываются миелином, который повышает скорость прохождения сигнала.
Понятно и то, что ребёнок адаптируется под ту среду, в которую попал. Сначала созревают сенсорные и двигательные функции, сначала развиваются нейронные сети в своих функциональных границах. Вся кажущаяся простота системы внимания обрабатывает сложнейший шквал противоречивой информации.
Мы не чистый лист, в нас заложена привязанность и обычные человеческие потребности. Джон Боулби развил теорию привязанности, основанную на наблюдении за сиротами76. Вспоминая о сиротах, показательным будет и исследование Нельсона, именуемое «Бухарестская программа раннего вмешательства»77. Исследовали 136 детей в возрасте до 3-х лет, живущих с рождения в детском доме, коэффициент развития был сильно ниже среднего до того момента, пока их не забирали в приёмную семью. Это показывает, что нам с рождения нужна забота и любовь, какое бы вы значение этому слову не придавали. Мозг пластичен и до какой-то степени он может восстановиться.
Можно пойти по более тонкой грани, окунуться в психологию, сказать, что Баумастер и Лири говорили о «врождённой привязывающей системе». Много кто изучал всплеск гормонов стресса при разлуке ребёнка с опекуном78 79 80.
Я, думаю, мы и после предыдущих глав поняли, что в нас много чего заложено. Инстинкты – это не то, что появляется у нас в 16, 21, 55 лет. Инстинкты с нами всегда, просто какие-то явно выражены, какие-то нет. Эта часть главы подошла к тому, чтобы описать, как это стало возможным.
Мозг – это не просто набор программ-инстинктов, систем внимания, а дальше «будь как будет», небось человек получится. Случайностей в нашей биологии нет, ничего не поставлено на волю случая. Мы можем сослаться на Бехтерева, Павлова, Леду или Скиннера. Сказать, что вся жизнь – это подкрепление и реагирование на внешние раздражители, что вся жизнь – это череда сменяющихся условных рефлексов. Часть правды в этом есть, явное внимание контролировать мы не можем. Такие грубые обобщения я делать не буду. Понимание человека только через последователей бихевиоризма – сделает ограниченным наш подход. Поведение людей немного сложней, чем просто реакция на стимул. И что есть стимул? Мы к этому еще вернёмся во второй части, сейчас нам интересно другое.
Как изменяется мозг?
Наиболее весомым открытием в нейронауках за последние 50 лет стала его пластичность. Пластичность – это не только изменение количества нейронов, но и то изменение синаптических связей, о котором мы так часто говорили. Это открытие в очередной раз поставило научное сообщество с ног на голову. Открывая пластичность мы узнали, что разные зоны мозга могут переориентироваться, что слепой может вновь «увидеть», что пластичность проявляется и во взрослом возрасте, что каждый из нас может научиться чему угодно и когда угодно, что пластичность напрямую зависит от опыта человека, что действия индивида отражаются на морфологии, строении мозга.
Мы так часто говорим о нём, но что такое синапс?
Связь между нейронами представляет из себя нечто материальное. Сигнал в мозге – это нечто электрическое. Не клеится пока? По природе электрический сигнал проходит через нейрон, концевые участки аксона (через который нейрон передаёт сигнал) выделяет «пузырьки», в которых находятся нейротрансмиттеры. Не пугайтесь новым названиям, нейронтрансмиттеры – это просто гормоны или прочие активные вещества, которые помогают нейронам установить физический контакт81. Сигнал, если помните мы говорили, перепрыгивает между нейронами (Рисунок 8).
«Ток», сигнал идёт по пути меньшего сопротивления. Что это значит? По более прочным связям. А это что значит? И это не глупые вопросы, мы ответы на них получили не так давно.
Эрик Кандел получил Нобелевскую премию в 2000 году за открытия изменений мозга при обучении. Он показал на молекулярном уровне, что возбуждающиеся нейроны – соединяются вместе. Никто до него не мог доказать знаменитую мысль Хебба с 1940 года82, что работающие вместе нейроны имеют более прочную связь.
