Рассказы для внука

Ведь я обидел маму

В красивом, но далёком от крупных населённых пунктов и от железной дороги селе мы прожили уже несколько лет, вернувшись после освобождения от фашистов в родные довоенные места. Жизнь текла своим чередом. Взрослые и дети с величайшей радостью встретили весть о Великой победе. Радовались за героизм своих отцов и дедов, хотя отцы многих моих товарищей по детству так и не вернулись с той невероятно страшной войны. Многие сверстники воспитывались без отцов. Их матери успевали вести хозяйство по дому, работать в поле, отправлять детишек в школу. Заботиться о воспитании осиротевших деток времени не хватало.

В колхозе в то время за работу денег не платили. Труженики села получали вознаграждение за труд, так называемыми трудоднями. Это значит, что, поработав весь световой день в поле можно было получить поставленную бригадиром палочку в его ежедневно ведущейся ведомости. Это и было вознаграждение за трудовой день – «трудодень».

И поскольку денег на руках у сельчан не было, они вынуждены были иметь в домашнем хозяйстве кур, уток, гусей, крупных домашних животных. Заводили обязательно коров, свиней. Имели небольшие участки земли в поле, где могли вырастить и по возможности продать то, что получили с урожая или вырастили в общем хозяйстве. Труд на общественных полях был строго обязательным. На подворье или на своём участке в поле сельчане выполняли работы рано утром или вечером до поздней ночи.

Заработав мало трудодней, сельчане многое теряли, так как по окончании осенних полевых работ на трудодни давали полученное с общественных полей зерно, овощи, мясо. И тогда, у кого было больше времени потрачено на колхозных полях, фермах и других работах, тот больше получал натуральный заработок зерном, подсолнечником, свёклой, капустой и прочими выращенными продуктами.

Наступало время, когда всё заработанное нужно было сбыть, чтобы иметь деньги и купить за них необходимое для семьи, детей и для дома.

К осени по очереди собирались обозы, нагруженные полученным на трудодни продовольствием, и сельчане отправлялись, в крупные города на базары, чтобы там продать заработанную в колхозе и выращенную в своем домашнем хозяйстве продукцию.

Сборы и каждая очередная поездка готовилась много дней. Распределялись повозки, определялись по очереди дворы и хозяева, кто в этот раз будет использовать колхозный транспорт. Заранее всё нагружалось на телеги, запряженными волами. К вечеру гружёные доверху телеги и арбы выстраивались в длинный обоз, готовые выехать на ночь в не близкий, но заманчивый ожиданиями беспокойный путь.

Поездка сельчан на ярмарку захватывала всех в селе, в том числе и детей. И каждый из нас очень хотел побывать в неведомых краях, увидеть город, при возможности полакомиться мороженым или попить сладкой газированной воды. В возрасте двенадцать лет о большем тогда никто из нас и не мечтал.

Моего приятеля Витьку мама взяла с собой, как помощника. Их отец с войны не вернулся. Всё хозяйство в доме вела женщина. Я тоже попросился, и мама Витьки решилась взять и меня.

– Веселее будет детям вдвоем, – сказала она.

Моего отца дома не было. Я стал отпрашиваться только у мамы. Не соглашалась она отпустить меня в столь неожиданное и длинное путешествие, в обузу чужим людям. Я упрашивал и настаивал, просил и уговаривал, понимая и сам, что делаю неправильно. Отказы мамы были убедительнее моих просьб, но через какое-то время споры закончились, и я, считая, что получил согласие, схватил рубашку, побежал к обозу. Мама этого не видела и успокоилась. Видимо, подумала, что я поддался её доводам. А мне казалось, что получено разрешение. Я так и заявил маме Витьки.

У обоза люди громко разговаривали, быстро сновали вокруг телег, о чём-то ещё договаривались. Кто не успевал, погружали небольшие узелки, устраивали сиденья из соломы и сена там, где ещё было для этого место. Незатейливый корм для животных должен быть обязательно. Ещё и ещё раз проверяли всё ли взято для продажи, всё ли загружено. Укладывали продукты питания на всё время пути и выезжали в назначенное время к месту, где выстраивался весь длинный обоз. Двигались обозом. Набиралось полтора – два десятка повозок, запряжённых волами. Выезжали обязательно под вечер, чтобы за ночь по просёлочным, но более коротким дорогам преодолеть путь в тридцать километров и к утру оказаться на многообещающем базаре или ярмарке.

