У каждого своя война

Коротков М.А.

«У каждого своя война»

Роман

Ростов Великий

2026

От автора

Данным романом я завершаю цикл произведений о своих близких. Леонид Александрович Шорохов был младшим братом моей бабушки (по отцу) Коротковой (Шороховой) Анны Александровны. В детстве мне довелось часто общаться с ним и слушать его рассказы о войне. Будучи подростком, его награды, я держал в руках и гордился ими, а в более зрелом возрасте, он стал для меня примером верности и долга. Многие из сюжетов данного романа произошли в действительности, фамилии отдельных действующих лиц, которые запомнили очевидцы, не изменены. Другие же персонажи (сведений о которых нет) - носят произвольные фамилии. Военные хроники, которые приведены в книге, почерпнуты из общедоступных военных сводок.

Сведения о сержанте ТОФ и технике-лейтенанте Шорохове Леониде Александровиче, 13.02.1916 г.р., уроженце деревни Денисьево Борисоглебского района Ярославской области, призыв: 21.10.1939 года, можно получить на портале «Память народа» www.pamyat-naroda.ru

Глава 1.

6 апреля 1941 года танки 6-й танковой роты обер-лейтенанта Ганса Иоахима Вольшлегера были погружены в эшелоны у солнечного побережья Франции близ Бордо. Поезд повез их сначала к швейцарской границе, затем к Страсбургу, потом через Рейн и всю Германию к городку Фульде. Оттуда своим ходом танки прошли по дорогам Чехословакии, пока не достигли Бургенланда.

Ганс за эти десять дней, когда все это происходило, выпил немало прекрасного вина и в избытке насладился неподражаемым гостеприимством местных фрау. Под покровом темноты, провожаемые пожеланиями удачи милых хозяек, военнослужащие вермахта продолжили свой путь. Сначала вернулись в Богемию, а оттуда к полигону на Варте. Последующие дни на полигоне до отказа были заполнены учениями, техническим обслуживанием и ремонтом машин, спортивными соревнованиями, стрельбами и снова учениями.

20 июня 1941 года 35-й танковый полк, куда входила и рота Ганса Вольшлегера, наконец сосредоточился на берегу реки Буг, близ советской границы. Танки располагались всего в нескольких сотнях метров от берега Западного Буга, и, наверняка,

без особых проблем, их могли наблюдать русские. Действительно, ли будет война с Россией? – этот вопрос будоражил умы офицеров и солдат вермахта. И ответа на этот вопрос, не было. Танкисты выкопали себе землянки с непробиваемыми шрапнелью и осколками стенами, и начали маскировать свои машины, пока те не стали совсем не различимы на фоне окружающей местности. Все было спокойно. Ни огней, ни звуков, ни авиации, ни солдат было не видно и не слышно. Мир вокруг будто замер. Всякое движение прекратилось. Воцарилась тревожная тишина, но всех не покидали дурные предчувствия. Каждый солдат и офицер ощущал, что всего несколько часов отделяет его от чего-то нового, неизвестного и, поэтому, страшного. Что принесет ближайшее будущее? Какую цену за все это потребуется заплатить? Никто не знал! Непривычная скованность и морозный холод пробирались в души.

Ранним утром 22 июня, в 3:15 артиллерия вермахта открыла огонь из всех имеющихся стволов по русскому берегу. Снаряд за снарядом летели над головами танкистов 35-го танкового полка. Отливающие серебром в первых лучах солнца, немецкие самолеты заполнили небо огромными стаями, устремляясь на восток. Клубы дыма и фонтаны вздымающейся земли висели в воздухе, медленно оседая на фоне утренней зари, и все это, как что-то невероятное и сказочное, наблюдал Ганс сквозь окуляры своего бинокля.

Вслед за первыми наступающими подразделениями, которые форсировали реку на лодках и плотах, танковый полк вышел в район сосредоточения для наступления прямо у берега реки. Сопротивление противника было слабым. В 12:00 разведчики и авангард форсировали реку на понтонном пароме вместе с автомобильными радиостанциями. Танки все еще вынуждены были ждать, потому что из огневых точек в мостах русские продолжали стрелять. Приданная полку пехота быстро подавила все очаги сопротивления, и танкисты двинулись вперед. Машины вязли в песке.

