Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона в России. 1905

Москва. Хитровка. 1905 год.

Сапоги захлебывались. Снег, смешанный с мокрой землёй и конским навозом, превратил переулок в жидкую кашу. Пахло гнилой картошкой, нечистотами из выгребной ямы и чем-то ещё, от чего Ватсона начинало адски мутить.

Из подворотни, перегораживая путь, выплыл мужик в буром армяке со звериным оскалом. Блеснул золотой зуб.

Выстрел. Пуля ударила в стену в двух дюймах от головы Холмса, выбив кирпичную крошку. Ватсон рухнул на землю. Гиляровский вжался в угол, выругался длинно, смачно и застыл.

— Откуда?! Откуда стреляют?! — заорал истошно Холмс, озираясь по сторонам. — Ватсон, вы живы? Ватсон?!

***

Неделей ранее.

Поезд не спеша покачивался, подбираясь к границам Литвы. За окном — привычный для поздней осени серый пейзаж, но отсутствие солнца нисколько не пугало лондонцев, которые хоть и преодолевали колоссальное расстояние в этом вояже, по сути, оставались в тех же погодных условиях, меняя дождливое облачное лондонское шило на промозглое, уже почти зимнее петербургское мыло.

Лампы вагона-ресторана горели ровным жёлтым светом, отражаясь в хрустале и серебре. Пахло наваристым супом и дорогим табаком.

Дверь распахнулась — вагон замер.

Официант застыл с подносом. Генерал поперхнулся коньяком. Молодой кучерявый француз уронил вилку — та звякнула о тарелку, и звук этот показался выстрелом.

Она вошла, и воздух стал тяжелее.

Бордовое платье, открытые плечи, декольте. Корсет стягивает талию. Волосы — тяжёлые, каштановые, с медным отливом. Одна прядь падает на голую шею, подчёркивая изгиб. Глаза — зелёные, с прищуром. Такие не забывают.

Она знала, что на неё смотрят. И ей это нравилось. Прошла к свободному столику, взяла меню, но не открыла. Взгляд её устремился в окно.

Ватсон сидел через три столика. Один. Холмс остался в купе — увлёкся чтением Гоголя.

В вагон зашли двое. В чёрных сюртуках, одинаково широкие в плечах, одинаково безликие. Направились прямо к незнакомке. Она заметила их в самый последний момент, уже было поздно бежать. Тот, что чуть повыше наклонился, что-то сказал тихо и коротко. Девушка побелела, как смерть.

Она посмотрела на Ватсона. Секундный испуганный взгляд — и тут же отвела глаза.

Великаны взяли барышню под руки и повели к выходу. Она не кричала. Не вырывалась. Уверенно переставляла стройные ноги с прежней грацией, склонив голову, а глаза испуганно блуждали, будто якорем старались зацепиться за спасительный берег.

Ватсон отложил газету и, прищурившись, проводил взглядом странную троицу. Наконец, встал и вышел следом, не торопясь, выждав нужного момента, бесшумно, как это умеют делать люди, привыкшие к слежке. И чутье его не обмануло.

Девушка стояла между ними, маленькая, бледная, губы её дрожали.

— Прошу про-шения, — сказал Ватсон по-русски с сильным акцентом. Он поймал взгляд несчастной и не отпускал его, в глазах её читались мольбы о помощи.

Бугай обернулся. Увидев невысокого коренастого мужчину в дорожном пальто, он улыбнулся. Улыбка была уловкой. Тут же последовал удар.

Ватсон ловко увернулся, так что кулак проскочил в нескольких сантиметрах от его лица. Ответный удар. Попал в кадык — глухо, с хрустом. Противник осел на пол, схватившись за горло. Второй выхватил из кармана кастет: блеснула латунь. Но Джон парировал тростью. Один резкий выпад в солнечное сплетение. Тяжелый набалдашник вошёл в тело, как в масло. Апперкот в челюсть. Тем временем первый пришел в себя и попытался встать. Ватсон ногой толкнул его в грудь, и финальным аккордом прозвучал удар тростью. Вылетел передний зуб.

Девушка неслась по коридору сломя голову. Обернулась лишь на секунду, и взгляд её, одновременно напуганный и при этом роковой, был единственной благодарностью спасителю.

Доктор вытер трость носовым платком, посмотрел снисходительно на своих «пациентов», покачал головой и направился в купе.

Холмс, не поднимая головы от книги:

— Что-то случилось?

