Мистик Томас Свит

Глава IV

Безупречны думы провидца, а тем более знатока истин, они бы не смогли так безропотно терпеть противоречия зримого и незримого, сокрытого, и без скорби ощущать обоснованное поражение. И может быть всеми известный мистик Томас Свит, на мгновение, оступившись, на мгновение чуть было не пал в пропасть материального мировоззрения, его что-то зацепило, не дало сгинуть в рамках обыденного мышления, нет, он еле-еле осязал тонкую нить, за которую он в силах еще держаться на плаву. Упрямство всегда было чертой его характера, к тому же он никогда не был человеком скромным и в особенности одиноким из-за нестандартных мыслей, но это слишком грубо сказано, конечно, ему встречаются люди близкие ему по духу, например семья Драмурр.

– Впредь пожалуйста научитесь слушать мнения людей, что вас окружают и заботятся о вашем благополучии. – сказала Сильвия Драмурр, идущая под руку с мужем. Они возвращались в полном составе в замок, окромя Адель, о ее срочных делах никто не ведал, Джеймс со Стивеном уже провожали карету с Марианной внутри.

– Это даже не обсуждается. – заявил Томас отмахнувшись.

– А вам Вольф нужно прийти в себя, да к тому же кто-то должен остаться в замке, пока нас не будет. – сказал Артур.

Несчастный юноша шел позади, словно обескровленный и обездушенный, словно шагал на высоте по тонкому канату, а люди там внизу, застыли и ждут, когда же он упадет, тем временем он остановился на середине пути, боясь сделать одно лишнее движение. Одна неудержимая мысль и он низвергнется в такое безумие, которое не являлось никому из ныне живущих. Но все же он подумал, первая мысль его прозвучала вслух.

– Адель. Она в опасности!

– Не волнуйтесь граф, в замке она полностью в безопасности. Тем более с нами Томас, с ним я и дракона, обильно изрыгающего огонь, не убоялся бы.

Князь со всей его простотой уловил лишь одну сторону слов произнесенных Вольфом, но иначе не могло и быть.

Следующие действа уже происходили в замке. Юноше преподнесли обильно смоченную ткань, тогда он смог смыть с себя кровь. Мужчины готовились к предстоящей охоте, должно быть с нетерпением ожидали так редко посещающие их безлюдные края развлечение, жестокое, несомненно, но в те недалекие времена было вполне обычным досугом людей обладавших приличным состоянием и свободным временем. Прочищались ружья, а более простая, свободная одежда вскоре должна была продемонстрировать все качества своих свойств. Нехитрые занятия увлекли джентльменов, они, позабыв о недавних событиях, так были заняты, что даже не задали юноше никаких обескураживающих вопросов, которые по обыкновению слетают с уст прокуроров. Но к великому несчастью средневековых инквизиторов Вольф Фламель готов был ко всему, ведь он сделал для себя вывод, и безоговорочное решение созрело в его очнувшейся душе после очередного потрясения настигшего так внезапно. И он по-прежнему понимал, что он болен.

Любовью? Зададим себе этот глубокомысленный или малодушный вопрос в конце повествования. Но думаю, ответ очевиден.

Адель тяжело дышала, прижав руку к груди, пыталась утихомирить томное сердце, которое будто не в силах больше томиться в плену ребер, готовое вырваться наружу. Ее шелковистые волосы спадали на глаза, мешая идти, каждое движение способствовало неутихающей усталости. Она тонкими пальчиками цеплялась за холодные стены замка, движимая несколькими простыми желаниями. И незаметно для нее самой, ее тело опустилось на удобное кресло, не элегантно, но это было не столь важно; убрав локоны с лица, она увидела рядом с собой Вольфа, и посей час не оторвавшего взора от своих уже чистых рук. Он бледен, его глаза покраснели и блистают, готовые в любую секунду испустить неисчерпаемый поток слез, брюки в засохшей земле, один вид его бросал в бездну обреченности.

Они молчали. Погрузившись в разные миры, в которых находилось по частице каждого из них. Забвение, то, уж слишком сладостным оно казалось, но, не отпустив, волокло по отвесным камням грез, невинные их души. Безмолвие оказалось недолгим.

