Долгие версты Сибири

Посвящается памяти моего отца, сибиряка Александра Андреевича Овсянникова

Вместо эпиграфа:

Начиная писать эту книгу, подумал, что чужие книги почти не читают. Все хотят читать свои. Я тоже…

Глава 1. Москва мятежная

– Поспешай, воровское семя, охальники! Нагрешили супротив Государя нашего православного. Тепереча шибче шевели лаптями! Не в цепях да колодах, поди! Эдак до ночи на постой не станем, – ворчал пожилой бородатый конвоир, пихая прикладом ружья отстающих ссыльных.

– Не замай мя, божедурье! Бабу своя погоняй да на лавку ложь аль к ейной жопе леписи. Мы со тобой, чай, не венчаны.

На шум перебранки приблизился старший охраны, нарочный посыльщик, и громко молвил своё веское слово:

– Сызнова, Ивашка Суря, бузишь! За оное воздастся тебе, пустобрёх! Вот ужо надену в Купавне колодки – иначе, тварь сатанинская, заворкуешь!

Колонна бредущих по дороге растянулась. Шедший впереди стрелец Михаил Нашивошник почти не слышал и не вникал в свару. Запомнилась только странная кличка «Суря». Думал лишь об одном…

По нахоженной Владимирке после изнуряющей дневной жары брела под конвоем небольшая партии ссыльных. По их сутулым и потным спинам гуляли отсветы позднего заката, не то зарева от догоравших московских пожаров. Каждый ряд ссыльных соединялся железным прутом, который снимали на время кормёжки и сна.

Тракт выбирался из густых лесов и перелесков, почти не дававших прохлады. Дневная жара проникала всюду. Истомно и душно было в лесу. Лишь под вечер дышалось немного легче.

В московской суматохе сразу после бунта не смогли быстро, но основательно снарядить партию ссыльных. Многие проблемы придётся решать по пути в далёкую Сибирь. Для ускорения продвижения ссыльного обоза обеспечат его телегами и лошадьми в большом и богатом селе Купавна.

Скоро Старая Владимирская дорога войдёт в Купавну. Усталым путникам было не до новой деревянной церкви Святой Троицы и прочих пейзажно-архитектурных красот. По соседству в большой арестантской избе их ждал скупой ужин и короткий ночлег. Поели солёную рыба из щедрого Бисерова озера с квашенной капустой. Старший конвойный расплатился кормовыми деньгами. До пересыльного пункта во Владимире путь ещё очень долгий.

Короткая летняя ночь быстро сморила арестантов и их конвой. Смердящую гнилой соломой и густым потным запахом избу наполнил многоголосый с почти соловьиными трелями мужицкий храп.

Мишка Нашивошник не спал. Тихо, как бы по нужде, поднялся, прошмыгнул мимо дремавшего охранника в опустевший двор. Не спал и недавний смутьян Ивашка Суря. Одели ему на шею обещанные деревянные колодки, а в них скоро не уснёшь. Он мог лишь провожать глазами другого ссыльного, догадываться и сильно завидовать.

Во дворе за крепкими дубовыми воротами слышны шаги и говор ночных караульных. Мишка отогнул подгнившую доску в высоком заборе подальше от ворот, протиснулся к заросшим крапивой и лопухами огородам. Таясь и крадучись, пока было темно и безлюдно направился в сторону погасшего заката, обратно к матушке-Москве.

Шёл ночами, сторонясь оживлённого тракта, отдыхал днём на берегах мелких речушек. Не быстро, но добрался до города. В душном летнем зное редкий порыв южного ветра донёс тухлый запах от Сукина болота. Дальше шёл, избегая людных мест. Миновал новую немецкую слободу, которая станет зваться Лефортово. Там уже жили зажиточные иноземцы, вытесненные из православного центра города.

Проходя с опаской окраины города, добрёл до деревни Марьино, Марьинской слободы за недавно возникшим Камер-Коллежским валом. Это место имело нехорошую славу. На развилке больших дорог давно шалили мариинцы. Грабили проезжий люд, прячась в густых Марьиных рощах.

В это смутное время грабители вместе с другими смутьянами поджигали и грабили хоромы ненавистных бояр. Собирались, когда поуспокоится, справить новые лавки на Торгу у Лобного места для сбыта богатой добычи. Потому стало здесь безопаснее. Уже недалеко было до дома, до ставшего родным села Бутырки.