Вскоре обоз, под общий шум ликования, последних напутствий соседей впереди и сзади колонны, тронулся в путь. Пара волов, запряженных в повозку, взяла воз дружно и без особых понуканий. День перевалил за вторую его половину. Была осенняя тёплая пора. Солнце было ещё высоко. Небо безоблачное. Погода безветренная, тёплая.

Мы с Витькой, не скрывая восторга, радовались началу нашего первого выезда в столь далёкое, предвещающее много радостей путешествие.

Обоз двигался медленно. Многие хозяева грузов долгое время шли за повозками. Иногда подсаживались на некоторое время, а на незначительных подъёмах спешили облегчить груз и шли рядом. Это делали и мы с Витькой, забегая далеко вперёд.

Солнце готовилось спрятаться за горизонт. Витькина мать налила нам на ужин по кружке молока с домашним хлебом и предложила забраться на подготовленное, опробованное нами место, где бы мы могли, хотя бы полусидя, поспать.

Сколько мы проехали, я не знаю. Но вдруг в полусне я услышал голос своей мамы. Он доносился с конца обоза. Запыхавшимся голосом она звала меня.

– Володя, Володя, – услышал я снова её голос.

Я чётко узнал его, но мне казалось, что это во сне.

Она расспрашивала знакомых, видел ли кто-либо меня здесь. Где и на какой повозке мог находиться я. Мамин голос был уставшим, запыхавшимся от быстрой ходьбы, а больше всего от бега, чтобы догнать обоз.

В вечерней тишине, когда успокоился гомон людей и слышался только скрип телег и упряжи волов, голос мамы приближался все ближе, звучал яснее и отчётливее. Вскоре я услышал её рядом у нашей повозки.

В сумерках наступающей ночи я присел на повозке, не зная, что мне делать и как мне поступить. Увидев меня, мама только и произнесла:

– Володя, что ж ты наделал? Я бежала за этим обозом больше десяти километров. Отец обвинил меня в твоём непослушании и сказал, чтобы я обязательно вернула тебя домой.

Наступило молчание. Повозка ехала дальше. Веской причины остановить медленно двигавшийся обоз не было.

Моя мама, обменявшись несколькими не обидными словами с Витькиной мамой, попросила меня слезать с телеги. Извинившись, мне без лишних слов пришлось спешиться и собираться в обратный путь.

Постепенно приходя в себя от случившегося, я начал понимать нелепость своего поступка.

Надежда впервые побывать в большом городе – рухнула окончательно.

Мысленно я ещё пытался найти оправдание и защищаться, но, только подумав о том, какими усилиями, с каким трудом, с какими мыслями маме пришлось исправлять моё непослушание, у меня не раскрывался рот, чтобы что-то сказать.

Нам с мамой предстоял обратный пеший ночной путь домой.

Витькина мама сунула мне на дорогу несколько яблок, которые должны были поддержать мои силы.

Встреча и наши проводы происходили, не останавливая ни нашей телеги, ни весь обоз. Поэтому мы собрались в обратный путь быстро, не создавая общих неудобств и неприятностей.

С Витькой расстались молча.

Впереди был не простой длинный путь.

Мы немного постояли у обочины дороги, пропуская обоз. Затем медленно, без упрёков и наставлений мамы и моих оправданий, думая каждый о своём, медленно отправились в обратный путь.

Ночь входила в свои права. Узкий серп луны светил тускло, иногда прячась за тучи. Звёзды только разгорались в предстоящей украинской темной ночи. Моё тело становилось вялым и непослушным. Шли медленно, не разговаривая. Местность незнакомая и мало различимая. Просёлочная дорога, подъёмы и спуски никак не напоминали мне, что только недавно мы по ней проехали.

Сумрак и одиночество в далёкой ночной степи навевали опасения, страх и раскаяние. Чувствуя за собой вину, я шёл немного отставая. Время шло медленно. Всё происшедшее с новыми доказательствами моей вины и не нужными оправданиями вновь и вновь всплывали в моём сознании и не уходили из моих рассуждений.

