Однако, псих

“Предисловие.

Эти записки своего друга, коему они и принадлежали, я публикую для народного обозрения. В них представлено изменение психологического состояния человека, вызванное социальными и личностными причинами. Мой друг обладал необычным психотипом. Кроме того, только по его совету я с успехом освоил специальность геолога и теперь с удовольствием зарабатываю себе на хлеб. Записки объединены под названием «дневник».

Дувше Патусот,

1997 г.р.

Гражданство: Р**

Номер паспорта: 5**8

Подпись автора:

***

(дата зачёркнута)

За 20 недель до катастрофы

Привет, дневник. Наконец-то я могу поговорить с кем-то на русском языке. Конечно, можно вести его на немецком, английском, французском, даже на латыни – на любом языке, который я знаю, но русский язык намного красивее, живее, многостороннее. Это язык не губ, а души.

***

Да, когда мы только заводим дневник, мы не понимаем, что писать. У нас есть уверенность в том, что он нужен и мы обязаны его вести, заполнять, однако первые записи не несут огромного смысла. Они являются описательными и прямыми. Будто мы делаем глоток жидкости, а не утоляем жажду полностью.

Расскажу немного о своем друге, мои комментарии (они являются как поздними вставками, так и моментальными впечатлениями и описаниями) обозначены символами «***». С Ваном или, как он себя называл, Иваном мы познакомились достаточно рано, то есть давно. Он сразу бы меня и забыл после первой встречи, если бы мы не пересекались по временам. Я был средненьким плотненьким юношей с тонким горбатым носом, а он был стройным, высоким, светлоглазым молодым человеком. Глаза у него были почти выцветшие, поэтому его зрачки, отличительной особенностью которых было резко и сильно расширяться и сужаться в самые неожиданные моменты, были хорошо видны на больших глазных яблоках.

***

(дата зачёркнута)

За 19,5 недель до катастрофы

Привет. Учиться и учить самому – огромный талант. У меня такого таланты нет, вот почему мне приходится учиться в этюдариуме1 и учиться учить в этюдариуме. Мне поручили преподавать на кафедре de la télépathie, где учатся только французы. В этюдариуме есть много программ обучения, которые созданы для граждан отдельных стран. Сам я осваиваю робототехнику после окончания курса биоинженерии. Мои знакомые иногда завидуют мне. Это видно по манере речи и языку тела, когда я общаюсь с ними. Но некоторые перешагивают эту яму зависти и радуются моим успехам. На 3-ем курсе я планирую снова изменить направление обучения.

***

Природа не обделила его способностями. Мало кто вообще может успешно разобраться с одним предметом, а Ван справлялся с экзаменами на «très bien», «excelente» и т.д., безукоризненно защищал курсовые и межкурсовые работы (прежде срока), изучал новые науки, буквально поглощая любые знания с удовольствием. Ни я, ни мои знакомые так не умели.

***

(дата зачёркнута)

За 18 недель до катастрофы

Не думай, что у меня нет друзей. Если знаешь язык, то можешь легко познакомиться с замечательными людьми. Мои друзья: немец, англичанин, француз. Русских тут нет. Кстати, они сидят вместе со мной на лекции, правда, далеко от меня. Сейчас они конспектируют материал, а лектор вытирает доску. Его голос шуршит между итальянским и эклезианской латынью. Так он вспоминает материал, который будет рассказывать нам в следующую половину урока. Иногда я вспоминаю моего друга-итальянца. Когда я учился на 1-ом курсе, мы очень хорошо общались. Этот замечательный, умнейший, благороднейший человек в конце второго семестра просто исчез без следа. В этюдариуме на этот счёт никто ничего не говорит, словно этого человека и не существовало. Я думаю как-нибудь собраться вместе с друзьями и хорошо провести время.

***

В перерыве я встретился с Ваном. Я хотел пообедать тогда и взял с собой лепешку и салат из овощей.

– Добрый день, Дувше.

Я кусал губу в это мгновение, поэтому не сказал «привет», а просто кивнул. Это был мой сокурсник. Когда я увидел Вана на другом конце коридора, то отвернулся, а когда он оказался совсем близко – поздоровался с ним.