– Вы снова печальны. Из-за меня ли сгустились над вами тучи? – произнесла Адель.

– Адель. – проговорил Вольф, оторвавшись от призрачной крови. – Я сокрушен, удручен, я сломлен, угнетен, больше так не могу, не могу скрывать, и я влюблен.

– Влюблен?

– В вас. Влюблен. – опустившись на колени говорил Вольф. – Я люблю вас Адель. Знаю, это звучит скоропостижно, нелепо и бесцеремонно, но иначе не могу я выразить, то, что чувствую к вам. И знаю, что если не сейчас, то никогда. Примите мое сердце.

Юная особа легко вздрогнула от услышанного, никто и никогда бы не заметил этого, она не ожидала и не надеялась, она мечтала, что однажды услышит столь судьбоносные слова. Она счастлива, ведь ее любовь к Вольфу оказалась взаимной. Ведь они знают друг друга дольше, чем он думает.

– Встаньте, граф, вам не подобает приклоняться предо мною. – сказала Адель пытаясь обуздать эмоции.

Вольф повиновался. И в этот миг в комнату входит Сильвия Драмурр, нарушив тем самым разыгравшуюся сцену.

– Адель, вот ты где, а мы всюду тебя обыскались.

– Я прогуливалась по саду, затем вернулась в замок, в общем всё как обычно. – сказала девушка вновь пряча в себе счастье. – А разве что-то случилось?

– О, дорогая, произошло то, что пострашней будет истории рассказанной нам Томасом… – и с этих слов Сильвия начала передавать во всех красках и подробностях про нападение волка на беззащитную Марианну. Адель выслушала матушку, изредка посматривая на Вольфа.

Когда Сильвия Драмурр закончила, и уже уходя, звала с собой дочь, Адель не противилась, а только подошла к юноше, трепетно, нежно, почти прикасаясь губами, произнесла возле него.

– И вы возьмите мое сердце.

Глава V

Бессмертие в нескольких словах, навеки станут, начертаны на скрижалях неискушенного любовью сердца. Так есть и так будет всегда. Ведя неустанные поиски счастья, разграбляя заросшие паутиной гробницы своей души, находим утешение в тех нескольких звуках, произнесенных устами ее, даже если имя той, бесследно увязло в топях памяти. И как хотелось бы вернуть то райское ни с чем несравнимое время, еще один раз прикоснуться к разыгравшимся сплетениям событий, вокруг двух похожих людей. Не возвратить, и, увы, не воскресить прошлое, забытое нами.

Замок вновь опустел, всякое движение в нем остановилось, жизнь замедлилась, а голоса стихли, и эта тишина провозгласила себя пророком неминуемой будущей бури, скрыться от которой не в силах было никому. Старинные часы в гостиной отсчитывали минуты, ускоряя механизм и почти беззвучно тикая, они оставались единственными верными свидетелями той бесконечной суеты, что царила возле них. Годами и десятилетиями они трезвонили полдень или наступление полночи. И в этот удачный раз, навострив все свои шестеренки, они могли подслушать разговор двух господ, расположившихся напротив греющего их души камина.

– Полагаю я совершил ошибку. Редко, но и мне свойственно преувеличивать. – сказал Томас облокотившись подбородком на руку, в позе мыслителя.

– Я знаю, Томас, знаю, что эти слова только для меня, и ты в них искренно не веришь. Если даже я не прав, то в тебе закралась частица сомнения. – произнес в ответ Артур.

– Боюсь, вы совершенно правы, отрицая мое словоблудие. Я не отступлюсь. – проговорил Свит устремив серые блеклые глаза в огонь, отчего они словно вспыхнули алым пламенем. – И я уверен, это только начало.

