- -
- 100%
- +
Дурная новость ошеломила Максима, породив навязчивый рой жалящих мыслей. Всю ночь бродил он по спящему дому, бессмысленно поправлял занавески и собирал в ровные стопки учебники на детских столах. Потом он усаживался за компьютер, но освободить ум для работы не мог и поэтому поднимался и как пораженный шокирующим зрелищем всматривался в пустую черноту за окном.
Наконец, уставший и разбитый, он ложился в постель и безуспешно заставлял себя уснуть, борясь с навязчивым потоком воспоминаний и пугающих образов будущего.
Как теперь быть?
Максим стремился к настоящему и правильному отцовству для своих детей. И уж точно любил их беззаветно. Да что и говорить!? Сколько не рассматривал он внутренним взором окружающий мир, большего, чем дети, в своей жизни не находил.
Но, когда родились еще двое, и семья разрослась до пресловутых семи “Я”, ему пришлось провалиться в работу без остатка – крупному племени одним мамонтом не прокормиться. А жена заскиталась по фондам, где добывала одежду для детишек, гречку и муку в пакетах, детское питание и овощи – когда с чем повезет.
Чтобы не разлучаться с семьей трудился Максим дома, развивая и “выращивая” небольшую интернет-студию. Дело, правда, неурожайными своими ростками не касалось и нижней планки на графике ожидаемых доходов. А значит, требовало больше усилий, больше отдачи, больше времени. Точнее, все время.
Максим жил в компьютерном кресле, поднимаясь из него, как из болида, устремленного в далекое и светлое “все хорошо”, только для ночного сна. Но и ночью, если просыпался, он усаживался за работу, чтобы и несколько минут, которые будут израсходованы на медленное засыпание, истратить в дело.
Через пару лет ему вовсе перестали сниться обыкновенные сны с пестрыми сюжетами. Теперь в его ночные виденья загружались только файлы – квадратные бумажки с ровными линиями нечитаемых строк, которые он мысленно перемещал всю ночь по рабочей области.
Но не сны смущали Максима, а сорвавшееся дело, не поддающееся и строптивое, на которое он поставил не много не мало – два года жизни.
Поставил потерянные теперь годы, истощение сил, заброшенный по нехватке времени дом и запущенный участок. И опустошение в семье, оставшейся без отца и мужа, тоже по умолчанию включилось в пакет этой ставки.
Но дело не отыгралось. И для чего теперь вся эта разруха? Не слишком ли крупного мамонта наметил он по неразумности?
Без отца младшие детишки окунулись в мир мультфильмов, из которого выпадали только для сна, средний и старший отдались борьбе с вымышленными врагами в искусственных мирах компьютерных игрушек.
Старшая дочь – Настюха, осталась и вовсе одна: смартфон, компьютер или интернет с соцсетями ее никогда не интересовали всерьез. Она горела жаждой творить, познавать и впечатляться. Но без привычной опоры на своего друга окормителя и увлекателя, на своего отца, она с недоумением и грустью взирала на окружающее. Такое бесцветное и блеклое.
Но отец уже не чувствовал детей, его сердце больше не вспыхивало любовью при взгляде на них – жил он, стало быть, только невыгоревшим своим делом, отдав ему все выгоревшее нутро. Любил он теперь детей или нет? Никто не ответит на этот вопрос.
Но Максим боролся с собственным опустошением и иногда собирал детишек на “вечернюю свечку” – один из отголосков семейного уклада, к которому стремился когда-то. Они выключали свет, зажигали свечу и в таинственном полумраке громко и весело обсуждали какую-нибудь общесемейную проблему, шутили, мечтали и благодарили Бога за радости уходящего дня. Все, но не Настюха.
Шумиха раздражала ее, а банальности пустых мечтаний навевали скуку.
Уже несколько месяцев Максим тужился развязать этот узел странных ее порывов то холодности и отчужденности, то колкости или уязвимой чувствительности без видимой причины. Но как мужчине с проседью в бороде и гибнущим делом, требующим внимания куда большего, чем все, уловить тонкости души ребенка? Да еще и девочки, вырывающейся из кокона детства и готовящейся впархнуть в юность, чтобы превратиться в девушку.