– Привет!

– Привет! Как дела, как учеба? – он очень любил задавать вопросы и интересовался любым человеком. После его слов я немного посмотрел на него, потом заметил, как у него мгновенно расширились зрачки.

Я ответил ему, когда он совсем встал рядом со мной и опёрся руками о подоконник:

– Потихоньку, – я ответил и, не глядя на коробочку с едой, открыл её и начал кидать лепешку в рот.

– Ешь сначала салат, – мягким настоятельным голосом произнёс Ван.

Я послушал его: нащупал вилку, а сам в это время думал, как мне подготовиться к весенней аттестации. Химические формулы едва запоминались спустя десятки часов тупого зубрения. На курсе я был не один такой, но весенняя аттестация знала материал от буквы до буквы и открыто намекала, что все обязаны иметь такие же знания.

– Как-то у тебя с салатом не клеятся отношения. Что-то случилось?

На вопрос я ответил не сразу. Было непривычно то, что кто-то так искренне интересовался моей жизнью. Повернувшись к Вану, я потихоньку начал жаловаться.

– И если я не смогу сдать экзамены, то… – я представил, как прихожу домой, говорю родителям о несдаче, вижу их округлённые глаза, вижу, как приходит домой человек в черном костюме и выселяет сначала родителей из их тесной комнаты, а потом меня из моей тесной квартиры. А я не могу поднять голову и посмотреть на бедных родных, у которых нет денег для того, чтобы жить в самой маленькой клетушке и обеспечивать своего сына-олуха.

– Ну что? Представил? Придется стараться. В труде рождаются герои, как говорится.

Последнюю фразу он сказал на русском, а потом перевёл её на мой язык. Первый вариант звучал очень красиво, и я попросил Вана записать произнесенную поговорку латинскими буквами на листочке. Ван улыбнулся до ушей, а потом добавил:

– Тебя ещё что-то беспокоит?

Я ответил «нет» и, взяв бумажку, начал кромсать зубами пищу, которую взял из дома. До начала лекции оставалось шесть минут.

***

(дата зачёркнута)

За 17 недель до катастрофы

Добрый вечер. После прогулки у меня остались только приятные впечатления. Рядом с домом лес – свежий воздух. Очень удобно. В парке, однако, интереснее гулять. Там людей побольше. А вот что неудобно, так это держаться от них на расстоянии ближе к вечеру. Подумают ещё, что я маньяк какой-нибудь или психопат с ножом – преследую их. Нужно специально отставать от них, сворачивать в стороны. Особенно странно это выглядит, когда я на глазах девушек поворачиваю назад и чуть не бегу от них. Пусть улыбнутся или посмеются, а лица моего всё равно не видно. Дувше, конечно, – странный парень: выглядит трудолюбивым, а учиться не хочет. Или не может. Но по чертам лица – еврей. Значит, нужно набраться терпения и всё вскоре получится. «Tempo al tempo2», – говорил мой друг. Интересно, соблюдает ли он шаббат? Учился он в хедере? Родители его – наверняка, однако с такими ритмом учебы и успеваемостью от принципов приходится отказываться.

***

Примерно спустя две недели мы с Ваном повстречались вновь. Я поднимался по ступенькам ко входу в этюдариум, рассматривая колонны здания, которое скорее было похоже на античный памятник, а не на лучшее действующее учебное заведение мира. Я проходил мимо компании, в которой часто тёрся немец. Ребята почти все курили – курили дешёвые сигареты – и через слово ругались матом. Когда немец затянулся и прищурил на меня один глаз, я понял, что сейчас все повернутся и точно скажут пару обидных слов.

– Вон мозгляк идёт, этот, с химфака.

– Как же он похож на поросёнка, – произнёс немец.

– Боров, – вставил кто-то, но его быстро скомпрометировали:

– Какой же это боров? Вот я – боров, – и все в компании засмеялись.

– Давно здесь никто не спотыкался.

– Что, ты мне предлагаешь его опрокинуть? – с улыбкой спросил немец, но единственное, что он сделал, это сильно затянулся и выпустил большой клуб дыма.