Давно ли забрали оттуда? Но сильно тянуло душу и тело к пригожей жене Авдотье и чадам своим. Жили давно, нажили троих детишек. Но не наскучили друг другу – так полагал стрелец Михаил Петров сын Нашивошник.

Проживал он с семьёй за границей тогдашней Москвы, в прилегавшей к ней Бутырской слободе. Он и другие стрелецкие семьи вели крепкие хозяйства с хорошими огородами, выпасами и сенокосом для скота.

Смеркалось. Жизнь в слободе затихла, разбрелась по избам. Никого не встретив, Михаил миновал пахнущую свежим срубом деревянную церковь Рождества Богородицы, пересёк почти пустую Дмитровку. Лишь редкие крестьянские телеги, спеша загодя к московским базарам и Охотному ряду, везли к утренней торговле свою немудрёную снедь.

Здесь, далеко от центра покойно, словно ничего не стряслось. А не прошло и двух недель, как в стольной Москве отшумел бурный «соляной бунт». Ещё дымились в центре города почти сгоревшие улицы. Кое-где возникали стихийные очаги новых поджогов. Многие мелкие речки и колодцы обезводились, не хватало воды даже для питья.

В Бутырской слободе запаха гари почти не было. Михаил благополучно добрался до своей избы. Молодая ещё жена, услыхав скрип калитки, выглянула из амбара и, оторопев от изумления или ещё чего, увидела пропавшего и нежданного мужа:

– Мишка! Господи Исусе! Ужо не чаяли тебя узрети. Откель сам?

– Убёг…

– Батюшки! Царица небесная! Заходь шибче во избу, облобызай чад – почивают, поди – а со завтрева поутру хорониси во бане!

Затворяя за мужем дверь, Авдотья заметила, что от сеновала в амбаре к калитке мелькнула тень, и немного успокоилась.

Опасения за нежданного мужа были не напрасны. О побеге стало известно. За домом поглядывали. В дом беглого ссыльного могли нагрянуть верные царю стрельцы. Пришлось несколько дней отсиживаться в бане, а когда темнело, уходить в избу. Но это не спасло. Поглядывали и углядели…

Что же было до описанных приключений стрельца Михаила Нашивошника? Что так круто изменило его жизнь? Но прежде сделаем небольшое отступление.

Русские люди строго повинуются своим господам, верно стоят за них. Живя в рабстве и под жестоким гнетом, любили господ своих. Но если гнет переходил меру, в них возбуждалось опасное восстание. Когда однажды вышли из терпения и возмутились, не легко бывает усмирить их. Пренебрегая всеми опасностями, они становятся способны на насилие и жестокость. Делаются совершенно безумными людьми.

В 1648 году случилось одно из крупнейших городских восстаний периода царства Алексея Михайловича – «соляной бунт». Причиной стали рост налогового бремени и повышение цен на соль в несколько раз. В восстании принимали участие посадские люди, городские ремесленники, стрельцы. Они разоряли боярские дворы, устраивали поджоги. Несколько царских сановников было убито разъярённой толпой

Охрана грубо разогнала людей. Самых настойчивых отправляла в застенок. Некоторые стрельцы решительно отказывались разгонять недовольных. Правительство пыталось задобрить восставших, раздавая деньги, угощая водкою и мёдом. Но результат, если и был, то пока хмель не пройдёт.

Восстание было сурово подавлено, а наиболее активные участники арестованы и сосланы в Сибирь. Стрельцов ссылали в службу в Казань и многие сибирские города и остроги, иногда вместе с семьей.

Большая часть стрельцов продолжала верно служить царю-батюшке и активно участвовать в подавлении бунта. Михаил Нашивошник и некоторые его товарищи были возмущены жестокой расправой с восставшими. И это не скрылось от зорких глаз их противников. Самых активных участников бунта сразу казнили. Других, включая Нашивошника, схватили и без следствия и суда отправили в далёкую сибирскую ссылку.

После побега нашего героя с ссыльного этапа, за его домом приглядывали. Углядели странные явления в Михайловом дворе, частые хождения его жены в баню с кулями провизии. Однажды в сумерках особо любознательный сосед, якобы, видел подозрительную мужскую фигуру, крадущуюся из бани к избе. Об этом было доложено кому следует, и в дом Михаила нагрянули непрошенные гости.

