Тень, идущая следом

Сегодня меня никто не спрашивал. Спросила сама улица — тем, как отвернулись прохожие, тем, как девчонку тащили к машине, будто мешок картошки, а не человека, тем, как никто, ни один человек из десятка проходивших мимо, даже не притормозил шаг. Вот это меня и спросило. И я ответил, не раздумывая, будто вопрос был задан ещё раньше, а сегодня прозвучал только вслух. Значит, правило поменялось. Не я его менял — оно само переписалось, пока я стоял и смотрел на асфальт под ногами того, второго. Теперь спрашивать будет не обязательно. Теперь достаточно того, что я вижу.

Я закрываю глаза и почти сразу открываю снова — думаю про завтра, про то, что Николай Иванович спросит, как обычно, между чаем и разговором о какой-нибудь ерунде: «Ну что, воин, как оно тут у тебя?» Он всегда спрашивает так, будто не ждёт ответа, а на самом деле ждёт, и слышит, даже когда я молчу. Рассказать ему про остановку? Скажет — не лезь, скажет — тебе сорок лет, а не двадцать, и город этот не твоя рота. Скажет, наверное, то же самое, что и в прошлый раз про Косого: цена слишком высокая, Савелий, а ты один. Может, и промолчу. Не потому что стыдно, а потому что не хочу слышать, как он прав. Не сейчас.

За окном протарахтел последний трамвай, дребезжа расшатанными стёклами, и стало совсем тихо, только холодильник на кухне щёлкнул реле и загудел ровнее.

Я лежу и понимаю простую вещь: назад дороги нет. Не в смысле — не могу вернуться домой, съехать, уехать в другой город и жить соглядатаем где-нибудь ещё. Назад — в смысле к тому себе, что неделю назад шёл мимо ларька, отмечая про себя, кто кому платит, и топтался на месте, ожидая, пока его о чём-то попросят. Того меня больше нет, он остался лежать где-то на асфальте у остановки вместе со вторым бандитом. Мне бы полагалось бояться этого. Или хотя бы тревожиться. Но я лежу, разглядываю трещину-реку на потолке и чувствую то же самое ровное, полное спокойствие, что и по дороге домой, — как будто внутри наконец встала на место деталь, которая всё это время торчала не там, и скрипевший до этого механизм, впервые, пошёл без перекоса.

С этим я и засыпаю — без снов, без ворочанья, ровно, как в тот последний год на службе, когда знал, что утром опять подъём, опять рота, опять дело, которое нужно делать, потому что больше некому.

Глава 4

Ларёк у остановки открывается в семь, а я прихожу к половине восьмого, когда очередь уже устоялась — три бабки с авоськами, мужик в спецовке, дожидающийся своей пачки «Явы», и продавщица Люба, которую я знаю по имени только потому, что весь квартал зовёт её так же, без отчества, будто ей самой хочется помоложе. Хлеб беру серый, полбуханки, потому что целую всё равно не съем один. Стою третьим, слушаю, как хрустит целлофан у бабки впереди, и разглядываю трещину в стекле ларька — она идёт наискось, от угла к середине, заклеенная скотчем, который давно пожелтел.

— …а он говорит, у Кольцовской, представляешь, ногу человеку сломали, — говорит Люба, не отрываясь от весов, взвешивая творог для покупательницы в синем плаще. — Прям кость. В больницу увезли, говорят.

— Кто ж это так? — спрашивает покупательница, и голос у неё тот особый, воронежский, где любопытство прячется за сочувствием, а сочувствие — за любопытством, и не разберёшь, чего больше.

— А кто ж знает. Братва теперь по дворам ходит, спрашивает. Серьёзные, говорят, ребята были, из наших, местные.

Люба заворачивает творог, взгляд у неё при этом не меняется, будто речь про погоду.

— Так что ищут теперь. Кто такой, откуда взялся?