И, не умея развязать, Максим рубил, требуя от Настюхи ясного отчета в своих настроениях. Привык он содержать отношения с близкими в чистоте, чтоб недоразумения не накапливались, норовя в итоге взорваться вулканом.
Но Настюха молчала, отчего земля дрожала под ногами Максима, ибо его вулкан никогда по-настоящему не остывал.
Максим вздыхал, Максим хмурился, Максим сердился. Потом сдерживался, винил себя, раскаивался в горячности и примирялся с Настюхой. Разговор отступал к началу, которое обыкновенно вело к хитро-мудрому узлу, а от него опять к вулкану.
Наконец, в один из вечеров Максим решился прощупать и иную почву у нее под ногами: не опирается ли перемена в ее настроении на первую любовь и прочие замысловатые капканы, которыми усеяна юность.
Максим разговаривал с дочерью о парнях или, скорей, шутил, когда ей было еще лет десять. Из этих реплик-смешинок Настюха знала, что жених будет, что в свое время Бог пошлет ей лучшего на Земле, но непременно православного, церковного, потому что сама она церковная и православная. Конечно, доброго, конечно не глупого и разумеется милого сердцу, и ко всей семье он прирастет, как садовая прививка к дереву. А семья прирастет к нему, на то она и семья. На то и семья…
Но теперь Максим не мог уснуть, потому что сегодняшним вечерним разговором он, наконец, обошел Настюхины защиты и выудил правду, узнав о мальчике, с которым уже полгода она встречалась тайно, разрывая сердце между первой любовью и строгими наказами отца.
И зажужжали в отцовской голове колкие мысли, и понеслись безжалостным роем, поднимая со дна его памяти фразы, образы и идеи, и собираясь в единый клубок понимания: происходящее неожиданно, нежеланно, но реально. Так не внезапно осознается нечаянное.
Его дочь встречается с парнем! Его пятнадцатилетняя дочь, совсем еще ребенок, теперь – больно отламывающийся ломоть. И почему так рано, и почему в его церковной, православной семье? И что это за позор для отца с двадцатилетним опытом приходской жизни и богословским образованием?
И он исступленно бродил по ночным комнатам и не находил места для успокоения.
Настюха… Его лучший друг, надежный спутник во всяком безумном путешествии и проекте. Вечно кипящая тысячей идей и порывов, но никогда не имеющая времени выплеснуть все, потому что в человеке восхищенном всегда идей для неугомонных рук больше, чем пальцев на этих руках.
Впрочем, не в последние полгода. Теперь она походила лишь на тень самой себя.
Многое вспыхивало этой ночью в уме Максима: и что работа ради детей сломит самих детей сиротством, но, если отдать себя детям, рассыпется работа, и нищета явится, чтобы сломить детей.
И что теперь у него по сути нет дочери, потому что когда-то она опиралась на отца, но теперь на его место встал другой человек. Другой, а не он.
И Максим кричал всем сердцем, мысленно волком выл во все горло, наверное так, что его слышали и на небесах, где посреди темной пустоты носились тревожные стаи ночных птиц.
Он не мог отпустить ее сейчас! Не теперь, когда она так в нем нуждалась, хоть об этом и не знала еще.
Он снова прилег было, чтобы насильно провалиться в сон, к своим файлам, но вскочил от боли и снова беспокойно зашатался по дому. Наконец, остановился у окна и уперился в темноту, расплывшуюся причудливыми узорами – на глаза навернулись слезы. Как он не хотел ее потерять!
– Ну что ж ты, малыш!? – в который раз разговаривал он с дочерью в своем воображении. – Птенцы вылетают из своих гнезд. Это тяжко, но можно пережить. Но не тогда они должны вылетать, когда еще не оперились их крылья, не тогда, когда их отец отвернется, чтобы добыть для них еды. Тогда они погибают.