Михаила второй раз схватили и сразу отправили в Константино-Еленинскую башню Кремля, которую в народе называли «пытошной». Здесь в нижнем ярусе содержались арестованные. Разбойный Приказ находился в той же башне и с трудом справлялся с большой нагрузкой. Дожидаться своей очереди Михаилу пришлось не одну неделю.

Но настало время, когда его начали водить на допросы, долгие и частые. Многих допрашивали с особым пристрастием. Использовали полезные для этого дела приспособления (кнут, дыба, иглы под ногти). Досталось и Михаилу, но было терпимо. Страшных пыток применять не стали – он не упирался. То немногое, что знал, рассказывал. Дознавались о сообщниках и подробностях побега для наказания виновных.

– Пошто, дьяк, терзати жаждешь? Чево ведал, сказывал. Не со зла к царю-батюшке супротивничал, токмо по жалости к невинно страждущим. А де убёг – по бабе да чадам грезил. Невмочь было. Да нынче такоже мочи нет. Смертию казнить либо миловать – воля Божья! Ждать невтерпёж…

– Сучье ты вымя! Казнить аль нет – не тебе ведать! Да бабу со чадами, коль потребно будет, со тобою заедино!

Шёл месяц за месяцем. Самых несговорчивых сажали в «щель» —. узкий коридор в стене Кремля – с заклёпанными устами, которые расклёпывались на допросах. Там не встать, не сесть, не повернуться. Больше суток не выдерживали, многие сходили с ума. Нарабатывался полезный опыт, который потом использовался не один век.

Михаил на допросах держался покорно выпавшей ему доли. Ничего не скрывал. Да скрывать было нечего. Сообщников не было. Попал под горячую руку, как многие другие стрельцы. Дознавальщики, после многих допросов это поняли и смягчились к нему.

Загадка русской души – уживаются в ней порой жестокость и христианское сострадание. Чего больше? Часто от должности зависит. Бывают и врождённые склонности.

– Бога да царя нашего чтишь да бабу жалеешь, да чадолюбив – похвально сие. Чай, не супротив царя, Богом данного, злонамеренность держал. Супротив слуг его подлых да бояр коварных. Сами ихний гнёт несём.

Такую крамольную речь повёл тихим голосом дьяк Разбойного Приказа. Решил он по возможности смягчить приговор Нашивошнику. Взвесив все его грехи, милостиво решил не казнить, а повторно направить в ссылку под более строгим присмотром.

Дело тянулось аж до конца ноября – бюрократия на Руси всегда было неповоротлива. Решено было с женой и тремя детьми сослать его в Тобольск. Не в самую дальнюю ссылку – не на Енисей или Лену.

Начальник Тобольского «стола» был новым человеком в Сибирском Приказе. Не втянулся ещё в курс ссыльных дел. Сперва в отношении Нашивошника был дан им такой наказ: «…ехать… нигде не мешкая, и вести ево скована и беречь накрепко, чтоб тот колодник над собою какова дурна не учинил и с дороги, и с стану не ушол…»

Близилась зима, и семью Михаила с другими ссыльными должны были везли в телегах или санях. Постоянный ссыльный Тракт ещё не оформился, не обустроился. До зимы – рукой подать. Нести охрану надлежало стрельцам Ссыльного и Разбойного приказов. И тут разгорелась межведомственная свара. Стрельцы Разбойного приказа возмущались:

– Разбойный Приказ аж на сто годов старшее Сибирскава. Сей нам не указ. Сами следствие чиним да приговор вершим. Поди, не первую партию по этапам водим.

Страсти разгорелись:

– Не окаянные мы фетюки да Богом прокляты! – шумели бывалые в подобных «экспедициях» стрельцы. – К зимовищу во Самару не поспеем. Ссыльных уморим да сами сгинем!

До Волги и сплава до Самары, где обычно зимовали партии ссыльных, добраться до морозов в короткие дни поздней осени не было никакой возможности. Построенная в том году крепость Синбирск – ближайшая от Москвы на Волге – была ещё неспособна принять и отправить дальше ссыльный обоз. Довести «пассажиров» живыми и самим остаться в здравии практически невозможно. После долгих препирательств решили отложить ссылку до весны, после весенней распутицы.