Важно вспомнить одну деталь – что нейрон соединяется с бесчисленным количеством «собратьев», аксон кидает множество разветвлений, каждое из которых более или менее устойчиво. Сигнал идёт по пути меньшего сопротивления, то есть лучших синаптических связей. Связь лучше и стабильней, чем чаще пользуются данной сетью, чем больше гормонов (или других нейротрансмиттеров) выделяется. Мозг поистине сложная штуковина.
Конечно, мы еще узнали о нейрогенезе, что во взрослом возрасте иногда появляются новые нейроны83 84. Конечно, сам нейрон тоже специалист «высокого профиля», он может брать изначально чужие функции, переобучаться. Конкурентная нейропластичность имеет место быть, мы уже говорили, что у нейрона нет понимания, есть только умение. Это всё довольно ново и не исследовано. Я же предлагаю пластичность мозга сделать более узким понятием – изменение сетей мозга.
Встаёт вопрос, а что мы знаем о сетях мозга?
Мы так говорим, как будто это не про нас.
Нейропластичность – это наука о том, что ваш опыт меняет мозг.
Сети мозга – это ваши паттерны поведения, привычные действия.
Предупреждаю, я обобщу их и назову:
– Ментальными моделями.
Зачем? В начале книги я пообещал предупреждать о подобных вещах.
Привычка или паттерн не отображают всего многообразия ваших мыслей. Часто возникающая в голове идея – это тоже модель, это тоже работа ваших нейронных сетей. Зачем я назвал моделью понятие МЕМа? МЕМ не отображает всей сути того, что мы создаём в голове систему, которая помогает нам в утолении чисто человеческих желаний.
Поэтому мы предположим за работой нейронных сетей – создание моделей.
Модели – это то понятие, которое сильно часто будет встречаться в книге. Мы и создавали модель мозга, мы и говорили о том, что млекопитающее обзавелось моделью объекта, что к восприятию примата добавилась модель себя. Это настолько же абстрактное понятие, насколько оно и фундаментально для нашего мышления. На этом моменте перестану «оправдываться», логичность этой гипотезы вы оцените к концу книги, нам еще о многом предстоит узнать.
Мы мыслим моделями, они далеко не всегда сознательны, логичны и последовательны. Мозг – это динамическая, чувствительная система, реагирующая на всё, что мы видим, слышим, думаем и делаем. А где этому начало?
Наше научение начинается с рождения!
Кристофор Паллье исследовал французских детей, которые были рождены в Корее85. Мозг некогда усыновлённых детей реагировал на французский язык и его фонемы так же, как это происходило у коренных жителей86. Показателен же здесь фокус исследования. Хотели найти «схожесть» мозговой активности и её нашли. Интересен этот опыт в свете других открытий самого же Кристофора Паллье. Он сравнил различия коренных французов и детей, усыновлённых из Японии87. Французы имели проблемы с различением слов, которые отличались длиной гласных. У японцев же таких проблем не возникло, поскольку в их родном языке это обычный «приём».
Опыт повторила группа учёных из Канады88. Детей из Китая в возрасте до года усыновляли в Канаде, само исследование проводилось, когда они подросли до 9-17 лет. Цель исследования состояла в том, чтобы выявить различия в реакции мозга коренных жителей Китая, Канады (франкоязычные) и, собственно, этих детей на китайские и французские фонемы. Усыновлённые дети реагировали на Канадский диалект французского языка, как на родной. Изюминка исследования в том, что дети родом из Китая реагировали и на китайские фонемы, мозговая активность была в речевых центрах. «Ну реагирует на язык и что?» – подумаете вы. Китайские фонемы – это просто звуки для всех, кроме жителей Поднебесной89. Для нас это просто «тон», мелодия, звук. Для детей из Китая – это язык, хоть в сознательном возрасте они там и не жили.
Эти дети никогда не говорили на родном языке, изучали всю сознательную жизнь французский, но…
Наша биология не ждёт того момента, когда вы станете понимать.
За гранью здравого смысла находится то,
Что мы создаём модель мира до того,
Как начали сознательно мыслить!