За спину меня кто-то схватил, и я приготовился к худшему. Это был Ван. Он придал мне ускорения, дабы я быстрее очутился в здании, а сам, загородив меня телом, пожал руку немцу. Они о чём-то поговорили. Немец насмешливо покачал головой, докурил сигарету и начал доставать вторую. Ван потрепался ещё маленько с этой шайкой крыс, часто улыбаясь, затем постоял некоторое время молча, хлопнул по плечу друга-немца и вошёл внутрь здания.

Ван сразу обнаружил меня глазами-объективами и исследовал с ног до головы:

– Ты как?

– Нормально, – но я не чувствовал себя нормально. Я был унижен и сконфужен. – Эти дегенераты меня редко замечают – спасибо хоть на этом.

– Да… Есть у тебя любимый орех?

– Что? – я реально не понял, как в голове у Вана родился подобный вопрос и как можно разговаривать на тему орехов.

– Держи, – и Ван передал в мои руки пакетик с арахисом и орехами.

Я, естественно, не хотел есть, но, боже, я вообще никогда не ел орехов! Я даже их запах не знал, потому что орехи – удел состоятельных людей. Всегда очень дорогие. Я лишь был осведомлён о том, как они выглядят. Следовательно, первое, что я сделал, это понюхал орехи, развернув пакетик.

Ван, видя моё дикарское любопытство по отношению к сему объекту, зачерпнул немного содержимого пакетика и кинул в рот. Улыбнувшись одними губами, Ван сделал знак рукой и пошёл на занятия.

Разумеется, я уничтожил содержимое пакетика в тот же день – у них был замечательный маслянистый вкус, – принеся часть орехов и арахиса маме с папой.

***

(дата зачёркнута)

За 14 недель до катастрофы

La télépathie – это молодая наука, опирающаяся на очень малое кол-во трудов. Юнг, Чалдини, Фрейд, Айзенк, Адлер и множество философов – от Цицерона до Макиавелли – вложили свои идеи в её развитие. Но что это, в сравнении с тем универсальным плодом, который созревает на этом дереве всепознания. Инструмент, который оказывается в руках у человека после изучения la télépathie, имеет огромнейшее влияние. И мне приходится самому расширять материал, основываясь на собственном опыте. Только совместными усилиями люди смогут в полной мере воспользоваться la télépathie. Я верю, человек будет использовать эти знания для добрых целей.

У меня остаётся свободное время. Куда его девать? Думаешь это легко – ничего не делать? Хорошо, ежели понедельник начинается в субботу. А если у меня в субботу наступает суббота или воскресенье? Найду, чем заняться: дневником, например.

Я думаю, немец связался с плохой компанией. Дело не в серых подтяжках немца и не в его истинно арийских глазах. Они все неплохие ребята, но вместе скреплены каким-то злом. Хотя я видел кучки немцев, задиравших евреев и поляков в переулках. Друг друга они не понимают, а всё равно дерутся. Один сказал: «Чего тебе, мужик?»; второй ответил: «Не понимаю», – и голос начинают повышать. Они – слушающие люди, однако. Вот и разница между слушающим и слышащим человеком: с одним можно договориться, а с другим – нельзя.

***

Несколько дней спустя Ван выглядел слегка уставшим, и было видно, что он спал меньше, чем обычно. Я видел его несколько раз. Его «окуляры» пусто разглядывали местность перед ним. Один раз всё же мы поговорили.

С сияющей улыбкой он подошёл ко мне и начал обыкновенно:

– Как дела? Что нового?

– Всё нормально, – Ван, видимо, почувствовал, что я ощущаю себя по-настоящему нормально, и начал тарахтеть без умолку. – Оказывается la télépathie помогают сразу несколько наук: биология, физика и математика. От физики до биологии, в принципе, как от математики до биологии, ну, далеко, то есть, хотя, я считаю, математика – это язык Бога, а биология – священное писание свидетелей божьих дел! Кто бы мог подумать, что между этими науками есть такая тесная, я бы сказал, интимная связь!