Ссылка до Тобольска была в «места, не столь отдалённые», в отличие от дальних мест Сибири. Без налаженного тракта надеялись на авось и благоприятные обстоятельства.

Глава 2. От Москвы и до окраин

Готовили обоз к отъезду, снаряжали основательно. Отправляли ссыльных в телегах. Учитывая сложность пути и охранения, их количество было не велико – около 20, половина которых была с семьями.

К Михаилу Нашивошнику за его прошлый побег полагалось особое внимание. К семьям ссыльных бывало более мягкое отношение. Один из охранников как-то сказал Нашивошнику:

– Ти, Мишка, вор да огуряла! Государю нашему вражина. Однакож чада за грехи твои ответа не несут.

Бывшая тогда поблизости жена Авдотья добавила:

– Мужнины бабы ответа такоже не несут.

Среди охранников-стрельцов были знакомые Михаила. Они старались потом делать ему и другим ссыльным стрельцам кой-какие послабления. На ноги будут надеты обычные кандалы. Они позволят относительно свободно передвигаться на стоянках. У нас, как известно, строгость законов компенсируется не обязательным их исполнением.

Выехали из Москвы ранним весенним утром, как рассвело. Зелень лесов была нежна. Солнце не жаркое. Воздух свеж. Начальная часть пути в направлении Владимира была уже известна Михаилу Нашивошнику. Теперь её преодолели гораздо быстрее, нигде не задерживаясь.

После памятной ему Купавны короткую остановку сделали только в Покрове. Дали передышку лошадям и попользовались щедрыми съестными дарами мужского монастыря Антониевой пустыни. Медлить было нельзя, чтобы успеть к ночи добраться до Владимира.

Темнело, когда миновали владимирские Золотые Ворота. Мимо Спасского Златовратского монастыря въехали в большой по тем временам старинный город. Сразу направились к Крепости. От неё кроме названия да ворот с останками стен детинца ничего крепостного не оставалось.

Михаил в густеющих сумерках успел заметить Рождественский монастырь и величественные Успенский с Дмитриевским соборы. Между ними лепилась местная администрация. По другую сторону Большой улицы угадывались избы служилых людей и строения монастырских дворов. Большие посады Владимира, со множеством деревянных и каменных церквей отсюда были почти не видны.

Нашли предоставленный обозу пустующий двор с несколькими избами. К остывающему ужину – скромным «дарам» администрации – очень пригодились гостинцы монастырского Покрова. Кучно разместились на ночь. Пассажиры обоза с его караулом, сморённые длинной дорогой, готовились ко сну.

– Агафья, люба моя! – сказал Михаил жене – На мя не серчай! Бог не оставит. Тебя да чад наших, сколь мочи будет, сберегу. Мужнин да отеческий долг довершу. Терпи да воздастси!

Агафья не ответила. Молча ушла в свой угол избы.

Утром в обратном порядке – побудка, прогулка по нужде в дальних углах огороженного двора, жидкая каша на завтрак, быстрые сборы и в путь. С ночи зарядил по-весеннему ещё холодный дождь.

«Всякий дождишка трудящему человеку отдышка». Но тут эта поговорка была совсем не к месту. Укрылись, кому, чем бог послал. Выезжали из Владимира крутой нисходящей улицей на Летний перевоз через Клязьму.

Заливные луга перед рекой ярко зеленели умытые дождём. Плавучий деревянный мост смыло весенним паводком. Новый, к счастью, недавно смогли навести. Переправились и двинулись дальше.

До Мурома ближе, чем от Москвы до Владимира, но мокрая, местами раскисшая дорога не располагала к быстрой езде. По сторонам тянулись бесконечные густые смешанные леса, дубравы, луга и поля. Деревень было мало. Большие остановки не предвиделись. Под конец дня дождь стих и кончился. Ехать стало веселее.

Переправа через разлившуюся по весне Оку была организована на большом плоту – перевозе. В несколько заходов-заплывов до темна с трудом управились.

Промокшие и замёрзшие после холодного и сырого дня ссыльные и охрана не чаяли поскорее устроиться на ночь.

Вечером перед ночлегом Авдотья, жена Михаила, встретив во дворе мужа, не спешила к нему с жаркими объятьями.

