Целомудрие миролюбия. Книга первая. Творец

В подобные минуты мировоззренческой откровенности творец возвеличивался до царственных амбиций, однако муза нисколько не пугалась того надуманного величья, напротив, она выказывала неподдельный интерес к судьбе сего гордого и вместе с тем кроткого юноши. Его речь не отличалась ораторским мастерством, он часто “проглатывал” буквы в словах, картавил, в волнении даже начинал заикаться, и та неуверенная подача была столь человечна, что даже такая сомневающаяся во всём девушка как она, вверялась той простой истине, которую он столь яро вербально преподносил.

Известно, что дерзость поведения и гордыня мышления является на самом деле слабостью, слабохарактерностью, которая скрывается под маской напыщенности. Также самомнение и самолюбие говорят о немощности души. Оными паразитами аморальности творец никогда не страдал, ибо всегда был кроток и смирен, его протестная натура выражалась исключительно только в творчестве, где будучи совершенно свободным, он не жалел своих сил для отстаивания добродетели. Однако в последнее время произошел в душе юноши некоторый слом, нечто обманчивое поселилось в сердце юного гения. Погружаясь созерцанием в самого себя, он находил безграничное мироздание, и всесильные способности души, он обозревал в себе творца и в том усматривал божественное превозношение своего душевного бытия. Он созерцал окружающий мир очами творца сотворившего оное великолепие красок и существ, и в том высоком миропознании не было ничего лукаво чувственного, никакого господства горделивого, только одухотворение творчества, лишь душевное преображение. Иногда творец близко знакомился с душами людей, не поверхностно обегая сиюминутным взглядом их характеры и индивидуальные черты, а глубинно он познавал уникальность каждой человеческой души, временами уподобляя своё мышление объекту познания. Он, временами казалось, чувствовал то, что чувствовали они, оставаясь при этом самим собой. Так и сегодня, его горделивая душа желала оглядеть весь мир очами Бога, и будто на мгновение сие чудо ему удавалось ощутить, ибо он любил всё что видел, каждую мельчайшую травинку и песчинку, каждого из людей. Может быть, юноша в тот миг не был Богом, но он ощущал дуновение Бога в себе и потому ему краешком отворялись вышние знания о достижении совершенства жизни. Не формулы логического построения вырисовывались в его душе, но иррациональная первичность чувствования чистоты восприятия. Не машинальное холодное математическое распределение функциональности и целесообразности довлело над его восприятием мира. Но духовное иномирное стяжание любовного созерцания не столько очами, сколько сердцем, руководило им. Любознательная душа юноши рвалась постичь оное мироздание, то Богом мира сотворение, которое не утихает, не замедляется в движении, не знает смерти, постоянно умножаясь и меняя формы. Ибо мироздание наделено вечным процессом возрождения и в том заключается присутствие Творца в творении, которое бессмертно, сколь и Он бессмертен и вечен. Может быть, именно поэтому творец почитал себя бессмертным, а творения свои наделял вечностью.

Известно, что Ангелы Господни записывают каждое слово человека, его деяния, помыслы, впрочем, и он сам ведет рукописный дневник своей жизни. У него ничто не теряется бесследно, не ускользает безвестно, не забывается, не предается забвению. Сие не тщеславие, ибо муза хранит частицы его мыслей в себе, её чистые очи навеки сохранят образ того ничтожного гордеца, каким он, безусловно является. Юношеская гордыня не позволяет ему быть склоненным пред непостижимым и малоизученным миром. Ибо он живет безумно, им правит творческая похоть, которая постоянно требует создавать, творить. Но он тою возбужденностью не одержим, добровольно знакомый со своею ничтожностью, он не питает иллюзий о значимости своей в среде себе подобных творцов. И то покорное обстоятельство личности, делает его свободным и прямодушным, делает авторским каждое его философское заявление, кои сей юноша навострился излагать пространной речью и языком весьма простым для понимания. Он более не слуга мира сего, но и не озлобленный повстанец, он просто творец, который не стремится обессмертить себя, будучи удовлетворенным, он и так обладает нетлением души. Таковым образом вырисовывается поверхностная картина стремлений мировоззрения творца, чья душа пока что не отворена читателю полностью, которая подобно раковине лишь приоткрыта слегка, дабы понемногу проливать свет истины в темные комнаты человеческого знания. Впрочем, и девушка стоящая подле него была весьма таинственна, таявшая в себе противоречия канонов благочестия, импульсивность, грациозность чувств, сострадательность мироощущения. Видимо трогательно жалея друга, дева всегда слушала его и, умолкнув, сомкнув уста, не перебивала собеседника. Временами она любовалась закатным уходящим солнцем, словно те набухшие маком небеса шептали ей страшные пророчества.