Ван говорил очень много. Он разошёлся не на шутку и рассказал мне об интересных выводах, сделанных на основе литературы и своих наблюдений. И это было действительно интересно! Щеки его покраснели, зрачки расплылись и закрыли блёклую радужку глаз, а сами глаза постоянно двигались. Впрочем, мне потихоньку начало уже было надоедать, как он вдруг остановился и извлёк с самодовольной улыбкой:

– Хочешь есть? – он поставил ударение на последнее слово.

Мою усталость от столь долгого говора сняло как рукой. Я сглотнул и увидел, как улыбка Вана стала шире.

– Да. Как ты это узнал? – я придал своему лицу невозмутимый вид, а сам начал перебирать варианты в голове, не понимая, что меня могло выдать.

Перебрав все варианты и обнаружив, как Ван пялился на меня всё это время, пока я чувствовал себя ослом, я заметил резкое изменение зрачков Вана, будто свет в коридоре этюдариума выключили на секунду и включили заново. Ван ответил медленно:

– Я понял это по твоим глазам и лицу. Твои глаза посмотрели на кисть левой руки, а челюсть легонько двинулась. Я знаю, что ты правша, но ешь левой рукой. Для меня стало очевидным, о чём ты думаешь.

Я почувствовал себя ослиным ослом, потому что всю жизнь я не осознавал, что ел левой рукой. И хорошо, что Ван не понял или сделал вид, что не понял, что я переживаю приступ прозрения и самокритики в этот момент.

– Конечно, – сквозь зубы сказал я. – Слушай, – я где-то на уровне подсознания ощущал, что такими сверхспособностями я не имею права обладать, но всё равно продолжил, – а ты можешь и меня такому научить?

Ван улыбнулся чуть-чуть, и тут на его лице стали заметны круги под глазами.

– Ну, да, вероятно.

***

(дата зачёркнута)

За 12 недель до катастрофы

Экзамены позади. Теперь – только лето! Подчас бывает полезно сдавать межкурсовые работы заранее. Можно заняться чем-нибудь другим: искусством, музыкой. Заниматься с Дувше, наконец. Я должен отметить, что в городе все почему-то пытаются недосказать чего-либо друг другу. Глаза у всех шаловливые, хитрые. Если бы они учились на кафедре de la télépathie, они бы уже знали, что их легко поймать и разоблачить. Я хотел собраться с друзьями. На этой неделе можно. С немцем.

(дата зачёркнута)

За 11,5 недель до катастрофы

С немцем мы встретились в центре города в воскресенье. Француз немного опоздал, англичанин пришёл раньше назначенного времени.

Все жители города распределены по районам в соответствии с гражданством. Дом у немца, можно догадаться, был расположен в немецком квартале. Постройки квартала действительно образовывали квадрат, но лично для меня квартал – нечто небольшое. Поэтому логичнее, по мне опять-таки, называть кварталы нашего академического города районами. Мы шли пешком до жилища немца. Немец и англичанин говорили об автомобилях, затем о сигарах, потом о выпивке, затем о закусках, потом о кальянах и сигаретах, затем о девушках лёгкого поведениях. «Спасибо хоть не о “веществах”», – подумал я, как внезапно они начали обсуждать их.

Англичанин говорил сбивчиво, заискивая, не прерывая немца, когда тот рассказывал о своём. Этот дуэт заставил меня вспомнить известную «Смерть чиновника».

Немец вообще не поворачивал голову к своему другу. Только если немец не мог подобрать слово на английском, он обращался к англичанину, повторяя одно и то же слово несколько раз на немецком, и пытался нарисовать в воздухе объект, о котором шла речь.

Англичанин, не выучивший ни одного иностранного языка, подбирал реакцию на незнакомые слова и странные жесты, совсем не понимая, что немец имеет в виду. Если реакция нравилась немцу, то пантомима и верхненемецкий диалект прекращались, немец отворачивался и англичанин с облегчением слышал снова английскую речь. Но чаще приходилось мне или французу, хотя нас никто не спрашивал, переводить фразы немца, потому что англичанин никак «не попадал».

Я думал, что неудобно отвечать одному, как и на занятиях я не любил отвечать на вопросы лектора один. Я считал, что вопросы преподавателя – для всех и если я буду отвечать на все задания, то остальные этюданты3 не смогут проявить себя. А сам я буду выглядеть, как высокомерный хвастун.