Волнение и жалость заставили меня догнать маму и взять её за руку. Так прошли мы ещё некоторое время. Но нахлынувшее состояние признания вины перед мамой переполняли мои чувства. Мне хотелось во многом раскаяться, извиниться и сказать об этом именно сейчас. Мысли давили, слова подкатывались к горлу давящим комком, но я ничего не мог сказать. С жалостью и сочувствием приблизился к маме, обнял её и заплакал. Мы невольно остановились. Мама положила свою руку на мою голову, погладила и ещё крепче, с материнской лаской и любовью прижала меня к себе. Я дал волю своим чувствам, всхлипывая, извинялся и раскаивался.

И тогда же я дал маме слово, что никогда её так горько не обижу.

Внук Сережа с мамой. Фото из семейного альбома автора.

Чувствуя мою усталость, мама чаще предлагала присесть и отдохнуть. Предложенные на дорогу яблоки нам пригодились. Маме я дал самое большое и, как мне казалось, лучшее. Подкрепившись и отдохнув, мы снова отправлялись в путь.

Меня уже не настораживали далёкие ночные движущиеся тени, шелест травы у кромки дороги и заметные колебания веток придорожных кустов. Голоса ночных птиц и одиночество в ночной степи меня уже не пугали. Я шёл увереннее и быстрее. Ведь рядом была любящая, всё прощающая, всегда жалеющая и оберегающая меня мама. И я никогда её больше не обижу.

Подарок лисенка

– Серёжа, а чьи это неухоженные собачки бегают за вами? – спросил я у внука, когда он, запыхавшийся, забежал во двор дачного домика.

– Да это ничьи. Они здесь живут на дачах.

– А ты знаешь, что с этими почти лесными животными не безопасно общаться?

– Что ты, дедуля, они не кусаются и такие послушные. Всегда бегают за нами. И когда мы спрячемся от них в лесу, они нас по следам обязательно находят. Возле сторожки для них стоит посуда, и туда приносят пищу. Берут они и с рук. А кушают всё, конфеты тоже любят.

Внук взял приготовленный бабулей бутерброд, явно не только для себя, и побежал к ожидающей у калитки группе таких же юных велосипедистов.

Собачки с дачного товарищества, с которыми играют дети. Фото автора

Когда мы в очередной раз уезжали с дачи, у выездных ворот нас поджидали две бездомные собачонки. Внук заметно задвигался на заднем сиденье автомобиля. Попросил у бабули печенья, но его не оказалось. Тогда он быстро сообразил и бросил своим четвероногим дачным спутникам по конфете.

Я же подготовил для внука новый рассказ, который, думаю, его немного насторожит.

– Серёжа, а хочешь, я расскажу о случае из моего детства, который навсегда заставил меня осторожно относиться к не домашним животным?

– А про что это? Ты мне еще об этом не рассказывал?

– Нет, не рассказывал. Ваши детские игры с бездомными собаками напомнили давний-давний эпизод из моего беззаботного, самостоятельного, не контролируемого старшими детства. Вот послушай.

Это было давно, когда я был такого возраста, как ты сейчас. У нас начинались летние школьные каникулы. Время было после той страшной войны. Красная Армия разгромила фашистов, но жизнь только налаживалась. С детьми мало кто занимался. Ни детских лагерей, ни организованных мест, ни контролируемого оздоровительного отдыха для деток не было. Государство после разрушительной войны не имело возможности заниматься этим организованно. Дети искали себе развлечения сами.

Во время школьных каникул мы с другом Димкой пошли в лес, чтобы с длинных веток орешника сделать себе удочки. Искали кусты с самыми длинными и тонкими ветками. Тогда удочка будет легкой и удобной. Несколько кустов мы пропустили без внимания, всё дальше углубляясь в заросли. Наконец нашли огромный куст, где можно было выбрать длинные ветки на удилища. Перочинным ножом надрезали с одной стороны ветку, которая больше всего понравилась, а затем её ломали, обрезая оставшуюся кору. Веточки не обрезали, а сразу же поспешили на опушку. Здесь будущие удилища очищали от коры и листьев.