— Нет, — ответил Ватсон, усаживаясь на своё место. — Ни-че-го.

Гордость британского частного сыска с головой погрузилась в увлекательнейшие приключения Чичикова, жадно пожирая глазами текст, будто на страницах лежали рябчики в сливочном соусе, а не буквы.

— В России сейчас телеграф работает? — поинтересовался Ватсон, увлеченно разглядывая что-то за окном, будто инспектируя телеграфные провода.

— Кажется, да… — Холмс задумчиво потёр переносицу. — Хотя вообще тут чёрт ногу сломит. Телеграф то блокируют, то он снова работает. Это Россия, друг мой. Там сейчас такое… В октябре заблокировали на отдельных узлах, между городами. А последнюю неделю железные дороги между Европой и Петербургом не работали вовсе. Сейчас наладили дороги — но, возможно, теперь очередь телеграфа. Возьмёт и ляжет снова. Уже тотально. Впрочем, пока что всё хорошо, насколько я знаю. Весточку миссис Хадсон отправить сможете.

Холмс помолчал и, хмыкнув, добавил:

— И всем вашим дамам.

— Каким это дамам?!

— Вашим. Всем.

Ватсон мысленно пристрелил Холмса. В купе воцарилась мертвая тишина.

— Серой погоде конец! Завтра будет солнечно! — Шерлок воодушевленно воскликнул.

— Но почему? С чего вы это взяли, Холмс?

— Элементарно, друг мой. Уже несколько дней пасмурно, а это слишком долго даже для нынешней поры, и по теории вероятности уже давно должен был настать солнечный день. Весьма вероятно, он будет завтра, ну или, на худой конец, послезавтра.

— Но, быть может, и не будет солнечно…

— Быть может, и наш поезд сойдёт сейчас с рельс. А пока давайте доверяться науке. Забавы ради я бы поставил на это десять фунтов, но не хочу ставить Вас в такое положение: насколько мне известно, денег у Вас немного. Чаю хотите?

— Да, было бы неплохо.

— Тогда сходите и попросите. А я, пожалуй, вздремну.

На самом деле Шерлок не полагался на теорию вероятности, да и пресловутая дедукция здесь ни при чём. Всё намного прозаичнее: прогнозом погоды из российской газеты с ним поделился джентльмен из соседнего купе.

Возможно, читателя это удивит, но уже двадцать лет в Российской империи газеты публикуют синоптические сводки. Жалко только, что к хоть сколько-то точным и научно обоснованным прогнозам погоды они не могут добавить прогнозы российского политического климата, который в последнее время нестабилен, словно дикая лошадь. Знай обыватель такие предсказания хоть капельку наперёд, то иначе бы вёл свои финансовые дела или вообще бежал бы впопыхах из страны.

Впрочем, надо отдать должное великому сыщику в том, что он не стал грабить бедного доктора, делая денежную ставку; ему достаточно лишь морального превосходства. Если его слова окажутся верными, то Ватсон в очередной раз убедится в незаурядных умственных способностях своего коллеги. Если прогноз не сбудется, то всегда можно заявить: “Я говорил? Ничего я подобного не говорил!”

Пока Ватсон тонул взглядом в пейзаже, захлебываясь очередной березовой рощей, Шерлок вдруг дернулся, словно ужаленный, выхватил револьвер и прицелился. Ватсон выронил книгу, в шоке повернулся, уставился в окно. Что там такого на улице, куда он целится?! Холмс опустил пистолет, открыл барабан, заглянул зачем-то в дуло, захлопнул барабан, прокрутил.

— Что происходит?! Вы меня напугали! – негодовал доктор.

— Я готовлюсь.

— К чему?!

— К встрече с Россией. Там сейчас жарко. Когда мы выйдем из поезда и на нас нападет кучка террористов-бомбистов, Вы меня еще отблагодарите! Помяните моё слово.

На станции Вержболово в Литве, входящей в состав Российской империи, скучающим лондонцам придется покинуть вагон. Во всяком случае, Ватсону было довольно скучно: он зевал, прикрывая рот ладонью, и смотрел на проплывающие берёзы с таким видом, будто они были единственным развлечением в этой поездке. Шерлок же в это время вёл в голове расследование, причём весьма успешно: его глаза были полуприкрыты, но за веками шевелились шестерёнки дедукции.

