Эуа!

1. Этот свет

На дне «пропасти» лежал хороший асфальт. Он ровно, как бумага под светом настольной лампы, блестел под фарами бегущих автомобилей, казавшихся отсюда крошечными. Игрушечные машинки людей, увлечённых своими игрушечными жизнями.

Стас вскарабкался ещё на несколько «шагов». Уже с трудом: взбираться по наклонной балке оказалось нелегко.

Стас не был самоубийцей.

Никогда бы не пошёл на что-то такое.

Теперь он, правда, попал в дурацкое положение: даже здесь, на границе между жизнью и вероятной смертью, он всё ещё осознавал себя бессмысленным. Но возвращаться назад уже не мог. И поэтому, глупой птицей завис посередине между шагом в никуда и отступлением назад. Тоже в никуда.

Кости брошены, но они пусты.

Тёмно-синий ночной мир светился вокруг жёлтыми кругами фар и квадратами окон спального района, красными буквами реклам и вывесок вдоль дороги. А сверху его ночником накрывал чёрный купол, бледно мерцающий точками звёзд, похожих на дырочки в потолке старой палатки.

И больше ничего.

Стас сделал ещё рывок, надеясь, наконец, добраться до самой верхушки мостовой конструкции. Он уже не понимал, что больше его подводит: то ли слишком быстро уставшие ноги, то ли истёртые кромкой швеллера ладони, то ли сердечная мышца, усиленно потребляющая кислород.

Но вперёд не получалось.

Назад тоже.

Кричать было некому. Да он и не стал бы кричать.

Нигде и никто его не ждал.

Дома его не ждал отец, заблудившийся в своих бумажных кабинетных лабиринтах и сложных мыслительных построениях. При нём Стас чаще молчал, чем говорил. Потому что тот всё равно ничего не отвечал или отчуждённо оценивал сказанное, бесстрастно и равнодушно, как закадровый голос в кино. А на простую болтовню с шутками он вообще отзывался типовой фразой: «Глупая глупость!» И Стас не болтал с ним. А значит, не жил с ним в одном мире.

Маму отец тоже оттолкнул от себя. И она сжалась, отшатнулась от того, кто сам от неё отшатнулся. И спряталась за стенами из книг. От всего и всех, включая Стаса. И она тоже его не ждала, хотя и не знала об этом, наверное.

Ещё его не ждали чужие люди в их дорогом доме, обслуга, соседи. Случайные кадры из скучного кино, самым близким из которых был бездомный старик, вечно дремлющий у врат охраняемого посёлка.

Был ещё заочный институт с приходящими на дом репетиторами, зачёты через интернет. В соцсетях были «друзья». И если Стас исчезал из чатов, самый близкие из них беспокоились о нём в сообщениях целый день.

Но редко дольше двух.

И он решил рискнуть – уйти куда-нибудь, чтобы быть замеченным. Бросить кости так, чтобы по их точкам уже определить свой путь. Глупость, конечно.

Ему уже шёл двадцать второй год, и он должен был смотреть вперёд с уверенностью и пониманием, а не устраивать подростковые демарши. И стыдливое осознание этой простой вещи тоже не пускало его назад.

Он и сам теперь не знал, почему полез вверх, на ограждение моста автомобильной развязки. Наверное, хотел отогнуть краешек дырявого палаточного потолка, чтобы глянуть на Бога, о Котором охотно рассуждала мама, и о Котором отец, слушая её, молчал. Но, внимательно.

Бог милостив и разумен. И, говорят, Он любит людей и всё Собой наполняет, обо всём печётся. Значит, Он не даст Стасу погибнуть, а чудом спустит его на землю и, наконец, обратит на него внимание.

Если же вернуться сейчас, сдавшимся, то в душе уже не будет этой иллюзии. А только беспредельное одиночество.

Стас ещё рванулся вверх, к звёздам. Но кроссовки заскользили вниз, к мелькающим фарам машин, возвращая его от небесных огоньков к земным, рукотворным, в мир людей. И эта потеря контроля обнажила его уязвимость. Ему уже не казалась, что он бросил вызов всему миру. Скорей происходящее напоминало сон, в котором всё течёт само по себе. И если ты наверху, то неизменно тянет вниз с края какой-нибудь крыши, предусмотренной сюжетом сна. И, когда, наконец, падаешь, то просыпаешься.