Перенесемся в другую часть замка и попробуем что-нибудь вытянуть из души Вольфа Фламеля, который был будто на грани сумасшествия, как впрочем, и все истинно любящие люди, тяготеющие запретным плодом страстей. Он одиноко стоял возле распахнутого окна своей комнаты, обдуваемый легким, всюду проникающим ветерком, его слегка отдавало здешним непрестанным холодом, юноша пылал, его температура неоднократно повысилась от неизвестной доколе ему болезни. Парил, содрогался с каждой очередной волной блаженства, ведь она любит его, Адель, ее невинные мысли направлены только на Вольфа, но что, что она могла разглядеть в нем, пока этот ненастный вопрос, еще пока не созрел в душе юноши, и будем надеяться, что и никогда не появится на свет. Находясь в оцепенении, как всегда происходит в начале, он просто-напросто наслаждался благоуханием дивного аромата девушки, который должно быть никогда не покинет стены замка; словно парфюмер, нашедший тринадцатую ноту, безмятежно плыл по сотворенному им миру, пытаясь сохранить дивные очертания девы, образ, нестираемый из памяти, дивный силуэт освященный святым духом ангела. Он невыносимо желал познать ее, так ли схожи их мысли как он думает, какие книги и авторов она предпочитает благословлять своим чтением, какую музыку она любит обожествлять, и каких людей она желает вразумлять. Вольф хотел нежно, словно дорогой фарфор взять ее руку и разглядеть, чтобы затем запомнить каждую линию ее прекрасной ручки, он желал поближе посмотреть ей в глаза, попытаться найти в них другой еле заметный затаившийся цвет, оттенок. Размышления чисты, когда в них нет греха.

Так могло бы продолжаться вечно, или, по крайней мере, жизнь длиною в судьбу, но так ли высоки чувства новорожденного романтика, покажут поступки, свершатся неумышленно, ведь сердце, иногда, управляет нами. Особенно молодой человек, смотрящий туда, где не бывал простой смертный, туда, где он полностью свободен, там, где каждый его вдох имеет смысл, в это мгновение он гостем приходился в сказочной стране, в которой теперь живут лишь единицы. Но одна непонятная, горькая нить сознания раскалывала надвое его представление о видении. Всё его естество бесцеремонно отвергало ту мысль, что та волчица – Адель, или он сам кровожадный зверь, которого неустанно мучает голод, а может быть всё это сон, или плод его больного воображения; он не знал. И готов был поверить во что угодно, лишь бы его новая жизнь, не стала ускользать, какой бы она ни была, лишь бы Адель была рядом и в безопасности.

Внезапно в душе Вольфа сверкнула одна фраза, произнесенная совсем недавно. Смысл ее остался крайне непонятным, туманным для юноши, и тогда он, захлопнув ставни, выходит из комнаты. Не успев и сделать несколько шагов, он к лицу с лицом натыкается на Артура, не спеша идущего в направлении своей спальни.

– Доброй ночи. Вы не подскажите, в какой части замка может находиться Томас Свит? – произнес Вольф так быстро, что князь не сразу ответил на заданный вопрос.

– В гостиной. Да, он точно там. – сказал Артур.

И Вольф соскочил с места, и лишь лестница отделяла его от назначенного места. Он нетерпелив, как художник испытывающий вдохновение, готов тут же воплотить свой замысел в жизнь, и если не свершится творение в ту же секунду, то это не произойдет никогда.

– Что вы имели ввиду сказав – она не та за кого себя выдает? – проговорил Вольф ворвавшись в гостиную словно ветер.

Томас, перемешивающий кочергой красные раскаленные угли в камине, повернулся и как всегда невозмутимым голосом сказал.

– Всё довольно просто, граф. Я хотел сказать, что наша прекрасная Адель замкнута и необщительна, поэтому представьте, как богат ее внутренний мир, если вы однажды заслужите ее доверие, то мадмуазель покажется вам с другой стороны. Каков ключ к ее кроткому сердцу, я, увы, сказать не могу.

– И это всё?

– Смотря что именно вы желали услышать. – сказал Томас. – А, я, кажется, начинаю догадываться. Вы думаете, я тоже неравнодушен к дочери моего друга? Бросьте, это же смешно, Вольф, какие мои годы соперничать с вами.

– Спасибо, я услышал достаточно.