Пассажиров пересаживали в вагоны, предназначенные для русской колеи, так как она имеет другую ширину, нежели европейские железные дороги. Причина этому — не знаменитый «авось», на который здесь все полагаются, и не следование русскому особому пути; пожалуй, главной причиной является военная безопасность. Что, если бы у Шерлока было ружьё, и таких Шерлоков в поезде были бы сотни?

Обойтись простой пересадкой не получится: путешественников ждёт кропотливый, вернее сказать, дотошный таможенный контроль.

В вагоне воцарились возня и кутерьма. Люди гремели чемоданами, громко говорили, спорили, бранились на всех возможных языках: от немецкого до польского, от французского до идиша. Из дальнего купе послышался крик, который обычно предшествует драке, ну или избиению, как обычно это бывает в тех ситуациях, когда блюститель закона сталкивается с рядовым бастующим правонарушителем.

Наконец раздался энергичный стук в дверь.

— Добрый день, господа! Поручик Злобов. Предъявите, пожалуйста, ваши документы и багаж.

Шерлок молчал: ни один мускул на его лице не двигался, он тщательно, не стесняясь, разглядывал офицера отдельного корпуса пограничной стражи. Неизвестно было, что происходит в голове знаменитого сыщика, но явно это было неспроста — его взгляд скользил по мундиру, пуговицам, сапогам, выхватывая детали, он словно хирург скальпелем оперировал пациента.

— Sorry! You don’t speak Russian? Your documents and baggage, please.

— Что Вы, милостивый государь. Я прекрасно говорю по-русски. — возразил Холмс.

Поручик, расплывшись в улыбке:

— Провозите ли вы крупную партию каких-либо товаров?

— Да. Множество извилин. Огромная партия! У меня в голове, — ответил Шерлок, и в его глазах мелькнул тот самый холодный огонёк, который появлялся у него, когда он наслаждался собственным чувством юмора.

Офицер на секунду оторвал глаза от документов, бросил острый, колющий, как лезвие бритвы, взгляд. Казалось, начнется драка. Но тут выстрел смеха сокрушил воздух, и, покачивая указательным пальцем, Злобов произнес добродушным тоном:

— Ну Вы... кхе-кхе... шутить изволите, мистер?

Надо было видеть лицо Ватсона... Ни слова не понимая по-русски, он переводил взгляд то на одного, то на другого собеседника, вцепившись растерянно руками в свои коленки так, что побелели костяшки. Он сосредоточенно слушал и пытался подстроить свои эмоции под окружающих.

— Мне надо осмотреть ваш багаж, господа, — сухо сказал пограничник. Тон стал вдруг заметно холоднее, как ноябрьский воздух над Невой.

Пассажиры принялись вытаскивать свой багаж. Холмс решил более не шутить, но желание поговорить не улетучилось. В несвойственной ему манере он продолжал атаковать Злобова вопросами, как стенобитное орудие — крепостные ворота:

— Что будете искать в чемоданах? Литературу? Деньги? Драгоценности?! Я читал о строгих правилах. У меня с собой только словарь, газеты. Русские газеты. Официальные, пока не запрещённые! Что касается материальных ценностей, то, обнаружив их скудность, быть может, таможенные службы испытают сочувствие и выделят нам небольшую сумму взаймы…

Он вдруг замолчал, вспомнив, что зарекся более не шутить перед строгим служителем закона. Служитель же был занят своей работой и более не реагировал на речи излишне болтливого британца.

Проверка вместе с переходом в новые вагоны заняла около часа: считанные минуты на фоне хронометража маршрута, занимавшего почти трое суток. Сначала поезд из Лондона в Дувр, потом паром до французского Кале, на поезде в Париж и наконец прямой путь в Санкт-Петербург через Берлин.

— Хорошего вам пути, господа, — улыбаясь во всю ширь отчеканил Злобов. Затем, переведя взгляд на доктора и не забывая о вежливости, обратился и к нему: — Have a good day, Sir! Thank you!

Милейший человек, крайне обходительный. Можно сказать, джентльмен. И так как, увы, Чехов и Гоголь к этому произведению руку не приложили, фамилия Злобова ни о чём не говорила. Молча существовала.

Оставшийся отрезок пути был проделан быстро. И причиной тому служила не особая мягкость русских железных дорог, а плотный обед в вагоне-ресторане и свежая газета, купленная при пересадке.

— Что Вы думаете о России? — Ватсон решил подлить сливок общения в крепкий чай тишины.