Песок, песок, повсюду был один только песок и столбы пыли на берегу Западного Буга. Это все, что Ганс видел, разместившись на башне своего танка. Его бодрый Т-III, плавно покачиваясь словно катер на воде, легко проходил бугры и ямы и двигался первым в колонне 6-й роты. Вперед! – таков был лозунг часа, пока основные силы противника не закрепились, чтобы дать бой. Отдельные советские танки и артиллерийские орудия пытались оказать сопротивление, но все они были быстро уничтожены. Командир полка полковник Эбербах двигался следом за танком Вольшлегера, а за ним, сметая все на своем пути, шла 6-я рота, и это продолжалось, пока не кончилось топливо в баках.

На следующее утро появились великолепные транспортные самолеты «Юнкерс-52» и сбросили топливные канистры. Однако топлива для всех танков оказалось недостаточно, и рота вынуждена была еще сутки дожидаться подхода топливозаправщиков возле белорусской деревни Дыбуньки. Это объяснялось тем, что подразделения материального обеспечения не поспевали из-за плохих дорог. Кроме того, они часто становились добычей русской авиации. Командный пункт полка, следовавший вместе с 6-й танковой ротой, едва только успел разместиться, как подвергся налету советских самолетов. Правда, немецкие истребители не дремали и действовали весьма решительно. Они сбили вражеский бомбардировщик прямо над деревней. Из горящей машины выпрыгнули с парашютами два человека. Раскрылся только один парашют. Второй летчик зарылся в песок рядом с командным пунктом. В нескольких метрах от него в землю врезался падавший вертикально вниз самолет. Пока человек был еще в воздухе, Ганс видели его искаженное страхом лицо, открытый рот и слышал ужасный крик. Другой парашют медленно плыл прямо к расположению роты. Летчик тщетно пытался направить его в другую сторону, раскачиваясь и извиваясь всем телом. Ему не повезло – стояло полное безветрие. Танкисты бросились ему на помощь. Летчик приземлился без травм, быстро сбросил парашют и попытался убежать. Немцы бросились следом и окружили его. Русский летчик достал пистолет и стал стрелять. Его тоже взяли на прицел, и он вынужден был сдаться. У летчика быстро отобрали пистолет, поскольку показалось, что он сделал попытку застрелиться. После чего пленного отвели к командиру бригады, полковнику фон Заукену, хорошо говорившему по-русски. Но русский, отвечавший на вопросы хладнокровно и обдуманно, так и не признался, откуда он взлетел, и из какой он части. Тем не менее, он был удивлен тем, что немцы, несмотря на это, обращались с ним хорошо, и даже помогли ему похоронить погибшего товарища.

Так началась война для уроженца деревни Майнсдорф, что на Эльбе, Ганса Иоахима Вольшлегера.

Глава 2.

Старый дом стоял на отшибе, за забором сельского кладбища, как бы между посадами, словно изгой: «ни вашим, ни нашим». Здесь жила семья Серафима Кестера, немца по рождению, бывшего солдата первой мировой. В 1915 году он попал в плен, да так и остался, женившись на местной девице Симе, еврейке, что на его прежней Родине совсем было невозможно. Новая Родина не сильно его любила (порой, зная о его происхождении, досаждали сотрудники НКВД), но и умереть не давала: Серафим ковал лошадей и этим зарабатывал на жизнь. Друзей у него почти не было, разве что Михаил Коротков, местный скорняк, который на языках тоже был «врагом народа» и недавно вернулся из заключения. Тем не менее, в семье родилось четверо детей: Витька, Колька, Леха да девица Клавка. И вот сегодня троих своих мальчиков Серафим провожал на фронт, на войну со своим племенем. Он затолкал за дверь Симу, которая выла, как волчица, и успел только проводить глазами полуторку, которая увозила его сыновей. Все произошло быстро: утром на машине примчались сотрудники Борисоглебского военкомата со списком, и, согласно этой бумаге, забрали всех, кого из дома, а кого прямо с работы – времени не дали собраться, как следует и проститься. Бабы, кто не успел проводить своих, кинулись пешком по Борисоглебской дороге, да не догнали. Вой и стенания стояли в селе дотемна.