– Ирод ти, Мишка, страмец окаянный! Креста на тебе нет! Но кой ляд давеча убёг да нынче при себе ведёшь? Уморишь мя со чадами. Доведёшь до греха. До завтрева уйду почивати к старшому стражу Федоту. Он ужо на мя глаз положил. Пригожа ему. В охранной избе теплее да сытнее. Ты ужо не взыщи.

– Бог тебе судья! Токмо чада сберегай… – смог ответить Михаил и крестясь пошёл прочь. Они впредь старались не встречаться. Лишь Михаил иногда навещал детей. Делился с ними гостинцами после щедрых подаяний.

Муром раскинулся по высокому берегу Оки. Показался светлым и просторным. Церкви и монастыри делали его нарядным Во многих местах дымили трубы изб – бабы варили обед. День обещал быть солнечным. Потеплело.

Дубовая крепость, где размещался обоз, оказалась на насыпной горе левого берега Оки. После вчерашнего прохладного и сырого дня в разных концах обоза слышался хриплый, затяжной кашель. Но лечиться было нечем. Сушиться и обогреваться тоже. Их избы не топились. Арестантская пища не сулила крепкого здоровья.

Предстоял долгий, но почти прямой путь до Казани через небольшие в большинстве поселения. Расстояние было приличное, дороги неважные. Ближайшим большом городком был Арзамас. До него добрались к вечеру.

Весна поворачивалась на лето, становилось теплее. На обширных вокруг полях взошли зерновые. Лето начиналось тёплое, но не сухое. Урожай должен быть неплохим.

До темна обозникам удалось увидеть уже не малый по тому времени город. На холме стоял большой деревянный Кремль. В нем высился тоже деревянный соборный храм Воскресения Христова. Совсем недавно был построен кирпичный Спасо-Преображенский собор.

В Кремле нашлось место для просторного размещения ссыльных и охраны. Ночевали в кишащих блохами, тараканами и клопами избах. После обильной на сей раз еды на мелочи уже не обращали внимания – привыкли. Спать, спать, спать!

Следующая большая остановка в деревне Сергач. До неё целый день пути, поэтому выехали рано. В Сергаче удалось устроиться в большом крестьянском дворе. Он был недавно очищен под хозяйственные нужды растущего селения. Двор во владениях боярина Бориса Морозова – виновника соляного бунта. Тот был во временной опале царя и двор пустовал. Ограда не была надёжной, как в острогах и крепостях, потому пришлось усилить ночную охрану.

Дальше крупных селений не предвиделось. Ехали меньшими этапами и медленнее, поскольку дороги оставляли желать много лучшего. В мелких селениях менять лошадей стало сложнее. На покупку овса лошадям денег пока хватало, да и свежая травка зеленела вовсю. А вот сменить уставших лошадей удавалось не всегда. Приходилось делать вынужденные днёвки. Грелись и сушились у костров.

Ночевать приходилось, как придётся – где помогали угрозы от центральной власти, где быстро скудеющая подорожная казна. В старом селении Атищево не сговорились с местными чувашами. Пришлось ночевать в чистом поле в телегах. Охранники почти не спали, сменяясь в ночных караулах. Не мог уснуть и Михаил. Думал о судьбе своей горемычной. Где сейчас так любимая прежде Авдотья? В каких кустах с Федотом кувыркается?

Рядом тоже не спал пожилой ссыльный стрелец Степан Каляда. Был он крепкий, жилистый. С ним сослали сына его Дмитрия, юного совсем. Лишь недавно, по стопам отца определился он в стрельцы. Вместе с отцом защищал бунтовщиков в Москве и с ним же вместе был сослан. Промок и застудился он по дороге в Муром. Теперь лежал рядом с отцом в холодном поту и ознобе.

– Пошто ворошитеси? Поди, сбечь удумали? – раздался строгий голос охранника. – Вот ужо я вам!

– Сын мой хворый покоитца. Водой студёной чело мочу. Куды ж сбёгну? При себе не захватишь. Без мя тут вовсе сгинет, – отвечал Степан. – Карауль, оставь сумления!

В другой чувашской деревне пришлось стрелецкой силой принудить дать обозу ночлег. Лишь в татарском селении Нурлаты сговорились. Сказалась близость Казани и усиление русского влияния в этих краях. Оттуда и до Волги недалеко.