Мужик в спецовке хмыкает себе под нос, не вмешиваясь, только качает головой — то ли осуждает, то ли завидует, то ли просто устал стоять.

— А второго-то что, тоже покалечили? — не унимается покупательница.

— Второго вроде так, оглушили только. Он и рассказал. Говорит, здоровый мужик, высокий, стрижка короткая, куртка тёмная. Не из наших, чужой какой-то. Военная выправка, говорит, как офицер прям.

Я стою и слушаю это описание себя же так спокойно, будто речь о ком-то из программы «Дежурная часть», о вчерашнем происшествии, случившемся не со мной, а рядом, через дорогу, через квартал. Лицо — оно у меня и так не из тех, что легко меняется, но сейчас я специально держу его ровным, той же плоскостью, с какой стоял на плацу под инспекцией, когда орали в лицо, проверяя, дрогнешь или нет.

Не дрогнул тогда, не дрогну и здесь. Только костяшка на указательном пальце ноет под бинтом — от холода ли, от вчерашнего ли, не разберёшь. Высокий. Стрижка короткая. Куртка тёмная. Военная выправка. Всё точно, всё про меня, будто фоторобот составили не по словам оглушённого пацана, а по паспорту. Быстро долетело. Я рассчитывал на день, на два — пока слух проползёт от остановки до соседних дворов, обрастёт подробностями, потеряется в пересказах. А оно долетело за одну ночь, добралось до ларька с хлебом в двух кварталах от моего дома, и продавщица Люба уже пересказывает его покупательнице в синем плаще с той же лёгкостью, с какой рассказывала бы про подорожавший сахар. Город маленький. Я это знал и раньше, но теперь знаю на собственной шкуре — как знаешь размер минного поля не по карте, а по тому, куда именно ступила нога.

— Так, — говорит Люба уже мне, — вам чего, мужчина?

— Хлеб серый, полбуханки. И «Приму», пачку.

Она подаёт, отсчитывает сдачу, не глядя особо в лицо — мало ли высоких мужчин в тёмных куртках в этом городе, не одна же особая примета на район. Но я всё равно чувствую, как в затылке чешется что-то, будто на меня уже смотрят с той стороны прилавка глазами, которых здесь ещё нет, но которые появятся

Можно было бы сейчас развернуться, пойти домой другой дорогой, обойти квартал стороной, сменить маршрут до магазина хотя бы на неделю. Логично было бы. По уставу — если менять маршруты движения после демаскировки, значит, менять. Но я беру хлеб, беру сигареты, кладу мелочь в карман и иду обычным шагом, тем же самым, каким шёл сюда, — не быстрее и не медленнее, потому что первое, чему меня учили ещё в учебке, — не показывай, что тебя задело. Собака чувствует страх по запаху, а этот город, судя по всему, чувствует его не хуже собаки. Пусть ищут. Я не прятался вчера у остановки и прятаться сегодня у ларька не собираюсь. Хочешь найти меня — ищи, я не в подвале сижу. Иду мимо трансформаторной будки, разрисованной чьими-то инициалами, мимо тополей и думаю только об одном: что вопрос теперь не в том, найдут меня или нет. Вопрос в том, что я стану делать, когда найдут?

Дверь Николая Ивановича не заперта, как обычно, и я толкаю её плечом, держа бутылку под мышкой.

— Кто там, кроме привидений, — говорит он из комнаты, не оборачиваясь.

Он сидит за шахматной доской один, фигуры расставлены наполовину, будто партия оборвалась на середине мысли. Так и играет с самим собой последние годы, я знаю. С кем ещё играть, если из живых знакомых остался я один, а я в шахматы не мастер и предпочитаю думать головой по другому поводу.

— «Столичная», — говорю, ставя бутылку на край стола, подальше от коня и слона. — Не «Кубанская», извини, в ларьке другой не было.