Но вскоре я заметил, что француз совсем не хочет работать переводчиком для этих двоих, и взял бремя на себя.

Мы быстро дошли до первых домов немецкого района. В штадтбецирке4 было множество похожих друг на друга кубов-домов. Они выглядели симпатично, цвета были разные, но всегда приятные. Улицы были чисты и пусты. В воскресенье типичный житель штадтбецирка остаётся дома. Во всех окнах горел свет, слышались голоса, иногда басистые крики разных наречий Германии. В некоторых домах слышался мат, от которого кровоточили мои уши. Немец, наоборот, слушал, словно пополняя словарный запас. И я не помню, когда его характер изменился в подобную сторону. Целый прошлый курс он был скромным, порядочным, вежливым, добрым немцем. И мата от него я не слыхивал. Эти его черты подспудно завяли, как цветы, которые полить и вернуть к жизни способен только он, немец.

Мы пришли к нужному дому. Внутри играла громкая клубная музыка. Немец оскалил рот, открыл дверь и пригласил нас внутрь.

Немцы, которых Дувше назвал когда-то дегенератами, сквозь дым кальянных установок, едва стоя на ногах, побрели к нам. Я без удовольствия пожал руки всем, как и француз, а англичанин поздоровался со всеми ещё и с низким кивком.

Наш немец вошёл в дым и начал трындеть с приятелями, англичанин начал знакомство с кальянами, француза я потерял из виду. Я всё ещё стоял у входа, не сняв обувь, когда понял, что меня тошнит. Пол под моими ногами начал украдкой уходить. Картинка перед глазами начала шататься, как на корабле. Маша руками в разные стороны, будто я тону в море, я нащупал стены, затем дверную ручку, налёг всем телом на дверь, с трудом повернул ручку и выпал наружу. Клянусь, меня бы вырвало от стоящего в доме душного запаха искусственных ароматов яблока, дыни и клубники, если бы я не выбрался на свежий воздух. С натугой сопротивляясь тошноте, я отдышался и избавился от чувства головокружения.

Когда сознание начало помаленьку проясняться, я с ужасом подумал: «Это – мой друг?» Я не ожидал, что эта мысль больно врежется в моё сердце, как осколок стекла в обнажённую кожу.

Немец и компания играли в карты. Я стоял снаружи и наблюдал это через открытую настежь входную дверь. Проигравший должен был либо заплатить ставку, либо оставить деньги себе, но выполнить отчаянное желание. Я видел их, эти желания. Человек вставал со своего стула, голым кулаком разламывал его, причём было неприятно даже со стороны смотреть: будто костяшки разбивал себе ты, а не этот человек. Затем подручными средствами чинил его и садился играть дальше. Я чувствовал напряжение по всему телу от этого зрелища, мне хотелось что-нибудь пнуть, чтобы снять стресс. Позже я увидел ещё одно желание: человек разделся догола, вышел из душного помещения, посмотрел на соседское окно и с разбега прыгнул прямо в него ногами вперёд. Он долго не показывался из разбитого окна, но, наконец, высунул свою осоловелую башку и выкарабкался на свободу.

Я бы и дальше наблюдал эти пытки над рассудком, если бы не был вынужден сдерживать приливы гигантской агрессии по отношению к этим дикарям. Итак, после второй выходки я решил просто прогуляться вдоль дороги, подальше от дома немца.

Но я не мог думать о чём-то, кроме увиденного. Наш немец больше смотрел, чем участвовал, но было видно, что он примеряет новую личность, которая, по-видимому, ему нравится больше.

Домой я возвращался разбитым. В голове не было мыслей. Я был просто очень расстроен. Попрощавшись со свежим после досуга немцем, одурманенным англичанином и выкурившим несчётное количество сигарет по пути назад французом, я добрался до своей двухэтажной террасы, открыл дверь, не включая свет, поднялся на второй этаж и, не снимая одежды, – прямо так плюхнулся на кровать. Спустя время я уснул.