В своих воспоминаниях Витька Кестер часто возвращался к этому дню: он представлял осунувшегося от безысходности отца и убитую горем мать, и рядом, в кузове полуторки, своих братьев, пока они были рядом. Но в Ростове, райцентре, Кестеров поставили в разные команды. Витька попал в Переславль, в запасной полк, где в течение недели, в суете и неразберихе его пытались чему-то научить, но единственное, что, по его мнению, принесло хоть какую-то пользу – это кормежка. Кормили мало, но регулярно. Так, наскоро пройдя сборы в Переславской территориальной части, Витька попал в маршевую роту, которая направлялась в самое пекло войны – через Москву и Луганск на Юго-Западный фронт, в город Умань.

Шеренга, построенная в два ряда, в затылок один другому, изнемогала. Однако старший, пожилой майор, строй не распускал. Курский вокзал Москвы был переполнен народом, и майор небезосновательно полагал, что кое-кто из его подопечных сумеет затеряться в этой толкучке. Слева от Витьки, постоянно шаркая его плечом, стоял худой чернявый парнишка. Его голова на длинной шее, казалось, крутилась на 180 градусов.

-«Еврей?» - задал ему Витька прямой вопрос.

-«Кто?» - непонимающе захлопал глазами паренек.

-«Ты! Вид у тебя, как у еврея. Я слышал, немцы таких не жалуют».

-«А я что, собираюсь с ними чаи гонять? Вот наши наваляют им по первое число, тогда посмотрим, кто кого будет жаловать. Конечно, мы можем туда и не успеть, пока здесь стоим да ждем, - продолжал тот задумчиво, - поезда-то все нет».

-«Не спеши, идя на рати, - резюмировал Витька, - а спеши, идучи с рати».

-«Где ты набрался этого говна?».

-«Где набрался – там уж нет» - закончил Витька разговор.

Строй повернули налево и повели вдоль перрона к стоящему поодаль составу.

-«Не могут, сволочи, к перрону подать, как людям, - прорычал Витька, - да мы не люди для них, мы - скот. Вагоны - то для скота! Ха-ха!».

-«Залепи свое рыло, слизняк, - ткнули ему кулаком в спину, - не то пешком пойдешь».

-«Да я не очень и спешу» - съязвил в ответ Витька.

Состав до Луганска тянулся почти двое суток, но это время для Витьки пролетело как мгновенье, потому что теперь он сидел в сыром окопе, который дышал землей и щекочущим ноздри запахом тротила. Блиндажи соорудить было некогда, да и некому было – до их прибытия в окопе сидела едва ли неполная рота, не то, что батальон или полк. А по наименованию, куда прибыла маршевая рота, это был 2-й батальон 224-го горнострелкового полка, входящего в состав 13-го стрелкового корпуса. Эти сведения, прежде чем загнать пополнение в сырые окопы, любезно предоставил их новый командир капитан Мезенцев Н.П.

-«Холодно, мать твою…» - Витька сидел на дне окопа и кутался в шинель, которая никак не хотела его согревать. Вечерело и ночь предстояло коротать в этом сыром окопе.

-«Соловьев, к комроты» - передали по цепочке по окопу; пригибаясь и перешагивая через находящиеся в окопе тела, мимо прошмыгнула тень. Через четверть часа тень вернулась и нависла над Виктором. Сапог ткнулся ему в бок.

-«Кестер, подъем, заступаешь в охранение» - голос принадлежал его командиру отделения, сержанту Соловьеву.

За ним пригибаясь от бруствера, на корячках сидели еще два красноармейца.

-«Ползком вон до того пня, там влево пойдет окоп…, - показал он рукой вдаль, - там найдете троих бойцов, их надо сменить. Это приказ!».

-«Не курить, огня не разжигать, слушать…, - продолжал он, - если шум – на шум стрелять; немец близко: мотоциклисты, разведка…» - закончил Соловьев.

-«Поползли» - сказал чернявый красноармеец, его Соловьев назначил старшим. Витька узнал в нем своего соседа по маршевой колонне. Паренек выскользнул из окопа и, топорща зад и волоча за ремень винтовку, пополз первым.

-«А…, это ты, еврей? - Витька едва успевал за ним, - не спеши, успеем сдохнуть».