— Я? Я стараюсь не думать о вещах, которые не поддаются логике, а Россия как раз из таких.

Какое-то время молчали, каждый ушел в себя. Холмс устало тыкал вилкой отбивную, будто пытался уж наверняка добить несчастную корову, и внезапно он разродился гениальной мыслью и незамедлительно поспешил выплеснуть ее с небольшой порцией слюней в лицо своему спутнику:

— Я тут подумал о будущем… ближайшем будущем! Представьте приборчик размером с маленькую книжечку. Внутри — катодная трубка, вроде трубки Брауна. На её флюоресцирующем экране — текст. Буквы, строки. Они появляются из телеграфа. Телеграфа нового поколения! Корн уже передал фотографию по линии из Мюнхена в Нюрнберг, а текст передать куда проще — это не полутона, а просто свет или тьма. Точка или тире. На центральной станции сидит редактор, получает новости со всего мира и тут же набирает их на клавишах. И эти новости мгновенно, по проводам или вовсе без них, передаются всем, у кого есть такой приборчик. То, что мы читаем в газете наутро, здесь появляется сразу. Я бы назвал это «механической газетой»!

— Может, Вы туда еще телефон засунете. Беспроводной! — Ватсон засмеялся

— Достаточно будет телеграфа.

— Беспроводного?

— Ну для начала можно и проводного: будет торчать проводок из стены в комнате. Воткнул и получил доступ, читаешь себе новости, анекдоты и прочее. А потом и беспроводной способ изобретут!

— Чтобы мы читали новости 24 часа в сутки?! Постоянно сидели как на углях с этой бесконечной лентой событий в руках и ждали, что вот сейчас через минутку выйдет свежая новость, а там вдруг что важное и не отлипнешь от этого устройства? Нет уж, спасибо! Жить хочется здесь и сейчас в реальной жизни, а не в этом вашем устройстве сидеть.

«Бестолочь», — подумал Холмс и закурил.

Безудержно лил дождь, которому, по-видимому, казалось, что в Петербурге и без того недостаточно воды. Он хлестал по крышам вагонов, по брусчатке перрона, по шляпам спешащих пассажиров, словно хотел смыть с города всю накопившуюся усталость.

Шерлок стоял под зонтом, дрожал от холода. На улице было не больше нуля градусов, а ветер дул с залива сырой, пронизывающий до костей. Переминаясь с ноги на ногу, он курил, крепко вцепившись рукой в любимую трубку из красного дерева — трубку, которая лицезрела десятки дел, полчища преступников и тысячи часов напряжённых размышлений.

— Холмс, Вы забыли чемодан! — бубнил больше себе под нос, чем в сторону собеседника, Ватсон, крайне неуклюже тащивший на себе груду вещей в попытках вылезти из поезда. Его лицо раскраснелось от натуги, на лбу выступили капельки пота.

— Я просто решил проверить Вашу внимательность: не упустите ли Вы мой багаж из виду, — сказал невозмутимо сыщик, потягивая едкий густой дым и выпуская его медленно, с наслаждением.

Был ли чемодан оставлен в поезде специально? Да, несомненно. Но для того ли, чтобы проверить попутчика? Конечно же нет, просто сыщику было лень. Да и трубка сама себя не покурит.

Несчастный доктор, изрядно промокший, бережно поставил чемоданы на платформу, завозился, закружился, завертелся и распахнул свой огромный зонт — чёрный, как вороново крыло, и неимоверно широкий. Будь ветер чуточку сильнее, а это Петербургу под силу, то улетел бы Ватсон на своих парусах сейчас куда-то далеко-далеко, быть может, и обратно в матушку Англию. Его серый клетчатый пиджак покрылся тёмными пятнами, жилетка местами промокла, прилипая к телу, и он всё не мог отдышаться.

Холмс тем временем докурил, улыбнулся, мечтательно прикрыв глаза, как кошка щурится после сытного обеда, постучал указательным пальцем по трубке красного дерева и, убрав её в пиджак, воскликнул с энтузиазмом, которого в нём обычно не водилось:

— В путь! Скорее! Что же мы медлим?!