– Воистину, Творец мой единственный учитель. Но что если я превзойду Создателя в мастерстве творения, и не увижу равных себе по таланту ни на земле, ни на Небе? Но разве столь омерзительный грешник как я может приблизиться к святому мастерству праведной жизни, смею ли я помышлять о подобной дерзновенности души? Да, я посмел подобно мыслить, но прежде я мечтаю о прощении. И меня осудят за оное несвоевременное дерзновение, даже ты, верная муза моя, выскажешь мне укор. Потому что меня сложно понять. Только послушай, вслушайся в мои мятежные мысли – Великое искушение принес Господь в своём облике человеческом. Я пытаюсь сравниться с Ним, достичь Его высот праведной жизни. Теперь же, выслушав меня, скажи мне, грешно ли стремиться к совершенству? Мне думается это первостепенная жизненная позиция всякого здравомыслящего человека. – говорил юноша надрывно, словно ускользающее за горизонт солнце являлось часами, вот-вот и его время кончится, нужно торопиться повествовать о главном, о самом важном.

– Не в том погибель твоего разума, но в жажде большей мудрости кроется твоя смерть. Я крайне встревожена и удручена твоим надменным поведением. Будучи необразованным, стоит ли тебе помышлять о столь высоких материях? Напрасно ты мечтаешь постичь тайны мироздания, используя детские методы и слепые подходы. Прошу тебя, вернись к обыденной жизни простолюдина, не думай более о невозможном. – отвечала муза имея твердый характер, она всегда была далека от излишней мечтательности, всегда расчетливая и местами чересчур взрослая, девушка частенько поначалу третировала своего друга, но по ходу разговора смягчалась и начинала прощать его всегдашний инфантилизм поведения, нарциссизм мышления и малопонятное мудрствование души.

– Лицедейство – та улыбка без радости, оно мне не знакомо. Поэтому я таков, каков есть на самом деле, я чувствую своё первородное величье гениального творца, потому излагаю свои мысли достоверно правдиво. Я не из тех эгоистов, чья личность расширена до вселенских размеров, заслоняющая собою все остальные миры. Для всеобъемлющей любви мне достаточно одной твоей души, которая со временем примет меня с моими заповедями жизни. – на сим слове юноша заимел на лице своём румянец стыдливости, отчего он робко произнес. – Я благодарю тебя любя. Я люблю тебя всею душою своею. – ещё более зардевшись, юноша продолжил услаждать слух девы нежными короткими фразами, стал ласкать её сердечно искренними чувствами. – Ты привнесла в мою жизнь то волшебство внимания, о котором ранее я мог только мечтать. Ты первая девушка, которую я величаю музой, но ты и последняя.

Она незамедлительно ему ответила.

– Ты снова возвеличиваешь моё значение в своей жизни, но признаюсь, мне приятно слушать твои дифирамбы, лишенные льстивого лицемерия. И тем самым ты умело перевел тему нашего разговора с твоей персоны на мою вдохновительную особенность. Может быть, мы вернемся в былое мудрование?

Выслушав её памфлет, зная простую житейскую истину женской нелогичности, юноша впервые улыбнулся одними уголками сжатого рта. Таким своеобразным образом, любая девушка интригующе скажет – нет, но тайно пожелает убеждения, дабы он подтолкнул её к положительному ответу. Сделай так, чтобы я захотела – мысль девы несогласованной с её изначальным желанием. Искренно надеясь на свой неразвитый талант риторики, юноша продолжил изъяснять свои доводы, радуясь минутным обращениям к нему музы, ведь безразличие – самое унизительное женское поведение.

