У каждого своя война

Когда маршевая рота из числа матросов Славянского гарнизона была сформирована, вечером, в праздничный день 7 ноября добровольцев погрузили на паром, который взял курс на Владивосток. Дул холодный пронизывающий ветер, у воды холод ощущался ещё острее и вызывал озноб. Леонид, закутавшись в бушлат, смотрел на расходящиеся за кормой волны и думал о своём: где-то там, далеко, его родное Денисьево, их пятистенок с окнами на три стороны и мама у окна, ожидающая своих сыновей. Старшего, Василия, она не дождалась ещё с Первой мировой. Где-то лежит он, зарытый в безымянной могиле на берегу полноводного Сана. А может, и могилы-то нет – просто утонул, и вода унесла. Пришла похоронка, что погиб на реке Сан и все. В последнем письме мама писала, что брата Сеньку тоже призвали на войну в начале июля, и писем, покамест, от него не было. В доме, кроме матери, осталась только Сенькина жена Анна с дочкой Василисой. И та мечтает переехать в Борисоглебское, там есть работа. Осенью собирались было Сенькиной дочке, Василиске, сыграть свадьбу, да жениха забрали на войну – она теперь переживает, ждёт весточек. Все более-менее нормально только у Аннушки, у сестры. У неё никого на войну не забрали: муж - инвалид, а дети ещё недоросли. Вот подумал тоже: инвалидность – это, получается, хорошо, усмехнулся Леонид.

От мыслей отвлёк шум – паром медленно причаливал к старой, едва живой пристани, с надписью «Безверхово», косо намалёванной белой облупившейся краской или известью. В Безверхово шумно с шутками и прибаутками загрузилась ещё одна маршевая рота, и паром пошёл дальше, до Владивостока оставалось ходу на 2 часа.

В городе заночевали в спортзале какой-то школы, недалеко от центра города, а утром разместились в теплушке товарного поезда, который стоял под парами ещё пол дня, а затем трудяга-паровозик потащил неспешно свой состав с длительными остановками, пропуская вперёд литерные и скорые поезда. Прошли полторы недели, прежде чем, наконец, поезд прибыл в пункт назначения – город Владимир. Здесь паровоз замедлил ход, и состав остановился. Две роты выгрузились и проследовали своим ходом до бывшей духовной семинарии, откуда их, по замыслу командования (так им сказали), должны были автотранспортом перевезти к месту дислокации. Однако ожидание затянулось. Центральные улицы Владимира были буквально забиты машинами, едущими на восток. Поток машин был настолько плотный и двигался так медленно, что походил на металлическую змею, которая, извиваясь, блестела в слабых лучах осеннего солнца. Стало понятно – автотранспорта придётся ждать долго. Сухой паек, который был получен Леонидом перед убытием в Славянке, был съеден ещё в поезде, и мечта вдоволь поесть чёрного хлеба и согреться не давала думать ни о чем другом.

Город замерзал. Над домами прозрачным солнечным утром редко где поднимались тоненькие струйки дыма – из-за плохого состояния дорог горисполком не сумел заготовить и завезти в город ни дров, ни угля – так говорили местные. Мирошников нашёл где-то милицейский участок и с их помощью организовал расселение матросов по близлежащим домам на одну ночь – по 5- 8 человек на дом/квартиру. Леониду повезло: в доме, куда поместили его с товарищами, оказалась русская печь. Она была топлена пару дней назад и все ещё хранила остатки тепла, от чего было уютно, хоть и пришлось разместиться на полу. Хозяйка, худая старая женщина, суетилась и старалась помочь, чем могла. Картошка, которую она подала на стол, оказывалась подмороженной (попала на складе под ранние заморозки), а хлеба она не положила совсем: или не было, или пожалела – отоваривали в то время горожан хлебом по карточкам, люди стояли в очередях по три-четыре часа. Хозяйка жаловалась, что постоянно приходится менять вещи на продукты: на картошку, крупу. В магазинах и лавках быстро раскупили всю крупу, муку, соль, спички и другие жизненно важные продукты и товары. Слушая её жалобы и оправдания, Леониду расхотелось есть, пища стояла комом в горле. Он тогда впервые подумал, что Славянка была не самым плохим местом в его жизни.