К концу дня – на великой русской реке. С западной стороны волжских далей пылал необычно яркий закат. Над водой без устали кричали чайки. Долго сворачивали обоз и продавали по дешёвке лошадей с телегами. Темнело, когда на двух больших дощаниках переправились через Волгу. В сумерках разгрузились и под самую ночь вошли в Казань. Кратчайший путь до этого большого волжского города оказался не самым близким.

В темноте удалось быстро, почти без ужина устроиться в острожке большого каменного Кремля. Неподалёку был главный храм города – тоже каменный Благовещенский собор. Когда переправлялись через Волгу, в последних отсветах заката видели за рекой Казанка на высокой горе женский Зилантов монастырь.

На ночлеге в Казани Авдотья не в первый раз проникла в охранную избу. Дальше всё, как обычно, с главным охранником Федотом. После известных в таких случаях действий, уставшую с дороги Авдотью потянуло в сон. Задремав, она вдруг снова почувствовала на себе жадные мужицкие руки.

– Федот, прости Христа ради! Зело сморило мя со пути долгава. Дозволь почивати до утрева!

– Федот да не тот! Скоро ебутца белки, посему и ведутца мелки! – раздался над ней незнакомый голос, а за ним громкий хохот по охранной избе.

Мы не станем мусолить подробности той ночи с голодными по бабам мужиками. Лишь под утро с самыми первыми казанскими петухами смогла Авдотья добраться почти на карачках до общей ссыльной избы…

На другой день начнётся подготовка к долгому и трудному пути вверх по Каме. Охранную команду сменят на новую. Для старой команды прощальная ночь получилась славной.

В допетровские времена было официально разрешено выпускать преступников для сбора подаяний. Какого-либо «пропитания» арестантам, отправленным в ссылку, с собой почти не выдавалось. Вместо этого им разрешалось питаться за собственный счет или просить милостыню. Сердобольность русского человека общеизвестна, и с подаянием в городах до Урала проблем не было.

Вошли в Казань накануне почитавшегося там праздника Владимирской иконы Божьей Матери. Благодаря ей небесные силы вступились за Русскую землю. По дороге к Казани редко удавалось попользоваться подаяниями. Ссыльные были измучены и истощены трудной дорогой с частым хождением пешком из-за нехватки сменных лошадей. С отчаянной надеждой выжить ждали они возможность заняться попрошайничеством в богатой Казани.

С утра начались приготовления к дальнейшему водному пути. Ссыльных же повели к Благовещенскому собору, где начинались праздничные моления. Последними в колонне шли Михаил со Степаном.

– Ни коем разом не чаял, што христарадничать Бог направит, – ворчал Степан. – Кабы не чадо хворое, не сподобилси на оное. Кормити его надобно. Господи помози!

– Да я тож токмо чад моих ради, – отвечал Михаил.

Они присоединились к другим нищим на ступенях паперти и рядом с храмом. Стрельцы-охранники удобно разместилась поблизости для долгого ожидания конца службы. Со с трудом скрываемым интересом и периодически крестясь на храм божий, поглядывали они на стройные фигуры молодых монашек и ладных прихожанок.

Прослышав о прибытии партии ссыльных, прихожане щедро несли к храму пирожки, кулебяки, яйца и прочую домашнюю снедь. К середине дня было собрано немало подаяний, и ссыльные с охраной вернулись к обозу. Михаил понёс большую часть своих съестных трофеев к Авдотье с детьми.

Похудевшая от трудного пути Авдотья, с красными от бессонной ночи глазами кинулась в ноги Нашивошнику.

– Прости, Миша, за сие мя грешную, Христа ради! Бес попутал. Чад наших питати велика нужда есмь.

Ничего не ответил Михаил, обнял детей и ушёл к другим ссыльным, которые жадно поглощали казанские дары.

А тем временем завершилась смена охранной команды. Новые стрельцы начали быстро, но толково готовиться к долгому пути. Дело это было не простым. Решено было ограничиться одним дощаником. Там разместить семьи ссыльных и небольшой провиант. Остальные ссыльные и охрана должны идти пешком. Предусмотрен и подъём паруса при попутном ветре. Рассчитывали дойти по реке до Соли Камской к началу-середине августа.

Был выбран крупный, но относительно лёгкий «неводный» дощаник. Он мог вместить до 10 взрослых с небольшим грузом. Наняли ещё пару дощаников до начала бурлацкого подъёма по Каме.