– Подождите. Боюсь еще не всё. И далее последуют мои искрение извинения за сегодняшнее поведение, я слишком нетерпелив в выводах и суждениях, и поэтому из меня не вышел прилежный рассудительный сыщик. – проговорил Свит садясь в кресло возле камина. – Вы, должно быть, думаете, что тот волк как то связан с вами, он вас преследует, но это не так, тот зверь еще до вас рыскал в здешних лесах, однако держался на относительном расстоянии от замка, а теперь…

– Доброй ночи. – перебил Вольф речь Свита и поднялся по лестнице в свою комнату, больше он ничего не желал слышать. Его загадки и доводы рухнули, и теперь, теперь нужно было искать иные объяснения происходящих цепей необъяснимых событий.

Вольф замер на середине комнаты и размышлял. Сумерки опустились на замок и, проникнув в спальню юноши, погрузили ее в непроглядную тьму. Стало тихо. Будто единство живого и неживого, занялись одним сакральным действом. Юноша осмелев, осознал, что нет оборотней. А есть Адель, и он сделает всё возможное, чтобы она была счастлива. Смирившись с этой мыслью Вольф лег на кровать, пытаясь заснуть, но бессонница не дала ему того покоя, что дарует крепкий сон, лишь на несколько часов, показавшиеся ему минутами, он погрузился в мир сновидений.

Адель тем временем, находясь возле своего туалетного столика, пристально всматривалась в овальное зеркало, пытаясь обнаружить метаморфозы в ее лице, или что-то инородное, не свойственное реальности, как бы то ни было, ее ожидало разочарование. С таким бесспорно отрешенным настроем, она уснула в кровати, пророча, то, что завтра всё будет иначе.

Глава VI

“Сновидения сплетались одно с другим,

ангел там был, защитник херувим.

Стерег тот страж ворота в рай,

древо жизни и весь небесный край”.

Рассказ далее мной повествуемый будет изрядно отличаться от всех предыдущих мистических изысканий прошлого. Канул в Лету, шепот тех блаженных лет, и предки прахом стали, передающие мысли из поколения в поколение, не обрывая цепь необъяснимых событий. Романтикой будут пронизаны мои слова, но, по крайней мере, я так считаю. Итак. Речь моя пойдет о моем старом друге, который благоприятно проживал в пригороде Лондона. Почему я говорю в прошедшем времени? Всё просто, ведь он уже давно покоится с миром на одном из местных кладбищ, надеюсь, он нашел тот покой, который так неусердно, но всё же искал. И почему я говорю без доли сожаления, ответ также прост, старик Мэтьюс прожил долгую и не сомневаюсь счастливую жизнь. Он не отличался серьезностью, успешностью, находчивостью, жизнерадостностью, при всем этом Мэтьюс обладал поразительным даром, и скоро вы поймете каким.

Однажды узнав о смерти его любимой жены, я, позабыв обо всех своих делах, закрыв всю бумажную волокиту и отменив все так надоевшие мне встречи, немедленно отправился к Мэтьюсу, дабы узнать о его самочувствии. Первым же поездом я выехал навстречу туманному Альбиону. Но что-то не давало мне покоя, я будто предчувствовал неладное, готовое случиться в любой день. Всю нескончаемую, как мне казалось дорогу, я находился в глубоких раздумьях. Я долгое время сидел, всматриваясь в дождевые капли, стекающие вниз, сравнивая их с жизнью человека, дивился быстроте их падения. Искренне надеясь, что старина Мэтьюс окажется, несломлен утратой близкого человека, как душевно, так и физически.

Поезд начал постепенно убавлять ход, и тогда я отчетливо осознал, что мой путь окончен и мне воистину стало легче. Я вышел на нужной мне станции, как полагается, был встречен лондонским дождем, крупные капли катились по моей шляпе. К счастью я не позабыл взять с собой плащ, впоследствии не позволивший мне полностью промокнуть. Погода способствовала моему быстродействию, поэтому, даже не спросив цену, я нанял экипаж, который благополучно доставил меня до особняка, моего как я полагал опечаленного друга. Признаюсь честно, я мало любовался теми пейзажами, что представлялись неискушенному моему взору. Мои мысли были направлены в иное русло.