– Я мечтаю объять весь мир своей девственной миролюбивой душой. Мечтаю изменить себя, достигнув нравственного совершенства. Мечтаю указать человечеству путь истинный. Я мечтаю быть примером кротости и сострадания, я мечтаю любить всех как самого себя. Разве плохи мои мечтания, разве неисполнимы они? – тут он вспыльчиво воскликнул. – Вот увидишь, в мире больше не будет насилия, всё орудия убийства я обращу в пыль и пепел, люди перестанут быть блудницами и блудниками, ибо люди познают и вспомнят о добродетели целомудрия, все будут девственниками. – тут он словно воссиявши безвременной мудростью, осветился ускользающим лучом света надежды. – У насилия существуют две одинаково уродливые личины – нападение и защита, потому-то войны и не прекратятся покуда умы почитают доблестью оные злодеяния. Посему следует быть миролюбивыми людьми, которые вовсе отрицают всякое насилие. Таковых людей миротворцами Господь прозывает и я один из них. Мы носители естественного неприятия всякого убийства, как человека, так и животного. Житие мирное со всеми – вот удел праведности. – зная о чём будет говорено дальше, он оробев продолжил. – Еще скажу о насущном. Ласки супругов приемлемы, когда совершаются они с превеликой кротостью и стыдливостью, ради зачатия и последующего деторождения, иное есть грех блудодейство. – сказавши сие, он пристально воззрился на неё. – Я вижу по твоим светлым очам, насколько сильно борются в тебе мои истины и распространившаяся по всему миру неправда зла. Совесть твердит тебе, что слова мои верны, а лукавый шепчет отвержения сего и злоречием обольщает ум твой. Так будет с каждым, кто услышит меня или прочтет книги мои. Я не часто, но бываю среди множества молодых людей, которые имеют противоположные помыслы, которые пребывают во тьме невежества, ведь зло есть безумие, и тогда среди них ощущаю себя одиноким, каким-то чужим. Предположу почему – потому что я хуже всех. Я мог бы высказаться подобным простым предложением, но это означало бы следующее – я худший из худших, но это не так, истина в том, что я один плох. Сей мнение о себе самом искореняет всякую гордыню.

После некоторой передышки он продолжил говорить.

– Существуют золотые слова всякого художника – я так вижу, я так чувствую. Я с этим взглядом на творчество солидарен, я также мыслью свободно нравственно. Однако моя высокая натура не терпит всего греховного и противоестественного. Нравственность всякого творения должна быть непревзойденно свята и покорна Господу. Здесь в очередной раз ты можешь уличить меня в гордыни, но гордыня – это когда силой влияния и ораторства покушаются на чужое произволение и свободу. Я, напротив, подвизаюсь к тому миролюбию, к которому призван. И я нисколько не желаю быть твоим учителем, только верным твоим другом желаю я быть всегда. – он изрядно смутился. – Ты, кажется, хотела напомнить мне о вчерашнем несерьезном происшествии, при котором я всего лишь отворил перед тобою ту дверь. Но в том нет ничего страшного оскорбительного для тебя, ведь отворение дверей перед женщиной, является устойчивым проявлением уважения и заботы о ней, а не намеком на её мнимую слабость. Я тебя нисколько не унижаю, ибо любовь всегда возвышает, даже самую пустячную мелочь возводит в ранг великолепия.

Муза ответила ему.

– Не могу не ответить тебе, раз ты столь щедро осыпаешь меня комплиментами. И вправду, ты лишен горделивости, дерзновенности, самоуверенности, но ты говоришь о созерцании как о смысле своей жизни, забывая о том, что смысл человеческой жизни заключается в спасении души. Добродетели, молитвенный труд, раскаяние, жертвенность, сострадание, любовь, всю оную духовность должно созидать и приумножать, покуда Господь не призовет тебя.

– Не задумываясь я соглашусь с тобой. – кротко воскликнул творец. – Однако я редко хвалю свою душу, практически никогда. Я, можно сказать, ненавижу свою душу, ибо она слаба и мало похожа на святость. Впрочем, единственное что мне нравится в ней, так это творческое созерцание, всё остальное не столь велико, как бы я того желал. Разве смею я желать спасения собственной души, которая мне столь неприятна? О, и я не лишен самолюбия, ведь я столь долго уже твержу о своей многострадальной усталой душе. Мне порою трудно называть себя творением Создателя, столь ничтожным я себя почитаю и чувствую, я нахожу себя сторонним созерцателем жизни, которую задумал и воплотил Бог. Но я не изгой жизни, я просто другой. Моё призвание – восхищаться, вдохновляться, творить. Во мне есть девственность, молитва, раскаяние, любовь к Богу, любовь к тебе.