— Сойдёт. — он смотрит на бутылку, потом на меня, и я вижу, как что-то в его лице уже сложилось, ещё до того, как он открыл рот. — Ты садись. Чай будет, водка потом.

Он идёт на кухню, гремит чайником, и я сажусь напротив доски, трогаю пальцем коня, будто собираюсь сделать ход за отсутствующего противника. Косточка на указательном пальце ноет под бинтом, я убираю руку.

— Слышал уже, — говорит он из кухни, не повышая голоса, так что мне приходится напрягать слух. — Про остановку на Кольцовской. Мне Зинаида рассказала, она у сына в том доме была, сын говорит — весь квартал гудит.

Я молчу. Отвечать тут особо нечего, факт есть факт, слух долетел быстрее, чем я рассчитывал, и теперь долетел даже сюда, в квартиру старика, который из дома выходит раз в три дня за продуктами.

Он возвращается с двумя чашками, ставит одну передо мной, садится напротив доски на своё привычное место и не начинает ни выговор, ни лекцию про то, что я мог быть осторожнее. Просто смотрит, как я пью чай, слишком горячий, обжигающий губы, и молчит так долго, что я успеваю пересчитать все клетки на доске дважды.

— Зачем тебе это, Савелий? — спрашивает он наконец, и вопрос звучит не как обвинение, а как-то, что, действительно, хочет знать.

Я кручу чашку в руках, не спешу с ответом, потому что ответа у меня, если честно, толком нет. Есть только то, что было вчера: девчонка, которую тащат к машине, прохожие и люди на остановке, отвернувшиеся с той же лёгкостью, с какой отворачиваются от мокрого асфальта под ногами.

— Не смог пройти мимо, — говорю.

И это всё, что у меня есть. Ни философии, ни присяги, ни высоких слов про справедливость. Просто не смог, и точка. Николай Иванович кивает, но кивок этот не значит согласия. Он смотрит на меня дольше, чем нужно для простого кивка, и я вижу, как в этом взгляде что-то тяжелеет, будто он взвешивает меня на весах, которых у него нет, но которыми он давно научился пользоваться без предметов.

— На флоте ты тоже не мог пройти мимо, — говорит он. — Только там у тебя был устав, приказ, границы. А здесь у тебя нет ничего, кроме себя самого. Понимаешь разницу?

— Понимаю, — говорю я, хотя не уверен, что до конца понимаю. Или уверен, но не хочу признавать это вслух, потому что признать — значит согласиться с тем, что дальше будет только хуже, а мне сейчас не до философии, мне до чая и до тишины в этой квартире, где хотя бы ничего не нужно объяснять.

Он не спрашивает больше ничего. Разливает водку по стопкам, мы пьём молча, за что — не говорит, я тоже не спрашиваю. Играет он потом сам с собой, двигая то белую пешку, то чёрную, я смотрю на доску и думаю о том, что старик прав: там были границы, здесь их нет, и провести их придётся мне самому, а какой ширины они получатся — я пока не знаю.

Когда собираюсь уходить, он провожает меня до двери, придерживает её рукой, будто не хочет отпускать раньше времени.

— Ты, Савелий, — говорит он вскользь, глядя куда-то в сторону лестничной клетки, а не мне в глаза, — раньше умел отступать вовремя. На службе. Помню, как ты роту с той высотки увёл, хотя мог ещё держаться час.

Он не добавляет больше ничего, просто отпускает дверь, и я иду вниз по лестнице, вслушиваясь в эхо собственных шагов между этажами. Слова эти цепляются во мне крепче, чем любая мораль, какую он мог бы прочитать. Умел отступать вовремя. Раньше.

Я выхожу во двор, вечер уже опускается синим по краям, и думаю, что старик, наверное, единственный человек в этом городе, кто заметил не то, что я сделал вчера, а то, чего я не сделал сегодня — не ушёл, не сменил маршрут, не спрятался. И неизвестно ещё, что из этого страшнее.