Ватсон, привыкший к разного рода выходкам своего компаньона, впрочем, не мог не опешить и вытаращил глаза. Он хотел уж было возмутиться и остановить Холмса, апеллируя тем фактом, что не успел отдышаться и, в отличие от некоторых, не нежился в клубах тёплого дыма в сухости и уюте под зонтом, а тарабанил на своём горбу чёртовы чемоданы, но… Холмс уже исчезал из виду, растворяясь в толпе так же быстро, как призрак на рассвете. Оставалось лишь бурчать и строить недовольные гримасы всех сортов в попытке догнать торопливого друга и высказать свои претензии лично.

На вокзале их встретил статный мужчина с элегантными усами, в костюме весьма приличного кроя — воистину джентльмен, которого не постеснялся бы принять и сам король Эдуард. Он, откашлявшись, начал выговаривать практически по слогам, словно боялся ошибиться в каждом звуке:

— Gentlemens, I am happy to see you in Russia. Welcome! My name is Igor Slavin.

Холмс, улыбаясь той редкой, почти человеческой улыбкой, которая появлялась на его лице только в минуты искреннего расположения, ответил:

— Добрый день! Говорите, пожалуйста, по-русски. Не утруждайтесь. Я учил ваш язык наравне с немецким ещё с юношества. Но в последние годы, учитывая все события, что происходят с вашей страной и подробно освещаемые в нашей прессе, я взялся за изучение языка основательнее. Теперь лишь акцент служит преградой тому, чтобы я сошёл здесь за своего и внедрился в подполье вашим агентом. Это доктор Ватсон, мой коллега. К нему обращайтесь на английском. Он слишком занят или слишком ленив, чтобы выучить новый язык. Я лично склоняюсь к последнему.

Договорив, он бросил взгляд на Ватсона. Тот глупо, застенчиво улыбался той улыбкой, которую мы напяливаем на себя, когда не понимаем собеседника, но хотим казаться вежливыми, знающими. Что поделать? Манеры! Будь они неладны.

Офицер продолжил, поклонившись, у него был слегка хрипатый, уверенный и приятный тембр голоса:

— Приятно познакомиться. Я не представился полностью, простите. Полковник Игорь Иванович Славин, начальник охранного отделения Санкт-Петербурга. Мне про Вас много рассказывали. Гений эпохи! Так Вас представили.

— Ну ладно уж сразу… Почему эпохи? Мой масштаб заметно шире, — ответил довольно Шерлок, и уголки губ дрогнули в усмешке. По лицу его не было понятно: шутит он или и вправду о себе такого мнения.

«Для полковника, да еще и не из обычной полиции, а из охранного отделения, этот джентльмен очень молод, — подумал Шерлок. — Значит, доблестно служит Родине. Или знает, с кем дружить.»

Гости отдали чемоданы носильщикам — дюжим молодцам, которые были то ли из полиции, то ли из службы такси. Стараясь не отставать от вещей, которые плавно удалялись от него, Холмс ускорял шаг, продолжая беседу:

— Я хотел поинтересоваться: какое жалование получает тот мистер, что нас сопровождал, — Холмс вопрошал, не глядя в глаза собеседнику, его взгляд сосредоточился на костяной ручке трости, которой он отстукивал мелодию.

— Позвольте, кто?! — опешил полковник, и его брови поползли вверх.

Холмс, не дав бровям спрятаться в густой шевелюре или, еще чего хуже, не улететь вовсе с лица владельца, радостно ответил:

— Ну как же. В поезде с нами ехал мужчина. Выбритый такой, лысенький, с цепким взглядом. Мы в вагон-ресторан — он туда, мы оттуда — и он ушёл. А сейчас на вокзале этот джентльмен переглянулся с Вами.

— Не понимаю. Вы, верно, что-то путаете. Мы не отправляли наших людей в Вашем поезде, — голос Славина стал твёрже.

Лысый мужчина и вправду не был филёром. Филёры — это агенты наружного наблюдения в охранном отделении и жандармерии. Как правило, бывшие военные. Но этот… этот был кем-то другим. Кем? Холмс пока не знал. Но запомнил его лицо.

Здание Николаевского вокзала, чем-то похожее на европейскую ратушу с башней, шпилем и часами, которые отсчитывали время с невозмутимостью швейцарского хронометра, находится практически в самом сердце Петербурга. Башня была невысокой, но облака и туман опустились так низко, что башенка в них укуталась, будто пытаясь согреться в эту промозглую погоду.

Когда гости столицы вышли из здания вокзала, к ним подлетел рой детворы: пищали, галдели, все это сливалось в единый жалобный хор, а уж для Ватсона, который по-русски ни гу-гу, звук был чем-то вроде жужжания.