***

Через 10 дней после описанного в дневнике события я, возвращаясь от этюдариума после успешной («сойдёт») пересдачи, наткнулся на Вана в библиотеке. Ван брал книги по психологии.

– Привет, как жизнь? – лучше бы я не задавал этот вопрос.

Ван обернулся, его зрачки, не широкие и не узкие, с трудом зафиксировались на мне. Большие тёмные круги под глазами и бледное небритое лицо на мгновение испугали меня. Потом я понял, что это был чёткий отпечаток плохого сна.

– А! Что-то случилось, – я неумело придал словам тон шутки. Неловкая улыбка быстро сошла с моего лица.

– Я не выспался. Могу поделиться работами Фрейда, если хочешь – это для начала. Только не воспринимай их слишком серьёзно.

Я кивнул, и Ван достал с полки две книжки, сказав, что у него есть такие же дома и он вернёт их в библиотеку вместо меня.

***

(дата зачёркнута)

За 10 недель до катастрофы

Могло ли быть иначе? Может, я просто не принимаю его таким, какой он есть? Но, если ему нравится в такой компании, в компании «дегенератов», пусть так и будет. Он всё равно мой друг, как и англичанин. Я просто не хочу находиться рядом с его корешами.

Сегодня на рынке меня пытались обмануть и обокрасть. Но это мелочи. Когда я зашёл в лавку этого татарина, то попросил крупы, так ничего толкового и не выбрав. Он выглядит бедным торговцем. И я почти уверен, что его лавочка кормит его двоих мальчишек, а торговля деревянными и вязаными игрушками его жены обеспечивает двух дочерей. Сердце обливается кровью, когда ты приходишь. Но он слишком скромен, чтобы попросить хотя бы что-нибудь купить. Он мыкается, отводит глаза и смиренно ждёт, сидя на своей крепкой, как его желание жить на этом свете, табуреточке. И ты не можешь уйти, ничего не взяв, не можешь не зайти разок в пару дней, чтобы дать татарину монетку, которую он не возьмёт даром. Никогда.

Сын этого татарина – старший – любознательный мальчик. Иногда он встречает меня у колонн этюдариума и мы гуляем по коридорам этого массивного здания. Я насколько могу утоляю его любопытство. В нашей библиотеке – самой большой в городе – можно достать любую книгу. Когда мне нужно идти, я достаю татарчонку книжечку, и он надолго погружается в неё.

***

Я читал рекомендованную литературу, лёжа не маленьком диване, как мне пришло приглашение в кафе. От Вана. Я был один раз в кафе. В детстве. Но я запомнил это на всю жизнь. Там было много людей, которые были похожи одеждой на моих родителей. Там не было богатых и бедных.

Слышался звон блюдец, скрежет вилок, удары стаканов о столы. Вокруг пахло едой, среди всех запахов выделялся запах пюре и котлет. Я вскарабкался на свой стул и начал вертеться, смотря на людей, которые, по моему мнению, должны были сосредоточенно есть, однако они болтали и лишь подчас вспоминали про пищу.

Я вышел в канадский сквер и добрался до открытой узкой пешеходной улицы. По правую сторону её я и нашёл нужное кафе. На вывеске по-английски было написано «Канада» и был нарисован улыбающийся бобёр с кленовым листом.

Я проходил мимо столиков с разными людьми, принимающими пищу на открытом воздухе. Здесь были и американцы, и австралийцы, и немцы. НЕМЦЫ! Американцев и австралийцев я по акценту узнаю, а вот немцев я чую всем нутром – у меня внутренний радар есть.

Я ускорил шаг и тут меня кто-то схватил за низ рубашки. И по касанию руки я знал, что это чистокровный ариец. Это был друг Вана. Он улыбнулся и пальцем показал, что Ван ждёт меня за столиком, который я уже прошёл. Немец сидел рядом с некой девушкой, но я не стал рассматривать их, а направился к Вану.

Ван сидел за таким же круглым столом, как и все, и смотрел на немца. Когда я занял свободное место, Ван взглянул на меня с улыбкой и протянул руку:

– Какой-то ты зашуганный. Как дела? – Ван спросил и приготовился слушать, уставившись на меня.