Чернявый не ответил и продолжал ползти. Наконец они свалились в какую-то неглубокую яму, воронку от взрыва, и огляделись. Пень, на который указывал сержант, был совершенно не виден. Горизонт отдавал вспышками света, за которым через секунду следовало эхо взрыва – фронт приближался. Из леска, что чернел справа за оврагом, иногда взлетали белые ракеты, которые подолгу висели в небе, образуя вокруг себя белый светящийся нимб. Вероятно, там уже были немцы. Где-то стрекотали пулеметные очереди вперемежку с хлопками одиночных выстрелов. Пули на излете с шуршаньем падали на землю где-то рядом.

-«Эй! - крикнул в полголоса Семен (так звали еврейчика) куда-то в темноту, - где вы?».

-«Давай сюда!» - впереди зажглась и погасла спичка.

Солдаты перебежкой преодолели оставшееся расстояние. Это был неглубокий окопчик, вырытый наскоро, поскольку не было в нем ни оборудованных для стрельбы позиций, ни деревянной опалубки. В окопе сидели два бойца и наблюдали за обстановкой.

Никакой новой информацией они не владели, и, как только пришла замена, быстро ретировались. Витьке стала хорошо понятна их поспешность, поскольку здесь было страшновато – все-таки сказывался отрыв от своих. Но в то же время было больше свободы – можно было заняться делами, за которые в подразделении, если кто увидит, не похвалят и с высокой вероятностью отдадут под трибунал.

Витька достал из кармана скомканный листок и урывками, под светом взлетающих ракет, стал читать его. Это была немецкая листовка. Она была исполнена на хорошей, курительной, бумаге с карикатурой, изображающей солдат, сдающихся в плен. Ниже стояла надпись: «Бей жида - политрука, рожа просит кирпича!». Как понял Витька, эта листовка могла служить пропуском к немцам, чтобы сдаться в плен. И, когда-нибудь, при счастливом стечении обстоятельств, она могла бы ему пригодиться. А сейчас солдат снова скомкал ее и засунул глубоко в карман – не время еще.

Глава 3.

22 июня 1941 года, когда танкисты Вольшлегера пересекли Буг и оказались на территории России, им вручили маленькие книжечки-разговорники с несколькими русскими фразами. Среди прочих там были такие: «Sdrasdwidje! – Здравствуйте!», «Rucki werch! – Руки вверх!»

Ганс чуть язык себе не сломал, пытаясь повторить эти непривычные слова. Чтобы быть полностью честным, он особенно и не пытался научиться этому трудному языку.

10 июля 1941 года. 6-я рота получила приказ сопровождать большой боевой дозор. Танкисты на понтонах переправились через Днепр; им предстояло разведать местоположение полевых укрепленных позиций врага, которые находились несколько дальше. Дозорные смогли беспрепятственно пройти по заболоченной местности, не встретив серьезного сопротивления, и вошли в лес. Однако вслед за этим разразился настоящий ад. Русские подпустили дозор ближе, после чего взяли в клещи. Они атаковали со всех сторон. В свете дня немцам еще как-то удавалось спасать себя, хотя и с большим трудом, даже несмотря на то, что все пути к отступлению были отрезаны. Однако приближение ночи вызывало нешуточную тревогу, потому что противник не только превосходил в численном отношении, но и намного лучше знал особенности рельефа местности. Более того, русские были более привычны к боям такого типа и местному климату. Однако командир бригады, полковник фон Заукен, был старым «стреляным волком». Каждый раз, когда враг развертывал решительную атаку, танкисты ныряли в очередное темное место, и русским приходилось снова искать их и снова затевать бой.

В ночь с 8 на 9 июля 13-й стрелковый корпус Красной армии закрепился в районе Поповки. Для удобства управления приказом командующего войсками Юго-Западного фронта все находящиеся здесь войска были объединены под общим командованием генерал-майора П. Понеделина.

Вести борьбу теперь, приходилось, на два фронта: на западе держать оборону, отбивая атаки немцев, а на востоке — наступать в северо-восточном направлении, с целью соединиться с частями 26-й армии.

60-я горнострелковая дивизия оборонялась на рубеже Хреновка — Пархомовка — Белки. 224-й гсп располагался у Пархомовки (в 15 километрах от трассы Киев – Одесса) и, будучи утром 10-го июля атакован противником, отвёл свой правый фланг назад.