Он порывисто «взглянул» на Бога душой, на что-то живое в темноте своего воображения.

Он так молился.

И только здесь и сейчас понял, что бросая этот нелепый, детский «вызов» Богу, он восстаёт против своего старика-отца. А протестуя против отца, неизбежно отторгается от Бога. Не зря, всё-таки в библейской заповеди сказано о родителях то, что сказано.

«Господи, помоги мне! Я хочу жить или умереть. Но по-настоящему!»

Следующий рывок был скорей безумной и отчаянной попыткой проснуться там, где сценарий сна этого не предусматривал.

Самое яркое ощущение, которое он запомнил – разжимание ослабевших пальцев против воли. Холодное, гладкое железо и болезненно острая кромка. И ещё щекотание в подошвах ног, скользящих по ржавчине на большой высоте и не желающих прилипнуть кроссовками к этому железу.

Когда он сорвался в невесомость, он не успел испугаться или осознать что-то значительное. Одна только мысль промелькнула в его голове: «Глупая глупость!».

Внизу он уже не видел ничего, ни фар, ни асфальта, ни небесного купола, усеянного тусклыми точками. Как будто провалился в глубокую фазу сна.

2. Тот свет

Очнулся он уже в другом мире. Правда, всё тем же Стасом, всё в том же городе. Но, что-то изменилось.

Во-первых, декорации: он лежал в комнатке из фильмов про больницу. Остро болела голова и вся левая часть тела. Глаза открылись с сопротивлением и тут же сонно отяжелели, потому что фильм про больницу неприятно замелькал кадрами, как на поломанном старом телевизоре. Даже затошнило.

Во-вторых, он не умер. Значит, он дотронулся до неба, и его оттуда толкнули вниз. Правда, было непонятно – его спасли или выбросили вон.

Рядом закрутилась медсестра в халате цвета морской волны. Стас глянул сквозь головокружение – взрослая женщина старше тридцати, улыбается глазами, из-под «поварского» колпака вздрагивают пружинки до-желта высветленных волос.

– Живой, тыква? – спросила она с дружеским смешком.

– М-м, – ответил Стас, как в сонном параличе тем единственным «словом», какое смог произнести. Ум догнал позже, хотя и не полностью: – Что? Я живой. Что я? Со мной?

– Тыковку разбил, – опять хихикнула она, копошась со своим тонометром. – Голову. Мы тебе её заштопали, но придётся теперь потерпеть. Плюс, переломчики: два рёбра слева и лучевая на левой руке. Но, жить будешь.

– Я знаю, – ответил Стас зачем-то и сощурился, пытаясь приловчиться смотреть на мир через неплотно сжатые веки. Медсестра отпустила тонометр, тот облегчённо выдохнул, и правая Стасова рука почувствовала освобождение. – Я упал что ли?

– Да! На автобус. Крышу прогнул. Крепкая же у тебя голова! Теперь, правда, это бритая тыква.

– Тыква? – Стас медленно соображал. Он, как в тумане, неуверенно ощупал здоровой рукой всплошную забинтованную голову, но бритость «тыквы» так и не ощутил – шевеленье отдалось болью в рёбрах. Пришлось лечь в позу караульного, «стоящего» на посту лёжа. – Я мумия, а не тыква.

– Ничего, через месяцок вернётесь к обычной жизни, – она поднялась, чтобы уйти. – Что-нибудь хотите?

– Что-нибудь? – задумался он. – У меня уже есть что-нибудь. Я бы хотел чего-то более чёткого.

– Тогда, сок, – усмехнулась медсестра и ушла за соком.

«Тогда сок», – подумал Стас и заснул.

Через две недели забытья, довалявшись до ватной бессонницы и спутанности мыслей, он выбрался во двор больницы. Спину ломило от постоянного лежания, а ум – от дремотного молчания.

Стас уселся на скамейку в тени старой сосны и вскользь оглядел окружающее. После двух недель лежания в постели оно походило на сновидение.

Больница в два этажа. Как говорила медсестра, которую, кстати, звали Ириной, это здание с испанским двориком в виде русской буквы «П». Дорожки из плитки. Клумбы из цветов. Забор с решётками. Деревья с листьями.