Квартира встречает меня темнотой, которую я не спешу разгонять. Сумерки за окном ещё синие, не чёрные, и в этом свете вещи в комнате теряют края, становятся мягче, чем есть на самом деле.

Я иду к шкафу — старому, советскому, с зеркалом, на котором амальгама местами облезла и превратила отражение в человека с проплешинами вместо лица. Нижний ящик открывается туго. Там, под свитерами, которые я так и не надел ни разу с переезда, лежит она. Тельняшка.

Достаю её так, как будто она может рассыпаться от неосторожного движения, хотя ткань крепкая, флотская, ей сносу нет. Разворачиваю на вытянутых руках, и полосы — синяя, белая, синяя — идут ровным строем, как рота на плацу, которую я когда-то водил. Запах бьёт раньше, чем я успеваю подумать о нём. Машинное масло, которым пропитывался весь кубрик. Соль, которая въелась в волокна где-то в Баренцевом море и не вымылась ни одной стиркой. И ещё что-то, чему нет названия, — годы, наверное. Годы, которых больше нет и не будет.

Сажусь на край кровати, держу тельняшку на коленях, как держат вещь умершего человека — с уважением и лёгкой неловкостью оттого, что она пережила своего владельца. Вспоминаю построение. Утро, ещё тёмное, прожектор бьёт по шеренге, и я иду вдоль строя, и каждый мой боец стоит так, будто это последняя проверка в его жизни. «Рота, для встречи флага!».

Там был приказ. Там был устав, который отвечал на любой вопрос раньше, чем я успевал его задать себе. Там был враг понятный, обозначенный, с координатами на карте. А вчера был просто асфальт. Мокрый, серый, с окурками у бордюра, и девчонка, которую волокут к машине, и люди на остановке, которые смотрели в другую сторону с таким усердием, будто это профессия. Никакого приказа. Никакой карты. Только моя рука, которая сама решила, прежде чем я успел спросить у неё разрешения.

Разглядываю полосы на тельняшке и пытаюсь примерить того человека — который водил роту, который знал, где фронт, а где тыл, — к этому, который стоит в чужом городе и решает вопросы кулаками, потому что больше решать их нечем. Не сходится. Тот, прежний, никогда бы не позволил себе бить человека до хруста костей просто потому, что не смог пройти мимо. У того были рамки. У этого рамок нет, и он сам не знает, где их провести. Но и не расходится полностью. Потому что причина одна и та же, всегда одна: не мог по-другому. Что на высотке под огнём, когда роту уводил, хотя мог держаться, что вчера на остановке. Разница только в том, что раньше за этим стояла присяга, а теперь — ничего, кроме меня самого, как и сказал Николай Иванович. Это меня и тревожит. Не то, что я изменился, а то, что я, кажется, всё тот же, только присягу больше некому давать.

За окном совсем стемнело, фонарь во дворе моргнул и загорелся, бросив жёлтую полосу через комнату прямо на тельняшку у меня в руках. В этом свете полосы кажутся почти чёрными, будто выцвели за годы хранения в темноте ящика.

Встаю, иду к шкафу, но кладу тельняшку не туда, откуда достал. Вешаю её на спинку стула у окна, на самое видное место, там, где она будет попадаться на глаза каждое утро, когда я буду вставать, и каждый вечер, когда буду ложиться. Не знаю толком, зачем. Может, чтобы не забыть, каким был. Может, чтобы не соврать себе, каким стал. А может, просто напоминание — не бойцу, не офицеру, а тому, кто ещё остался под всем этим, — что фронт где-то есть, даже если линии на карте больше не проведены.

Вышел на улицу. Там уже темно, только окно первого этажа светится синим от телевизора да фонарь у детской площадки бросает жёлтый круг на разбитый асфальт. Сажусь на лавку у подъезда. Закуриваю. Дверь скрипит, через минуту, выходит сосед со второго — Пал Палыч, весь дом его так зовёт, хотя фамилию я так и не выучил. В трико, в фуфайке, накинутой на плечи, тапки на босу ногу, будто дальше подъезда идти не собирался.