До утра Максим уже не прилег. Он то устало сидел на кровати, как измотанный путник в зале ожидания и рассматривал пустоту перед собою, то молился в своем святом углу. Это место успокаивало его.
Смирение… В чем оно? В том ли, чтобы принимать Божий Промысл таким, какой он есть и не выдумывать собственную реальность, не превращать вымышлено своих близких в безупречных праведников. Какие его дети? Бог дал ему святые чистые души в послушание и воспитание, а он сделал то, что сделал. Но, даже если она придет завтра беременная – Господи, не воззри на мои грехи, а своим человеколюбием избави мя, – он примет ее и станет дедом.
Утро просыпалось, вяло хмурясь тучами и порывами осеннего ветра, несущего облетевшую блеклую листву некогда прекрасных и наивных деревьев.
Настюха – измученная терзаниями, обидами и твердостью стены, о которую билась на пути к отцу. И Максим – смертельно изможденный и выжженный болью разрыва, какой случается однажды и навсегда. Матери рождают детей в муках, но и отцам выпадает свое. Только терпят они большей частью молча, тихо скрипя зубами, которых не размыкают для слов, а только беззвучно бурлят внутри. Жить – это вообще дело не простое порой.
– Откуда он только взялся! – вырвалось у Максима в сердцах, как только разговор, которого никак не избежать, повис в воздухе, как облако, готовое источать молнии Максима и Настюхины слезы дождем.
– Мне так больно! – вскричала откуда-то из бездны своего одиночества Настюха. – Когда ты ругаешь его, то отталкиваешь меня! От меня отказываешься! И мне от этого та-ак больно…
Максим выдохнул, уперевшись в тупик. Запретить ей… Это он мог, но как не разбить ей сердце и не превратить метамарфозы юности в гротескное уродище, потом всю жизнь шастающееся за нею как приведение? Все уже происходит, все происходит не так, как хотелось или как должно быть. Но происходит! Так что же такое смирение перед Промыслом?
Максим увидел его в церкви – симпатичный парень по имени Денис. С непростым взглядом, того же возраста, что и Настюха.
Что можно сказать со спины о человеке, стоящим на службе перед тобою? Крестится не в попад, шестопсалмие для него не особенный момент, а ектиния – время развлечений и разминка для затекшей поясницы. Не церковный он, хоть и ходит теперь на службу. У него мощная спина с крепкой шеей – не бездельник, активен и энергичен. Ростом высокий даже для взрослого, что уж там для пятнадцати – жить будет легче среди людей, они даже царей себе по росту выбирают. Но движения его неловкие, почти женственные – следы подломов в детстве. Все не просто.
Домой шли вместе. Дети умчались вперед, гоняясь друг за другом среди приаллейных акаций. И Настюха с ними – ребенок еще совсем.
Денис остался с Максимом, шли молча, неловко рассматривая деревья и встречных прохожих, но избегая перекрестных взглядов. Что сказать? Молча – оно сподручнее.
У развилки Максиму вправо. Денис неуверенно протянул руку на прощанье и взглянул в глаза Максиму, чтобы понять, что происходит в голове у этого угрюмого мужика. Максим крепко пожал и подумал: “Ну, здравствуй, сынок”.
А ночью, после вечерних молитв, он отлистал молитвослов назад, к утренним молитвам и вписал в помянник о здравии в число сродников новое имя – Дионисий. Пусть прирастает прививка к дереву, раз Господь присаживает веточку к сердцу. Настоящее сердце ведь размеров не имеет.
“Вот и нет Настюхи со мной” – подумал Максим, укрывшись в постели с головою. Но вспомнив, как счастливо светились сегодня ее глаза, улыбнулся почти блаженно. Пред его взором уже замелькали образы сновидений – текстовые документы, вместо листвы на деревьях, и дети, бегающие по аллее наперегонки. А среди них и Настюха с Денисом. Пусть все будут счастливы, Господи. Пусть только будут чисты и счастливы. И мы с ними.