– И при всём этом ничтожестве, при этом богатстве добродетелей ты умудряешься видеть мироздание своим творением? – вопросила муза.

– Не только созерцать, но смею сопереживать чувствами сердца самому сотворению мира. И чувствую, что в скором времени я буду повержен за оные гордые речи. – в зеницах очей юноши промелькнул страх, уныние сморщило его чело. – Гордец ничтожный, вот кто я.

– Ты ненавидишь не себя, но свои грехи и слабости, которые кажутся сильнее тебя, но бессильны они пред защитой Божьей, оберегающей тебя от злодейств мира сего, от пороков мира суетного. – прозорливо молвила она.

Юноша некоторое время безмолвствовал, не решаясь ответить на столь верную трактовку его многогрешной души. Ведь снаружи человек может казаться благочестивым и благородным спокойным девственником, но внутренне он всегда испытывает искушение, всегда пылает борение в душе его, ибо лукавые помыслы не дремлют, не стареют, они готовы соблазнить и развить болезнь порока посредством картин беспутных прелюбодейств. Особенно нападение зла остро ощущаются с часы лености, а также в утреннее время. Помня о том, он молчал, смутившись своей откровенностью, он заслонял сердце руками, бросал взор на необъятные долы заката солнца, уступающие по масштабу и значимости душе девы. Угасание света он различал с безнадежностью, подобно часам солнце отмеривало последние минуты их встречи, каждый луч, словно песчинка ускользал в безвозвратное прошлое. Юноша хотел бы остановить то движение части мира в небытие ночи, которая явно ознаменует окончание чарующей сцены. Ночь предвещает сон безмятежный или беспокойный, ибо столько всего важного он не успел ей сказать, столько всего чувственного прочувствовать, отчего придется компенсировать нереализованные поступки и слова ночным повторением пройденного в воспоминаниях и последующим добавлением небылиц к прошедшему событию. Он чувствовал приближение конца, вот уже их отношения охладевают, она, как истовая попрыгунья стрекоза по морю жизни, не имеет якоря, потому волны бросают её из стороны в сторону. Причаливая к разным берегам, она богатеет, нищает, или разворовывается. И самое прискорбное состоит в том, что и в нём муза не находит себе доброго укромного пристанища. Он словно странное мгновение для неё, видимо потому он также является незабываемым мгновением. Исчезнет краткий миг, и скоро они расстанутся, вот-вот и погаснет светило, даже луна сквозь грозовые непроницаемые тучи не сможет осветить их дальнейшее странствие.

Технический прогресс способствует духовному регрессу. Во все времена тот вопрос остро ощущался, ибо давление на свободных людей со стороны общественных структур неизменен во все времена. Таким образом, государства, имеющие циничных правителей и насильственное антихристианское мировоззрение, пытаются вмешиваться в устроение мировоззрения людей. Вот почему творец, резким словом выразил следующее.