— Не помешаю, Савелий Петрович? — садится рядом, не дожидаясь ответа.

— Не помешаете.

Достаёт из кармана фуфайки папиросы, мнёт одну, прикуривает от моей зажигалки. Руки трясутся, не то от возраста, не то от чего другого.

— Слыхал, вчера на Кольцовской кому-то бока намяли, — говорит он в пустоту, глядя на фонарь. — Из людей Косого, вроде.

— Не слыхал, — говорю.

— Ну и правильно, — кивает он с удовлетворением, будто получил нужный ответ на экзамене. — Оно и незачем слыхать. У нас тут кто много слышит, тот долго не живёт.

Молчим. Он затягивается, кашляет, снова затягивается.

— Вот вы человек новый, — говорит он потом, — может, ещё не в курсе, как у нас тут дом живёт. А дом у нас, Савелий Петрович, крышуется.

— Кем?

— Да теми же, с Кольцовской. Молодняк ихний, есть один, Клещом кличут, тощий такой, в спортивном ходит постоянно. Раз в месяц по квартирам стучит. Кто не дома — потом на почтовом ящике находит бумажку, сколько должен.

— И платите?

— А куда денешься? — Пал Палыч разводит руками, папироса чертит в темноте дугу. — Прошлым летом в четвёртом подъезде не заплатили, так стёкла все повыбивали за ночь, зимой в морозы стояли без окон, участковый бумагу составил, что хулиганы неустановленные, и всё, дело закрыли. А в позапрошлом году, слышал, у Востряковых почтовые ящики подожгли, все разом, вместе с квитанциями за газ.

Слушаю, кручу в пальцах окурок. Разбитая костяшка на правой руке уже подсохла коркой, тянет кожу, когда сжимаю кулак. Не показываю виду.

— Сколько платите?

— По пятьдесят рублей с квартиры, старыми считая, — говорит он и тут же поправляется, привычно, будто вслух пересчитывает каждый месяц. — По новым — червонец с носа. Пенсионерам вроде меня скидка, четвертной. Спасибо, добрые.

— Кому-платите-то? В руки?

— В ящик кладём, в подвале один такой стоит, железный, вроде почтового, только без прорези, дверца на замке. Клещ раз в месяц, третьего числа, приходит с ключом, забирает. И всё чинно, культурно, никто не орёт, не грозит. Просто знаешь: не положишь — стекло вылетит.

— А участковый? Гаврилов?

Пал Палыч смотрит на меня искоса, прищурившись, будто удивлён, что я фамилию знаю.

— А Гаврилов у них же и харчуется, только с другого конца. Ему не деньгами, ему так, по-соседски — то бутылку принесут, то мяса кусок с рынка, а то и просто отвернётся, когда надо. Он от нас формально участок ведёт, а по сути — то же самое, только в форме.

Докуривает, тушит папиросу о край лавки, прячет окурок в спичечный коробок, аккуратно, будто у себя дома мусорить неудобно даже на улице.

— Вот такая у нас, Савелий Петрович, экономика, — говорит он с какой-то усталой усмешкой, без злобы, просто как о погоде. — Вы человек военный, служили, я же вижу. У вас там небось всё по уставу было, враг с одной стороны, свои с другой. А у нас тут не поймёшь, где чья сторона. Участковый с братвой водку пьёт.

Не отвечаю. Он встаёт, кряхтя, запахивает фуфайку.

— Ладно, пойду я, супруга заждалась, скажет опять — на лавке с бандитом каким-то сидел, а я вон, с вами сидел, приличным человеком.

Улыбается своей шутке, шаркает к подъезду. Дверь хлопает за ним, и снова тихо, только телевизор синеет в чужом окне да где-то далеко, за гаражами, лает собака.