В лесочке, что зеленел на другом конце пустыря, возможно, были уже немцы. Проверить это не было никакой возможности. Ходили слухи, что они смогли переправиться через Днепр. Проверить, есть ли немцы в лесочке можно было двумя способами:

-провести разведку боем (что делать сильно не хотелось по причине дефицита личного состава);

-направить разведчиков.

Выбрали второй, наименее затратный способ. Однако, никого из разведроты комполка не дал (берег) и ротный Жора Щегольков на свой страх и риск, почесав затылок, назначил троих, коим следовало добраться до лесочка и узнать, кто там?

Из избранных только старшина Никифоров был кадровым военным, и ему придали двух новобранцев: рядовых Кестера и Пономарева.

Когда Витька оказывался в какой-нибудь опасной передряге, мысль перейти к немцам и сдаться в плен приходила к нему все чаще. Не то чтобы в нем играла его немецкая (еврейская?) кровь – просто он хотел жить и, при этом, жажду жизни органично дополняла тщательно скрываемая ненависть к Советам, которая передалась ему от отца, постоянно угнетаемому и преследуемому органами. Оказаться в непосредственной близости к противнику давало Витьке шанс, при этом, он искренне считал себя немцем, хотя при ближайшем рассмотрении в нем скорее можно было обнаружить еврейские корни. Но об этом Виктор не привык задумываться.

Получив задачу, они мелкими перебежками стали продвигаться к лесу. Достигнув опушки, следовало оглядеться, и Никифоров, а следом за ним и двое новобранцев, осторожно двинулись вглубь.

Наконец настало утро, которого так ждали немецкие танкисты. Как только рассвело, дозорные начали перегораживать лесные тропы, устраивая на них завалы. Русские, видимо, перегруппировались для очередной атаки. Вместе с одним из товарищей Ганс стоял за толстым дубом и с биноклем изучал позиции противника. Вдруг он увидел трех приближавшихся русских солдат. Те старались перебежками занять подходящую позицию. С каждым мгновением они были все ближе и ближе, подходили на 100 метров… 50 метров… 20 метров… Оставаясь в укрытии, Ганс прицелился в ближнего из автомата. От него не ускользало ни одно его их движение, ни одна их гримаса.

Он никогда раньше не целился в человека из оружия, и за считаные мгновения ощутил всю абсурдность этой войны. Немецкий офицер, к большому стыду, оказался не способен лишить жизни солдата с добродушным лицом только потому, что тот русский, а Ганс- немец.

В конце концов, русский ничего плохого Гансу не сделал. Но если он не убьет русского сейчас, то на спусковой крючок нажмет уже русский. Однако, был еще вариант - попытаться взять солдат противника в плен.

Но, черт побери, как сказать по-русски «руки вверх»? «Sdrasdwidje»? Или «Rucki werch»? Как будет правильно? Ганс судорожно пытался вспомнить, но это ему никак не удавалось. Наконец, он выбрал первый вариант. Когда трое русских солдат были уже совсем близко, Вольшлегер гаркнул во все горло: «Sdrasdwidje!» (Здравствуйте!).

Три вражеских солдата тут же застыли на месте, как будто громом сраженные. Секунды казались вечностью. Слава богу, они ничего не сделали. Гансу захотелось снова крикнуть «Sdrasdwidje», но от волнения с губ почему-то сорвалось лишь какое-то жалкое шипение.

Неожиданно лицо одного из русских, в глаза которого Ганс напряженно вглядывался, расплылось в широкой улыбке. Он сорвал с головы каску и изящным движением, как средневековый кавалер, поклонился, не сводя с Вольшлегера глаз.

«Здравствуй, господин!» – ответил русский. И только тут до Ганса дошло, что вместо того, чтобы потребовать от русского поднять руки вверх, Вольшлегер поприветствовал его.

Лица бойцов – товарищей Витьки окаменели, его перевоплощение стало для них сюрпризом. Немец опустил оружие и дал Витьке закурить. Табачок был так себе, кислый. Последовали вопросы:

-«Wer bist du?» (Кто вы?). Пока Витькины товарищи, обезоруженные и лишенные всякой возможности сопротивляться, сидели на земле, стоявшие вокруг Кестера немецкие танкисты ощупали его сверху донизу, а главный, обер-лейтенант, стал изучать его красноармейскую книжку.