Следующее утро началось с воздушной тревоги – над городом проносились самолёты: немецкие «штуки»3 и наши ястребки, шёл воздушный бой. Но хозяйка в бомбоубежище не торопилась, сказала, что город немцы не бомбят, а сбрасывают бомбы за городом, на Горьковскую дорогу.

Дорога Владимир-Горький была одной из основных магистралей, по которой происходило передвижение войск с востока на запад и обратно. По этой дороге шли бесконечные колонны машин с эвакуировавшимися на восток людьми, гнали измученную истощённую скотину, которую тут же забивали, шли уставшие бойцы - остатки частей, выводимых на переформирование и доукомплектование.

Леонид с товарищами, ориентируясь на хозяйку, так же остались в доме – находясь в бомбоубежище, они рисковали потеряться и отстать от команды. И дальнейшие события подтвердили правильность такого выбора. Едва перестала реветь сирена, как Мирошников стал собирать личный состав - прибыл транспорт.

Путь до места дислокации занял около часа. Расстояние от Владимира было порядка тридцати километров, но разбитая ухабистая дорога не позволяла двигаться быстрее 20-30-ти километров в час. Кроме того, на дороге постоянно приходилось разъезжаться со встречным транспортом и разнонаправленным движением плотных масс людей – здесь возводили оградительную линию окопов в виде дуги - кольцевую оборонительную полосу вокруг Владимира.

Место, куда привезли матросов, называлось Ставрово, большое село. Здесь, как понял Леонид, формировался 7-й отдельный стрелковый батальон Тихоокеанского флота, в котором теперь ему придётся служить, и в составе, которого, он пойдёт в свой первый бой. Что сразу бросилось в глаза, так это строжайшие меры маскировки: никаких признаков нахождения здесь воинской части не было: военнослужащие размещались по домам, движение личного состава в составе подразделений было строго запрещено, вся техника была укрыта в коровнике и сарае МТС. Специальный дежурный наряд следил за обстановкой в воздухе. В случае появления самолёта, неважно какого, раздавался сигнал горна, и все прятались в близлежащих постройках или в тени деревьев.

Командование батальона времени зря не теряло, на следующий же день по прибытию матросов распределили по подразделениям, и началась боевая подготовка. Она проходила преимущественно в полевых условиях, в лесном массиве, который располагался в треугольнике деревень Бабаево – Толпухово – Ермонино, что делало нахождение здесь боевых частей максимально скрытным.

Леонид был назначен командиром стрелкового отделения, куда входили 7 стрелков, один снайпер и один пулемётчик. Занятия по боевой подготовке проходили по плотному графику с раннего утра и до темна: много стреляли, рыли одиночные окопы, которые соединяли в траншеи, определяли расстояния и азимуты до целей, учились маскироваться от воздушной разведки противника, и даже проходили «окуривание» в противогазе, хотя не было слышно, чтобы немец применял газы на фронте. Самой же сложной, в психологическом плане, была обкатка танками: боец находился в одиночном окопе, на него двигался танк, нужно было сгруппироваться в окопе и пропустить танк над собой, затем приподняться и бросить болванку, имитирующую гранату, в двигатель, который находился в кормовой части танка. Для обкатки бойцов имелись три танка Т-26, которые прислали шефы из Пушкинского (Рыбинского) авто-бронетанкового училища. По иронии судьбы два танка из стрех не выдержали интенсивной эксплуатации и сломались. Оставался последний, но и он проходил недолго – не выдержала подвеска. Экипаж танка был обучен менять гусеницы, обслуживать двигатель, а вот с подвеской дел не имел. Стали привлекать добровольцев в помощь, и выбор пал на отделение Леонида, которое добровольно-принудительно обязали помогать в ремонте. Леонид раньше не имел дел с автотракторной техникой, но работа показалась ему интересной - он с неподдельным любопытством занимался ей, подавая порой нестандартные, но дельные предложения. В результате, танк так и не был отремонтирован. Из авто-бронетанкового училища, к которому танк был приписан, прислали ремонтную команду с запчастями. С ними прибыл майор, преподаватель училища, который, не теряя времени, стал выявлять среди матросов потенциальных кандидатов, которые пожелали бы получить офицерское звание и стать командирами танков. Предпочтение отдавалось бойцам, имеющим техническое образование, но таких оказалось немного, и в поле зрения майора попал Леонид, показавший при ремонте Т-26 определённые технические задатки. Так волею судьбы Леонид оказался откомандирован в Пушкинское танковое училище, которое на тот момент размещалось в городе Рыбинске Ярославской области.