На пороге меня как подобает, встретил дворецкий. Его имя не так важно, и поэтому буду звать его просто дворецкий. Его роль в этой истории, безусловно, очень важна, ведь это он рассказал мне то, что старина Мэтьюс не отважился произнести. От дворецкого я узнал, что господина нет, не будет еще несколько часов. Впустив меня как долгожданного гостя, я, наконец, смог согреться и мог снять ботинки пропитанные влагой. И в минуты ожидания, дворецкий начал рассказывать о муках Мэтьюса, а точнее о том, как он бедняга пережил то внезапно свалившееся на него горе. К моему глубочайшему удивлению он оказался довольно разговорчив. Дворецкий поведал, о том, что супруга Мэтьюса умерла от болезни, делающей человека слабым, болезнь эта словно высосала из нее всю жизнь, но она не мучилась, а лишь однажды не проснулась. После чего верный вдовец находился в опустошении несколько недель. Ведь его словно лишили той части, что наполняет жизнь радостью и счастливыми мгновениями. Вся душа Мэтьюса наполнилась лишь одними воспоминаниями, открыв книгу, он вернулся на ту главу, где еще присутствовала неизвестность, но ожидание казалось не таким долгим как раньше. Вскоре старик наполнился любовью, или вдохновением, или божественной благодатью, фразеология не столь важна, а то, во что и как это вылилось. Фениксом, воскреснув из пепла, он начал творить, очень даже интересным способом. Мэтьюс стал создавать скульптуры, и материалом ему служил довольно экзотический и экстравагантный, самый обычный лед. Ему привозили его глыбами, аккуратно вырезанного, кое-где с замершим снегом внутри, он как художник, с помощью зубила и деревянного молотка создавал удивительные композиции. Волновало ли его, что скульптуры весной растают, став водой, а затем и вовсе испарятся, думаю, нет, не особо. Целыми днями он проводил в саду, изнуряя себя творчеством, выплескивая из себя все замыслы, постепенно становившиеся реальными. Дворецкий так и не смог вспомнить, на что были похожи работы старика, но лишь одна так отчетливо врезалась ему в память. Та последняя скульптура, завершившая череду потока его вдохновения, то была фигура девушки в полный рост с маленьким цветком в волосах, ставшая впоследствии супругой Мэтьюса, его второй половиной.

Выпив несколько чашек восхитительно приготовленного кофе, ожидание вскоре утомило меня, и дворецкий, усмотрев мои намерения, решает пойти ва-банк и предлагает мне пройтись по саду, славящегося на всю округу. Долгий путь в сидячем положении повлиял не лучшим способом на мои конечности, поэтому грешно было отказываться от такого заманчивого предложения.

И впрямь сад оказался довольно красивым, но дождь по-прежнему ухудшал всякое впечатление, все деревья и аккуратно подстриженные кусты казались мокрыми собаками, а трава стала скользкой и опасной для передвижения. Как только я раскрыл зонт, меня окликнул человек. Обернувшись, я, разглядел в нем старика Мэтьюса. Он медленно приближался ко мне, сжимая и опираясь правой рукой на трость, левой он снял шляпу и поприветствовал меня.

– Здравствуй Томас, сколько лет, сколько зим. Я искренне рад твоему приезду. – произнес он.

– Доброго вечера Мэтьюс. Но боюсь я приехал с соболезнованиями. – сказал я.

– Не будем об этом, хотя бы сегодня. – ответил старик. – Давай-ка я покажу тебе то, что все так желают увидеть.

– И что же это?

Старик только посмотрел на меня глазами младенца и повел вглубь сада, туда, куда уже не вели тропы из гравия. В тот нетронутый магический уголок, где люди, будто сознательно оставляют всё как есть и не мешают существам, что там обитают. В саду Мэтьюса находилась престранная необычность или чудо, не что иное, как чудо. Там я увидел скульптуру, ту самую девушку с цветком в волосах, она стояла на невысоком постаменте, кротко убрав руки за спину, опустив немного голову вниз, казалось, она вот-вот покраснеет, наверное, как тогда, во время признания Мэтьюса в любви к ней. Но она была изо льда. Я был дико озадачен, ведь повсюду правит лето, прохладное, но всё же лето и в моей душе никак не укладывался этот странный факт. Я был моложе, поэтому во мне взросли плоды сомнения. Сначала я подумал, что это мутное стекло. Но дотронувшись, я ощутил холод. Тогда я спросил Мэтьюса, как такое вообще может быть. И он ответил.