Только мы вышли из леса, как заметили, что нам навстречу бежит маленький щенок. Он неторопливо перебирал еще не окрепшими ножками, останавливался, посматривая по сторонам. Нас он видел, но уверенно и без опаски приближался все ближе и ближе. Настоящий домашний щенок. Но когда он был от нас в метрах десяти, мы распознали в нем лисёнка.

Мысль созрела одновременно, и мы решили его поймать. Щенок лисы даже сильно не сопротивлялся, не кусался, только скалил зубы и издавал какой-то шипящий звук. Димка тут же назвал его Шавкой. Мы на всякий случай завернули его в Димкину куртку, но призадумались, что с ним делать дальше.

Мой друг любил собак, но его родители не разрешали держать их дома. У нас было две охотничьи собаки. Поэтому решили для начала оставить Шавку в школьном дальнем сарае. Туда редко кто заходил. Начались каникулы, и на школьном дворе было тихо и безлюдно.

В сарае мы лучше рассмотрели своего будущего питомца. Шавка далеко не убегал. Крутился между ломаными партами и стульями. Здесь было немного сумрачно, но мы окончательно убедились, что из этого лисёнка может вырасти настоящий домашний хитрый лис. Выглядел он жалким, немного испуганным. Шерсть на нем была примята и в некоторых местах зализана или просто потёртая до шкуры. Пока я его стерег и рассматривал, Димка сбегал домой, принес в бутылке молока, каких-то косточек, хлеба. Нашли консервную баночку для молока. Лисёнок долго не притрагивался к нашему угощению, но мы решили, что это просто начало и со временем он привыкнет.

Так всё и происходило. Мы показали его своим друзьям. Кличка лисенка всем понравилась. Он стал хорошо кушать. Многие из друзей предложили свои услуги по уходу и кормлению Шавки. Установили настоящее дежурство. Каждый из нас знал, когда он должен принести еду для приручаемого зверька. Кто-то нашёл ему ошейник. Детей он не боялся, но больше всех был привязан к Димке. Он чаще бывал в «школьном зооуголке», играл и натаскивал лисёнка каким-то командам, по-своему требовал их выполнения. Начал на верёвочке водить его на прогулки. Всё это детям нравилось. Лисёнок незаметно стал расти. Мех приобрел яркий рыжий окрас. Шерсть стала гладкой и ровной. Чувствовалось и заметное его послушание. Димка брал лисёнка с собой в лес. Непременно имел косточки, пытался приучить его самого искать пищу в лесу. Для этого дрессировщик находил в лесу мелкие мышиные норки и заставлял Шавку их обнюхивать. Природным чутьём лисёнок чувствовал добычу и принимался передними лапами рыть землю. У детей были и другие забавы. Но о том, что скоро вырастет настоящий хитрый, послушный лис, никто не сомневался. И все же больше всех с ним занимался Димка.

Однажды, выгуливая Шавку в лесу на поводке, приучая его мышковать, лисёнок сделал хозяину настоящий подарок. Порывшись в мягком торфяном слое земли, Шавка расковырял чуть поржавевший немецкий тесак. Все знали, что это штык фашистской винтовки. Случайно это было или нет, но Димка гордился своим питомцем и своими успехами в его натаскивании.

Так проходило время. Из маленького захудалого щенка за лето лисёнок превратился в зрелого, послушного лиса. Но почему-то никого не интересовал вопрос, что с ним делать дальше.

Бригада рабочих, готовившая хозяйство к новому учебному году, добралась и до старых поломанных школьных парт. Здесь они и встретились с диким зверем. Среди рабочих оказался человек, который заподозрил в поведении Шавки болезнь бешенства. Об этом было сообщено медицинским работникам. Не вникая в подробности, сколько живет с детьми лисёнок, как он себя ведет, был срочно составлен список всех, кто соприкасался с диким животным.

Всем предстояло пройти серьёзный курс лечения. Нам разъяснили, что бешенством – смертельной болезнью – люди заражаются только от больных диких зверей, и передаётся эта трудноизлечимая болезнь через слюну заражённого животного, когда она попадает на ранки или царапины на теле человека. И самое худшее, если бешеное животное кусает людей или домашних животных. И если болезнь у человека развивается, то лечение результатов не дает. Человек погибает.