До Рыбинска в кузове полуторки ехали несколько матросов, отобранных в училище, и ремонтная команда, которая к тому времени завершила ремонт танка. Когда автомобиль проезжал через Ростов, сердце Леонида буквально выпрыгивало из груди: совсем рядом были его дом и близкие ему люди. Но сделать крюк в 20 километров и заехать, не было никакой возможности – майор так спешил, что Леонид не решился обратиться к нему с таким сугубо личным предложением.

Срок обучения в училище составлял один год, готовились командиры танков – младшие лейтенанты (три батальона) и специалисты по ремонту техники (один батальон). Леонида зачислили в четвёртый (ремонтный) батальон. Он насчитывал приблизительно 600 человек. Все курсанты были или бывшими фронтовиками, или имели среднее техническое образование. Таких как Леонид, крестьян, было немного.

Три командных батальона располагались в «красных казармах» в квартале улиц Крестовая, Кирова, Волжская набережная и Луначарского; там же размещались штаб, столовая, клуб-библиотека, медсанчасть, гаражи, склады, тир, плац и другие службы. В здании Сретенской церкви хранились оружие и боеприпасы. Инженерный батальон имел казарму на ул. Чкалова в здании, где раньше располагалась городская типография. А в школе № 33 для инженеров был организован теоретический учебный корпус. В классах стояли двигатели и узлы (в разрезе) различных танков: старых Т-26, БТ-5, БТ-7 и новых КВ-1 и Т-34.

В 20 километрах от Рыбинска на поле между деревнями Почестновка и Малое Андрейково находился танковый полигон, оборудованный с учётом всех особенностей современной войны: там было стрельбище, танкодром, укрытия для танков, военный городок, землянки, караульные помещения, санчасть и прочие службы. На полигон на месяц выводился каждый батальон и в условиях, приближенных к боевым, там проходили учения: стрельба из танков, вождение, овладение командирскими навыками, а для инженеров – ремонт и эвакуация танков в условиях боя.

Танковый парк училища состоял в основном из устаревших танков, но было и кое-что новенькое: три грозных КВ-1 в исправном состоянии и 7 новеньких тридцатьчетвёрок с орудиями 76-го калибра.

Год обучения в училище пролетел незаметно, не было времени отдохнуть и оглянуться вокруг. В Рыбинске Леонид за время обучения был всего 3 или 4 раза, все остальное время было отдано полигонам, стрельбам, монтажу двигателей, регулировке трансмиссий, замене катков и многому другому, чему его пытались научить за этот короткий год. Правда, один раз ему удалось сходить с девушкой в кино. Он шёл мимо кинотеатра, когда симпатичная незнакомка предложила ему билет. Видимо, она ждала кого-то другого и тот, другой, не пришёл. Так Леонид познакомился со студенткой медицинского техникума Раисой и даже проводил её до дома. Новых свиданий молодые люди не назначали – понимали, что завтра их навсегда разведёт война.

Новый 1942 год принёс облегчение: немца погнали от Москвы и молодые люди, ощущая прилив энтузиазма, рвались на фронт. Рапорта об отправке на фронт писали и преподаватели. Наконец-то Гитлеру воздастся за все, что он натворил на нашей земле, говорили курсанты. Мало кто из них понимал тогда, что победа под Москвой была только началом длинного пути – впереди будущих офицеров ожидали ещё три года войны, страданий и потерь. И далеко не все из них вернутся домой живыми.

Глава 9.