Сижу ещё, гляжу на тёмные окна дома, где люди раз в месяц кладут в железный ящик в подвале деньги за то, чтобы им не выбили стёкла. Складываю в голове — остановка на Кольцовской, рынок с вымогателем, теперь вот подвал с почтовым ящиком без прорези. Три точки, а линия одна, прямая, как трасса на карте, только карта эта не военная, а моя личная, и я только вчера начал её вычерчивать.

Гаврилов в доле. Косой держит квартал. Молодняк ходит по подъездам с блокнотом, будто налоговая инспекция. Кто не платит — горит или бьют стёкла.

Встаю, отряхиваю штаны. Теперь я знаю, где я живу. Не адрес — а систему, по которой этот адрес существует. И, кажется, впервые за месяц в этом городе у меня появляется что-то похожее на ясность.

Свет на кухне гашу, оставляю только тлеющий огонёк «Примы» — курю у окна, форточка приоткрыта, холод начала апреля тянет по руке, а комната за спиной чёрная и тёплая, как трюм.

Отсюда, с пятого этажа, весь двор виден насквозь: качели без досок, гараж-ракушка Пал Палыча, сушится на верёвке чьё-то бельё, которое забыли снять на ночь, а может уже некому снимать. И «девятка», тёмная, то ли синяя, то ли просто грязная в темноте, стоит у соседнего подъезда третий час, как я успел заметить. Не двигается, не гаснут фары, просто стоит, двигатель работает — вижу пар из выхлопной трубы, тонкий, прерывистый, значит, кто-то внутри сидит и ждёт, а не спит и не ушёл покурить. Смотрю на неё дольше, чем нужно для простого любопытства, докуриваю сигарету до фильтра, гашу об жестяную банку из-под частика в томате, которую приспособил под пепельницу неделю назад.

Стёкла у машины тёмные, но не настолько, чтобы совсем ничего не разобрать: два силуэта на передних сиденьях, оба неподвижны, ни разговора не видно, ни жестикуляции — сидят и смотрят на мой подъезд. Или мне так кажется в темноте, потому что я уже настроен видеть именно это.

Минут пять ничего не происходит. Потом фары мигают коротко, будто кто-то тронул рычаг случайно, и «девятка» медленно, без резкости, отваливает от бордюра, разворачивается через двор и выезжает на улицу. В свете фонаря у арки успеваю зацепить глазом номер — три четвёрки в конце, слишком удобная комбинация, чтобы не забыть, — и профиль того, кто сидит на пассажирском: бритый затылок, куртка кожаная, воротник поднят.

Уезжают неспешно, как люди, у которых нет причин торопиться, потому что дело сделано. Стою у окна ещё немного, смотрю на пустой двор, на качели без досок, покачивающиеся от ветра, будто кто-то невидимый только что с них слез. Никакой паники не подкатывает, я проверяю это в себе специально, как проверяют вооружение перед выходом — щёлкаю предохранителем внутри, придирчиво: страшно? Нет. Тревожно, но не так, как бывает у человека, который боится за свою шкуру, а так, как бывает у человека, который понял расстановку.

Слух дошёл. Кто-то на остановке видел, кто-то в переулке слышал, кто-то сложил два и два, и вот результат — машина под окнами, номер, силуэты, всё чинно, без стрельбы, без крика в форточку. Разведка боем. Приметили дом, приметили подъезд, теперь будут искать этаж, потом квартиру, потом фамилию. Меня отметили. Как отмечают дерево перед вырубкой — зарубка на коре, без спешки, зимой ещё срубят, а пока пусть стоит, пусть знает.