— Чего они хотят? — спросил Ватсон у Славина.

— Известно, чего — денег и еды. Беспризорники. Сейчас таких много: у кого родитель пьет, у кого погиб на войне…

Ватсон стал озираться по сторонам. Жестом попросил дать ему минуту времени, забежал на вокзал и через обещанную минуту вылетел оттуда с корзинкой в руке. Детвора набросилась на него, вот-вот растерзает. Жертва выставила корзину вперед и осталась жива. Дети орали, кричали, визжали, разбирая вкусности.

— Что это было? Откуда у Вас русские деньги, чтобы приобрести еду, доктор? И зачем Вы это сделали? — озадаченный Шерлок сыпал вопросами.

— Деньги… Я дал золотой фунт соверен торговцу и набрал все, что есть. Сумма, безусловно, огромная, но я не мог иначе. А зачем… Этого мне Вам не объяснить.

Славин молча улыбался. Шерлок покачал недовольно головой, не понимая, зачем кормить голубей, если не собираешься создавать из них почтовую сеть, или в переводе на их реалии: зачем кормить шпану, если не вербуешь ее тут же в свои информаторы.

— Пожалуйста, прошу в коляску, — сказал полковник учтиво, открывая дверцу.

Экипаж проезжал мимо старика с длинной седой бородой, спутанными космами волос и бледной кожей, старик был будто бы уже мертвый. Он стоял и кричал настолько сильно, насколько мог, взывая к прохожим: “Скоро нас ждет конец! Скоро вы умрете!”. В этот момент его взгляд врезался в любопытные глаза Шерлока Холмса, и некий невидимый взрыв громыхнул. Холмс тут же потупил взор, как от испуга, а старик глаз от него не отводил, старался испепелить, как бы взывал именно к английским гостям, пророча им смерть.

Дождь стучал по брусчатке, выбивая барабанную дробь. По улице преимущественно бродили уставшие работяги, плюющие на отсутствие зонтов: они шлёпали по лужам, мёрзли, бурчали, бранились, кутаясь в рваные армяки. Господа всё больше сидели по домам, по ведомствам, на худой конец, в ресторациях, где было тепло и так сладко пахло кофе. В глаза бросались калеки, которых было немало. Страна, истерзанная русско-японской войной, лишь месяц назад заключила позорный мирный договор, и шрамы на её теле ещё долго будут заметны. А зажив, вскоре будут вновь разорваны бесчеловечно и глупо.

Когда в воздухе повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь цокотом копыт, сыщик решил разбить её своей фирменной игрой:

— Дайте угадаю. Вы воевали. У Вас есть ребёнок... или нет. Два ребёнка. Собака. Небольшая! Терьер, я полагаю. И Вы курите!

Опешивший от внезапного извержения дедукции полковник приподнял левую бровь, сделал удивлённое лицо и, помедлив, будто взвешивая каждое слово, сказал:

— Вы знаете, да… Я действительно курю папиросы. И у меня есть ребёнок.

Насчёт остального он ничего не сказал. А Шерлок уставился в окно, и вид удивлённой физиономии полковника его всецело удовлетворил. Ему было неинтересно прочее. А зря: полковник не воевал, да и собаки у него никогда не было. Дедукция дала осечку, но Холмс предпочёл не замечать этого, как фокусник, который случайно обронил карту, но сделал вид, что так и задумано.

Дальше ехали молча. Лондонцы были увлечены разглядыванием города — более европейского, чем они его себе представляли, и более холодного. В Лондоне сейчас на десять градусов больше, а здесь, казалось, зима уже вцепилась в Петербург мёртвой хваткой и никогда его не отпустит.

— А куда мы, собственно, направляемся? — поинтересовался Холмс, не отрывая взгляда от проплывающих за окном особняков.

— В гостиницу. Расположитесь, отдохните, а затем поедем к начальству, — ответил Славин, поправляя котелок.

— Вы думаете, мы не отдохнули в поезде? Мы там буквально устали отдыхать. Давайте сразу приступим к делу. Я хочу начать работу без промедления, без волокиты!

Игорь пожал плечами и распорядился. Кучер сменил маршрут, дёрнув поводья. Дорога заняла считанные минуты. Центр — всё рядом.

— Мы приехали. Здесь находится особый отдел департамента полиции, — отбарабанил сухо полковник, когда коляска остановилась у величественного здания с колоннами.