Шёл третий год оккупации. В Дыбуньках народу почти не осталось, только бабы да малолетние дитяти. Из молодых женщин и девушек 17-18 лет многих забрали на работу в Германию. Машеньке хоть и исполнилось весной 17-ть, но выглядела она лет на 14 - сказывалась худоба от систематического недоедания. Благо Дмитрук изучением документов себя не утруждал и возраст потенциального кандидата в «арбайтеры» определял на глазок – это, на какое-то время, позволяло Марии оставаться в семье с матерью. Главное было не попадаться Савелию на глаза. Полицай Кузьмич знал её возраст, но прошлой осенью его отрядили на борьбу с партизанами, и он сгинул без следа. В деревню возвратился один «Бульбаш», который, не в пример прошлой жизни, стал хмурым и неразговорчивым. Поговаривали, что ему приходилось участвовать в расстрелах, и что его самого чуть немцы не расстреляли – оттого он теперь был такой хмурый. Так вот и жили.

Без мужских рук было тяжело и голодно. Главное в той жизни было пережить зиму. Для этого делалось все возможное, что можно было взять из огорода и леса. Семья на огороде сажала картофель, капусту, свёклу, морковь, лук, укроп, помидоры, огурцы, редис – всё, что могло быть сохранено для потребления предстоящей зимой. Замачивали семена, извлечённые из помидоров; мякоть помидоров шла в пищу, а семена – на выращивание рассады. Урожаи были неплохие, видно, сказывался «эффект целины»: на пустыре, где был огород, раньше рос только бурьян. Всё, что можно было сохранить, семья заготавливала на зиму – квасили капусту, солили огурцы, помидоры. Семян особо купить было негде, поэтому выращивали их самостоятельно. Однажды купили на рынке редиску, посадили на грядку, корнеплоды укоренились, пошли в рост, зацвели – осенью уже собрали свои семена. Капусту убирали с большими кочерыжками, весной срезали с кочана почти все листья (их пускали на щи), а оставшуюся часть высаживали. Вскоре листья распрямлялись, образовывались новые, и наконец вырастали цветочные стрелки. Семена укропа заготавливали в большом количестве. Не только для посева, но и использовали их в качестве пряностей. Из сахарной свёклы делали очень вкусные «конфеты» – корнеплоды резали на небольшие кусочки и запекали их в духовке.

Из огорода картошку вёдрами загружали в домашний погреб. Сначала её перебирали. Мелкую - скоту, гнилую мыли, срезали саму гниль, а остатки картофелин тёрли на крахмал. Это была посильная для Маши и сестёр работа, но не любимая. Остатки клубня надо было тереть до самого маленького остатка, чтобы было меньше отходов, которые шли на корм скоту. От этой работы пальцы на руках были всегда стёрты в кровь. Но зимой из этого картофельного крахмала мама Степанида варила кисели. Картофельные блюда не отличались многообразием и чередовались почти в одной и той же последовательности: картофель варёный в «мундире», чищенный варёный картофель с солью, картофельное пюре на воде, жареный картофель на постном масле, печёный картофель в русской печи или голландке. Но ещё делались картофельные лепёшки.

Это почти мгновенный метод утоления голода. Бралась в руки целая не чищеная картофелина и разрезалась на ломтики. На горячей плите сметались тряпкой остатки глины-замазки, которые сыпались из швов печки, сажи из дымохода и на это место клались ломтики картофеля. Раскалённая плита быстро поджаривала одну сторону ломтя, далее следовал его переворот, и буквально через две-три минуты картофельная оладья была готова. В детстве такая недожаренная картофельная оладья была особенно вкусной.

Летом перед девчатами ставилась задача насобирать и насолить в кадушке грибов литров на сорок, и насушить их как можно больше, чтобы хватило зимой варить грибной суп. Ещё осенью Лисицы солили кадку капусты, если её удавалось вырастить.