Иду к двери, проверяю замок — не потому что боюсь, что войдут ночью, среди ночи с монтировкой не ходят даже эти, а по привычке, вбитой ещё в учебке: перед сном позиция должна быть проверена, неважно, ждёшь ты гостей или нет. Дёргаю ручку, щёлкает язычок, врезной надёжный, ставил сам пару дней назад, старый советский, а не китайская пластмасса — такой ломом брать дольше, чем терпения у молодняка хватит. Проверяю цепочку, хотя цепочка эта картонная, для очистки совести, а не для дела. Гляжу в глазок — тёмная лестничная клетка, лампочка перегорела ещё на прошлой неделе, никто не меняет, ни ЖЭК, ни жильцы, привыкли жить в темноте, экономя на всём, включая свет над головой.

Возвращаюсь в комнату, ложусь не раздеваясь до конца, только ботинки снимаю и ставлю у кровати носками к двери. Свет не включаю. Гляжу в потолок, где трещина расползлась звездой, и думаю: вот оно и случилось, то, чего я, если быть честным перед собой, ждал с того самого дня, как приехал в этот город и понял, что фронта тут нет, есть только территория, поделённая на квадраты, и я, сам того не заметив, вошёл в чей-то квадрат без пропуска. Назад дороги нет — не потому что кто-то отрезал, а потому что я сам, своей рукой, там, у остановки, эту дорогу перекрыл, ещё до того, как машина сегодня встала у подъезда. Это было решено раньше, чем я успел заметить машину. Машина — просто подтверждение, что решение принято правильно, потому что заметили и меня, значит, есть что замечать. Закрываю глаза. Внутри ни жалости к себе, ни сожаления, только спокойное, холодное чувство человека, который наконец перестал притворяться штатским. Завтра разберусь, чья это была «девятка» и откуда взялся номер с тремя четвёрками. А сегодня — просто спать, потому что уставший боец завтра хуже работает, а работать придётся, теперь я это знаю точно, без вариантов, без пути назад.

Глава 5

Утро без спешки: сначала кофе, потом дверь. Привычка проверять последовательность действий, а не действия сами по себе, — тоже родом из учебки, где хаос убивает быстрее пули.

Спускаюсь вниз, открываю дверь подъезда плечом, не рукой, чтобы рука оставалась свободной, хотя знаю: если что случится сейчас, у крыльца, среди бела дня, свобода руки уже ничего не решит. Двор осматриваю не глазами туриста, а глазами человека, который однажды отвечал за периметр в сто двадцать метров по фронту и знал в лицо каждый куст, из-за которого могли выстрелить.

Здесь кустов нет, есть песочница с отломанным бортом, гараж-ракушка Палыча со второго этажа, бельевые верёвки с бельём между двумя тополями, качели, скрипящие даже без ветра. Всё на месте. Всё, кроме одной детали. У бордюра, там, где вчера ночью стояла тёмная «девятка», земля рыхлая от вчерашнего дождя, и в этой рыхлой земле два чётких следа протектора, свежих, не размытых — значит, машина ушла уже под утро, когда дождь кончился, а не ночью, как я думал. Другая машина или та же, вернувшаяся, не разобрать, протектор похож на протектор, они все сейчас на одной резине ездят, но факт остаётся фактом: стояли здесь, стояли долго, судя по вмятости в грязи, и уехали недавно.

Присаживаюсь на корточки, будто шнурок завязываю, а сам меряю расстояние между колеями. Колёсная база чуть шире, чем у вчерашней «девятки» — или мне кажется, потому что вчера я смотрел из окна, а сегодня стою рядом, и перспектива другая. Неважно. Важно, что приезжали ещё раз, уже без меня, посмотреть, есть ли машина в гараже, горит ли свет, во сколько выходит хозяин. Разведка не заканчивается за одну ночь. Это я и без следов знал, но последствия всегда неприятнее самого события — как контрольный выстрел хуже первого.

— Здрасьте, — говорю Палычу, который как раз выкатывает из гаража свой «Москвич», кряхтя больше от возраста, чем от тяжести машины.