МЕМы поселяются глубоко в голове. Вы выбираете МЕМ лишь по предполагаемой пользе и пытаетесь создать модель. Польза эта вполне конкретная – возможность утоления инстинктов, ваших настоящих желаний.
Инстинкты вам никто не подкидывал, от них вы не избавитесь, их отголосок в каждом вашем действии, они наполняют его смыслом. Ведь в вашей модели мира должен быть элемент, который приносит радость, который заставляет идти вперёд. Хотя сама модель радости может и не приносить, многие культурные знания просто «вбиты» в нас. Если подкрепления не будет от слова совсем – модель будет пересмотрена, изменена и вы можете усомниться даже в общественных устоях. Деятельность, которая не вызывает эмоций, неустойчива и недолговременна.
Научная основа теории «Коллективного бессознательного» Юнга появилась не в его век. Культура начинает на нас влиять с рождения. Ребёнок впитывает всё как губка, он пытается утолить свои природные посылы и сталкивается со шквалом информации. Сложными или простыми, логичными или лишёнными смысла, но мы мыслим моделями. Эти нормы поведения, привычки и роли мы не унаследовали, мы их впитали с культуры своего времени.
Модели поведения, которые мы впитываем с детства с нами на всю жизнь.
Мы привыкли видеть этот мир по-своему,
Нас слепила…
Агрессивная среда
Сильно ли на нас влияет культура?
Модель – это взаимосвязь интеллектуальных объектов, это не обязательно что-то крайне сложное. В детстве мы начинаем с примитивных установок, что мама вас любит, что переходить дорогу нужно только по пешеходному переходу. Модель – это не просто знак, якорь или рефлекс, но это и не МЕМ. Модель в первую очередь – это взаимосвязи, это система.
Начав с примитивных моделей внешнего мира вы как-то добрались и до этой книги, прямо сейчас вы строите более сложную модель своего же мышления. Разве это не прекрасно? Когда-то мы верили в духов леса, языческих богов, со временем у нас появились правила жизни. Всегда ли мы дружили с логикой? Конечно нет. Всегда ли в них прямое следование инстинктам? Конечно нет.
Любая модель «включается», возникает мысль – это реакция на внутренний или внешний стимул. От этого мы не стали роботами или Скиннеровскими существами90. Наше социальное Надо тоже «запускается». Дерек Бикертон предположил, что «парадокс познания» вовсе не загадка, а обычное влияние слов и их воздействие на нейронные сети. Мозг реагирует на попадающие в него слова, запускается работа определённых сетей, это физический процесс.
Если интеллектуальный объект – это актёр,
Мышление, условно – это сцена,
То модель – это отношения и игра актёров, эту мысль разовьём дальше в главе 4.
Главное не попасться на логическую ошибку дирижёра.
Многие животные, как и мы, обладают внутренней мастерской, исследуя на внутренней сцене собственные мыслительные процессы. Разум ковался в эволюционном соперничестве, с помощью МЕМов мы высвободили этот потенциал и стали обладать собственными инструментами по настройке мышления. Я пытался вам поселить в голову мысль, что человек – социальное животное, что Надо – это внутренняя жажда к консолидации, что у нас много социальных инстинктов, что приматы в свободное время только выясняют отношения. Мы хотим и жаждем жить в группе, это инстинктивный посыл, но это лишь часть правды!
Часть главы «Агрессивная среда» про то, что культура стала немного сложней и более неконтролируемой. Наши мысли – это дань эпохе, в которой мы становились как личности. Прозорливости Юнга можно только позавидовать.
Надо:
– Это наше внутреннее ощущение,
– Это и стандарты общества.
Во второе мы окунаемся с первых лет своей жизни. То не делай, так не говори, туда не ходи, эти люди плохие, а вон те хорошие, здесь нужно вот так, а там только так. Мы варимся в этом бульоне, мысли навязанные извне закрепляются в мозге. Наши предки передавали навыки и предпочтения не пользуясь речью, это сужало круг возможностей и оставляло только самое нужное для выживания. Сейчас же родители и значимые люди с раннего детства закладывают в нас знания.