– Власти пытаются нас усмирить и извратить, потому что у нас иные ценности, другие моральные предпочтения, у нас есть нравственное превосходство над ними. Я нисколько не патриот в высшем понимании этого слова, мне противен государственный националистический патриотизм, однако я буду патриотично отстаивать, и поддерживать добрую и правдивую христианскую веру там, где я некогда родился. Если другие безобразны преступлениями, то лучше быть островком изгоем, чем беснующейся толпой. Христианство учит истине. Христианство единственная вера, гласящая о том, что Бог есть любовь. Многие называют христианскую веру чересчур строгой аскезой, но иначе, и быть не может. Ибо кто не прельстится, кто не поклонится перед антихристом, который соблазнит род людской сладостью речей и мирским богатством? Только христиане. Только они будут славить правду, обличая и раскрывая ложь и заблуждения мира сего. Тактика обольщения мира лукавым во все времена проста, он будет внушать людям, будто вера не нужна человеку. Оными обманами он внушит людям бесчувственное безверие, затем создаст себе армию подобных безбожников и проповедников неверия. Но останется на земле малое число несогласных с тем грехопадением. То будут христиане, которые не утратят веру, будучи до исхода души верны Господу Богу нашему Иисусу Христу, они будут много порицаемы за веру свою и много истощаемы миром сим. Посему власть врага рода человеческого не восторжествует полномасштабно, мир сколь и прежде будет держаться на праведниках, ибо иные погибнут в унынии безверия и мирской праздности. Но помни, что нуждаются в милости не добрые, но злые. Ветхий враг мыслит иначе, для одних он уготовил пряник, для других кнут. И задай себе вопрос – тогда, с кем будешь ты, с ним, или с Христом? – казалось, что юноша говорил со всем миром, казалось, что он задавал сей вопрос каждому человеку на Земле, но, не услышав ответа, продолжил. – Приближение конца ознаменует извращение заповедей Божьих, когда грех начнут называть естественностью, тогда и явится злодей погубитель душ людских, мучитель народа христианского. Скорей всего мы застанем те последние времена, ты и представить себе не сможешь, как я мечтаю быть там, мечтаю созерцать второе пришествие Христа Вседержителя, мечтаю жить с Ним в Царствии Небесном. – очи юноши лучились добротой и кротостью, настолько он мечтательно воображал себе сей божественное милосердие. – Думаешь, я мечтаю о неисполнимом благе, но Богу всё подвластно, потому я не теряю надежды. Впрочем, мы все однажды предстанем пред Господом. И главный вопрос, – какими? Смиренными, чистыми и невинными мы должны предстать перед Его очами. Потому ты, бесконечно права, мне следует, прежде всего, заботиться о душе своей, и о душах ближних своих не забывать. Мне предстоит дальний путь, который рано или поздно приведет меня к Господу.

Обнажив мечтания своей души, творец воочию эфемерно узрел образы будущей жизни, тот выбор, который предстоит совершить каждому человеку. Должно будет избрать хлеб или крест. Хлеб и крест – это символы разделения рода человеческого, знамение конца. Поначалу враг рода человеческого не станет открыто озлобляться на веру христиан, враг будет соблюдать шаткий нейтралитет, дабы за то мирное время больше сторонников привлечь, приспешников подле себя собрать. Только затем, узаконив безбожие, он примется за повальное разобщение христиан посредством гонения и истребления оных служителей Бога. И ему нельзя будет помешать, ибо враг рода человеческого лишь откроет то безверие, кое и так бытует в мире, всплывут те затонувшие трупы оккультизма, кои некогда находились сокрытыми под толщею воды общества сего. И в конце правления своего соберет враг проклятое воинство своё, которое будет собрано по всем странам и континентам. Но помни, прежде сего будет – хлеб и крест. Выбрав крест святые исполнят волю Божью, выбрав хлеб грешники исполнят злодейство лукавого. – говорил творец не умолкая ни на минуту. – Пойми меня, муза, я желаю своею любовью уберечь тебя, подруга верная моя, желаю просветить твой разум. Ведь я лишь о добродетели толкую тебе. Будучи противником всякого насилия, я во Христе нахожу добродетели миролюбия, незлобивости, невинности девства. Но люди, словно вопреки Его заповедям, всюду поощряют насилие и убийство, даже священники, которые призваны провозглашать мир, благословляют на войну. Мне думается, воинство должно быть бескровно вовсе искоренено. Один супротив всех, я тому пацифизму буду всячески способствовать. Только ты поддержи меня в сей мирной деятельности, не обрекай меня на мировоззренческое одиночество. – тут он взмолился. – Господь, позволь хотя бы одному человеку уверовать в проповедуемые мною заповеди Твои, кои ратуют за любовь между людьми, о целомудрии миролюбия. – окончив воззвание к Господу, он продолжил. – Во Христе истина, но ветхость ещё довлеет над верою многих, лишь немногие верующие верны кротости Божьей. Я ведаю о том, что я не таков как все, меня будут изгонять отовсюду, не сыщу я места на земле, никто не пожелает поместить меня в своё любящее сердце. Разве только ты, одна, сколь и прежде будешь любить меня. – заключил юноша со всею истовостью юношеского слога.