Самыми голодными были месяцы апрель-июнь, когда запасы продовольствия заканчивались. Тогда переходили на подножный корм. Маша с сёстрами уходила в лес, где из-под снега появлялись первые цветы - подснежники; девочки съедали эти душистые лепестки, в которых ощущалось слабое наличие сахара. Затем из земли появлялись головки «пестиков» - это хвощи; их ели и собирали эти «пестики» до тех пор, пока они не вырастали в высокие стебли, а их головки не начинали дымить пыльцой. Ели лесную кислицу. Особенно ценились молодые побеги ёлки, пихты, сосны. Желудок воспринимал всю эту пищу с пониманием и жадностью. Если что-то и болело внутри детского организма, то диагноз был один: болит живот. Живот болел то ли от недоедания, то ли от глистов. Когда у Маши или у сестёр болел живот, они жаловалась на эти боли матери. У неё было на все это одно народное средство – клубок шерстяных ниток. Мама находила этот клубок и командовала:

- «Ложись на пол животом. Клади клубок под живот. Да не так, клади под самый пупок. И теперь лежи, терпи, сейчас начнёт тукать».

Действительно, через некоторое время в животе в районе пупка начинало что-то тукать, как удары сердца, и боль уходила.

Такую процедуру Маша исполняла и на улице во время девчачьих посиделок, но вместо клубка шерстяных ниток подкладывала свой собственный кулак. Подруги собирались вокруг с интересом и насмешками. Но Маше было не смеха, когда болел живот, тем более что боль через некоторое время прекращалась.

Досаждала и другая беда полуголодного существования – вши. Боролись с ними кардинально. Сестёр остригли наголо, а Маша с боем отстояла свою причёску, всё-таки она была уже девушкой; однако пришлось матери пообещать, что каждый вечер она будет вычёсывать свои волосы большим деревянным гребнем, который хранился у них с незапамятных времён.

Однако, никакие гребешки и регулярные чесания женских волос не спасали головы от вшей. Вши копошились и в одежде, здесь тоже приходилось вести борьбу за нормальное существование.

С приходом осени похолодало. Деревня затаилась в ожидании – жизнь могла оборваться в любой момент: по округе шастали каратели и полицаи, искали партизан. Если кого-то из жителей подозревали в связи с ними – деревню сжигали, а людей в лучшем случае выгоняли на улицу, или того хуже – убивали и сжигали прямо в своих домах. Был ли кто-то в Дыбуньках связан с партизанами, Маша не знала.

-«Девочки спите!» - Степанида накрыла сестёр лоскутным стёганым одеялом и задула свечу, от которой ещё долго висел в воздухе терпкий восковой запах.

Савелий в деревне почти не появлялся – его постоянно привлекали для карательных акций.

В конце ноября 1943 года выпал первый снег.

Глава 10.

На войне время идёт медленно, казалось бы, жизнь цепляется за каждую секунду и не даёт ей уйти. Ганс и ещё несколько офицеров танкового батальона сидели вокруг буржуйки в единственной хате, которая осталась от деревни – кругом чернели остовы домов и торчащие из развалин трубы печей – русская артиллерия уничтожила все. В развалинах за сугробами, тем не менее, теплилась жизнь – ушлые солдаты разожгли костры и грелись, готовили пищу. Вторая зима в России подходила к концу. Офицеры курили, грезили о доме и делились воспоминаниями. А вспомнить было что: победная эйфория первых дней войны, окружение русских под Киевом, победные марши на Москву и Тулу. Но все это почему-то обернулось поражением и бегством. Да, от Москвы бежали, пока железная воля фюрера не остановила войска. Теперь Сталинград, там тоже все плохо.

Пошёл снег. Кто-то вслух прочитал армейскую сводку об ожесточённых боях на юге. Было беспокойно за боевых товарищей в Сталинграде, на Кавказе и на Дону. Господь должен избавить их от зимы, от плена, в конце концов!

Танкисты были на коротком поводке во всем, что касалось топлива, боеприпасов и подкреплений; само собой разумеется, что все направлялось в полевые и танковые армии, наступавшие на юге. В ремонтной роте солдаты проявляли чудеса изобретательности и организаторского таланта, чтобы собрать и починить простреленные и изношенные боевые машины. Они воистину творили чудеса. Но, несмотря на все это, танками удалось укомплектовать только одну роту. Эту танковую роту разместили на позициях в полной боевой готовности к западу от Мценска. Две другие роты сосредоточили в Орле и готовили в качестве пехотинцев. Для танкистов наступила тёмная глубокая ночь.