-«Du bist ein Jude?» (Ты еврей?) – неожиданно спросил он.

Витьке пришлось вспомнить весь скромный запас немецких слов, который он знал еще со школы, он затараторил:

-«Nein, nein, ich bin folksdoyche!» (Нет, нет, я фольксдойче!).

Откровения Витьки обер-лейтенанта не убедили, и он приказал:

- «Zieh die нose aus!». (Снимай штаны!). Для убедительности он продемонстрировал действие руками.

«Schnell!».

Для немцев это выглядело забавно, и они гоготали; для Витьки же это был момент истины на грани расстрела.

Осмотр репродуктивной системы принес положительные результаты - не еврей! После этого немец стал уже более сентиментальным и начал выспрашивать сначала о полку, а затем обо всем подряд: где живешь? кем работаешь? и т.п.

-«Уф!» - Витька выдохнул и с трепетом, дрожащими руками, достал из штанов скомканную немецкую листовку – пропуск, протянул ее Гансу и с надеждой затараторил:

-«Вот! Я к вам шел! Хочу плен, хиви1!». Далее он, путая русские и немецкие слова, выдал по памяти что-то такое, что давно заучил:

-«Ich kann kochen, аutos reparieren, waffen reinigen, munition bringen — ich kann alles tun, was sie wollen. Und ich werde gegen die roten kämpfen». (Я могу: готовить еду, ремонтировать машины, чистить оружие, подносить боеприпасы - могу делать все, что захотите. И буду сражаться с красными).

Витька заискивающе лепетал, судорожно подбирая немецкие слова. Нужно было понравиться этому немцу, чтобы тот оставил его при себе, как хиви. В лагерь военнопленных Витьке совсем не хотелось.

Наблюдая этот эмоциональный монолог, немцы весело смеялись.

Прошло совсем немного времени, когда каждый из трех пленных смог самую малость разговаривая по-немецки, изложить немцам свои биографии. Виктор вырос в лесах Русского Севера, на Верхней Волге. Там он стал «специалистом», как он с гордостью назвал себя, на сельской МТС где-то под Ярославлем, где чинил трактора. Но больше всего Виктор, как он сам заявил, гордился своими немецкими корнями, тем, что он не какой-то там славянский ублюдок, как прочие, а «Volksdeutsche»: его отец, по легенде Виктора, урожденный немец по фамилии Кестнер, в годы мировой войны попал в плен и женился на русской. При рождении Витьки в метрической книге, не мудрствуя лукаво, букву «Н» пропустили – так стал он Кестером, сыном колхозника. Ганс, конечно, не верил всей этой галиматье, которую нес Виктор, и за основу взял его красноармейскую книжку. Настораживало Вольшлегера отчество Виктора – Серафимович (Jude?). Но написано оно было неразборчиво и смахивало на «Сергеевич». Чтобы исключить такое недопонимание, и было приказано Виктору спустить штаны для осмотра. К величайшему везению, отец Виктора, если и был евреем (о чем Витька вдруг с ужасом начал догадываться), то принял православную традицию и обрезание не сделал. Уши, осмотренные несколькими знатоками, также не выдали парня.

Лишь на третий день остальным машинам немецкого батальона удалось переправиться на другой берег Днепра. Русские взорвали все мосты, и немецким саперам пришлось возводить мосты временные, причем в весьма скверных условиях, часто под артиллерийским огнем противника. Тем временем 6-я рота была предоставлена сама себе. К счастью, танкисты Вольшлегера смогли выбраться из леса и заехали в небольшую деревеньку с немногочисленными крестьянскими избами.

Следует сказать, что 6-я танковая рота не успела получить никаких пайков. Питаться приходилось подножным кормом. А Виктор оказался великим специалистом по поиску съестного. Он обеспечивал танкистов картофелем, морковью и всеми прочими продуктами, которые только попадали ему под руку. Так, он стал готовить еду для всей роты.

За то короткое время, что Виктор находился при Вольшлегере, Ганс научился лучше понимать этого странного человека и его привычки. Через три дня, наконец, прибыли долгожданные танки батальона. Пленных надлежало отправить на сборный пункт, включая и Виктора, с которым Ганс, уже, привыкнув к его услугам, не хотел расставаться. Но что Виктор будет делать вместе с немцами на передовой? Следовало подчиниться.