После услышанного, девушка колебалась с ответной речью, казалось, она не могла покорно согласиться с его предположениями и предостережениями, некоторое родовое заблуждение, передаваемое из уст в уста, из сердца в сердце, не позволяло ей всецело поддержать друга. Он будто рушил её обыденные умозрения миропорядка, очищал от сажи разрозненные эмпирии её самосознания. Она ощущала в себе добрый дух, который проникал во все части её души, озаряя значимостью то, что ранее пренебрегалось ею, что предвзято затмевалось другими, что на самом деле неоспоримо правдиво. И на его примере, наглядно субъективно, она знает и видит, что оный кроткий юноша никого никогда не ударит, никого не обидит, не разозлит, всё перечисленное для него есть грех и беззаконие. В нём царят незлобивость и миролюбие. Ему противна мстительность и всякое причинение физической или моральной боли, противна ругань, противно сквернословие. Тело сего юноши очень легко сломить, ведь он не будет физически защищаться, но его нравственная душа настолько сильна, настолько всесильно фантастична, что никто не сможет совладать с мыслями сего творца, который не только живет, но и оживляет творения свои духом веры. В жизнетворчестве состоит суть его бытия. Таковым сложилось представление девушки о собеседнике, который почему-то именно сегодня решился душевно открыться ей при закате дня.

Наступала томительная ночь, люди готовились ко сну, уходя из суетности житейских проблем, дабы их переживания утихли, а тело обрело бесстрастие. Сколь и душа вольно способна покидать рамки земного мира, во сне она отдыхает от суетности прошедших видений. Сгущались сумерки, погружая всё сущее в прозрачную теневую поволоку, заключая в свои прохладные объятья две светящиеся фигурки. Подобные малым светлякам, они не боятся тьмы, ибо наделены даром освещения мира добродетелью, они светят всюду и везде, особенно там, где столь мало тепла и света.

Муза улыбалась творцу и на её губах бликами заблестели последние лучи солнца. Как бы ни хотелось ему поцелуем вкусить тот недолговечный кусочек светила, он никогда не лишит девушку драгоценного дара нецелованности, никогда не совершит сию дерзость, не поступит столь неуважительно по отношению к её чести. Ему приятно видеть её чистой и непорочной, чувствовать в ней живительную силу доброты, тот безгрешный источник красоты неувядающей белой лилии девственности. Рано или поздно, она, как всякий благоуханный прекрасный цветок завянет, но если сорвать её бутон, то она увянет куда быстрее, и не продлят её жизнь, ни драгоценные дары, ни ухаживания, ведь потерянная невинность невозвратима. Посему необходимо её оберегать всеми возможными силами. Музу должно славно почитать и любить сердечно. И он сохранит благочинность девушки, невзирая на собственные мечтания о венчании. Мечты его не сбудутся, не соединят их благословения, но общая добродетель честного девства укрепит любовью их дружбу и непорочность телесную.

Словно не вкусившие запретный плод прародители, девственные и миролюбивые, сей девственник и оная девственница, умильно взирали на творения Творца, и не только восторг испытывали при сём созерцании, но также они благодарность молитвенно возносили Ему.

Безвозмездное дарение благ жизни, столь сие учение привычно звучит и сколь редко встречается в наши дни. Воистину жизнь есть благо, смерть же побеждена Воскресшим Спасителем. Может быть, потому в минуту встречи они не помышляли о кончине, ибо ничто не кончается, всему возможно продолжение, и бессмертие добродетели то утверждает. Они же, более чем кто-либо, заслужили мгновение созерцания вечности в очах друг друга, в коих навеки воцарился трепет любовный омываемый слезной влагой. Тогда их очи увлажнялись радостью, дабы та вода сохранила на молекулярном уровне то прекрасное видение бесконечного счастья. Дабы затем, превратившись в невидимый пар, те удивительные образы вознеслись обратно на небо. После капли должны были пасть обратно на землю, храня в себе картины любви. Дождем, обрушившись на засушливый город, оные наброски счастья потекут по человеческим лицам, по их щекам и носам, попадут также на их усталые веки, отчего люди узрят то, что они, прежде никогда не видели, так круговорот романтических грез возобновится вновь. Снова и снова будут оживать жизни людские, ведь всё мироздание словно призвано хранить человеческие судьбы, вся Вселенная есть не что иное, как памятник человеку, венца творения, шедевра Творца.