Во дворике прогуливаются пациенты. У каждого что-нибудь перебинтовано. Лица мрачные, жёлтые, глаза с просонка пустые, измученные пересыпом и больничным безмыслием.

Недалеко от Стаса старушка в инвалидном кресле. Тоже с перебинтованной головой, как и он. Сидит косо, уклонившись влево, согнулась вопросительным знаком. Пустой взгляд упёрся в тротуар. Рядом с нею Ирина.

– Что с ней? – спросил Стас, глядя, как старушка по кругу переводит взгляд с одной плитки на другую. При том, когда она доходила до низа воображаемого круга, по её печальному лицу пробегала тень улыбки. Когда же она видела «верх», то глаза её немного раздавались удивлением, как от внезапного испуга.

– Такое бывает, удалили опухоль в мозгу. Немного продлили жизнь, но её качество снизилось, – она горько причмокнула, поднялась и покатила коляску обратно в корпус.

А Стас остался один со своими мыслями, рассуждая о возможностях мозга. Ведь, будь эта старушка счастлива ввиду болезни, было бы это правильно? И, когда счастлив здоровый человек, поддавшийся, однако, иллюзиям, это не одно ли и то же?

Потом его понесло сквозняком фантазии в суперспособности, которые, как говорят, мог бы подавать мозг. От этих мыслей он стал зевать до слёз и заскучал. Даже потянуло обратно в палату с клетчатым потолком и параллельно-перпендикулярным дизайном.

Через полчаса послеобеденной тишины Ирина прикатила другую коляску. Сидящая в ней девушка тоже была «тыквой». Только, в отличие от Стаса, у неё было перемотано ещё и всё лицо – глаза, уши. А на губах налеплены пластыри. Ирина предложила ей посидеть без присмотра, потому что должна была бежать ещё куда-то. Та согласилась:

– Аа! – сказала она и добавила: – Не шбэгу!

Ирина рассмеялась, сжала и потрясла её ладонь с благодарностью и каким-то дружеским умилением и быстрым шагом вернулась в здание.

Девушка отдалась «моциону»: несколько раз с наслаждением глубоко вдохнула и медленно и шумно выдохнула. Потом нащупала в кресле сбоку от себя коробочку сока, поправила трубочку и, морщась от боли, присосалась к ней.

Её положение было ещё худшим, чем то, в которое угодил Стас. Но ему и на душу не пришло сочувствовать ей. Просто потому, что он никогда не ощущал себя настолько независимым и отдельным от окружающего мира, чтобы аж иметь право судить этот мир, сочувствовать кому-то в нём. А значит, наверное, и назначать виноватых. И дальше – как-то пытаться исправить, помочь. Может даже пожертвовать собой.

И он всегда смотрел на мир вокруг, как зритель, от которого ничего не зависит. Можно только смотреть ничего не видя. И в этом вся жизнь.

На другой день девушку выкатила Иринина сменщица – здоровенная женщина с большими сильными руками. Возрастом она была близка к Ирине, но все называли её по имени-отчеству Валентиной Павловной. Стасу она напоминала домомучительницу из советского мультика про Карлсона, который в детстве навязывала ему мама. Только моложе, с ярко-красной помадой на губах и чёрными, не настоящими бровями.

Валентина Павловна «подержала» невидящую больную минут десять и укатила обратно.

В Иринину смену девчонке везло больше, ей позволяли дышать на свежем воздухе от обеда до самого ужина. Ирина только забегала к ней время от времени, они обменивались шутками и хохотали. Интересно, что она как-то понимала исковерканные слова этой больной.

Стас тоже приметил некоторые словечки. Например, когда девушка соглашалась, она говорила «Аа» вместо «Ага». А когда ей было смешно, она стонала «Эха-аа-оа!» вместо «Ах-ха-ха!» А смешно ей было часто. Почти всё время.

В один из дней Ирина оставила несчастную слишком близко возле Стаса, вплотную. И, хуже того, кивнула ему со словами: «Присмотрите, если что!» И Стас почувствовал себя насильно привязанным к скамейке строгими запрещающими верёвками. Теперь не уйти. И ещё это «если что». Какой смысл Ирина вкладывала в эту фразу? Если девушка вдруг умрёт? Если ей станет плохо? Если она… что?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.