Книга теней

— Куда они их увезли? — спрашивала она всех подряд. — Хоть кто-нибудь видел, в какую сторону?

Никто не видел. Или не хотел говорить: чёрные балахоны в тех краях означали одно, и связываться с этим не хотелось никому.

На второй день она собралась идти искать — в чём была, без денег, без плана, просто по дороге на север, потому что кто-то якобы видел повозку в ту сторону. Её удержали силой. На третий день у неё началась горячка, и к вечеру сердце, не выдержавшее ни горя, ни гонки, остановилось.

Похоронили её рядом с мужем, у самой кромки леса. Их могилы никто не навещал: родни не осталось, а соседи со временем забыли.

В монастыре мальчиков окрестили заново: имена, данные им родителями, там сочли мирскими и негодными, и с того дня их звали Скортом и Рагромом. Своих прежних имён братья потом так и не вспомнили — они были слишком малы, а спросить оказалось не у кого. Те, кто забрал их, верили в древнее предсказание: «Родятся близнецы, и когда луна закроет свет, недолгое её царствие всё же оставит след, и тысячи душ они освободят, и явится им истинный, внутренний взгляд». Это пророчество передавалось в закрытом монашеском ордене из поколения в поколение, и старцы, толковавшие его, давно решили: единственный способ вырастить достойных исполнителей воли небес — забрать младенцев из мира, где их душу могли бы испортить обыденные людские слабости, и воспитать их в стенах, куда не проникает ничего, кроме дисциплины и веры.

Двадцать лет близнецов обучали воинскому искусству — в стенах монастыря, вдали от любви, на земле, которую, казалось, давно оставила всякая жизнь. Каждое утро начиналось с молитвы, каждый день заканчивался тренировкой до полного изнеможения; братья спали в холодных кельях, ели то немногое, что позволял устав, и знали о внешнем мире лишь то, что считали нужным сообщить им наставники. Они не знали порока: для них честь была одной из немногих святынь, которые им позволили сохранить, — но вместе с пороком их лишили и радости, и той теплоты, что отличает выросшего в любви ребёнка от выросшего в дисциплине воина.

Монастырь стоял высоко в горах, отрезанный от мира почти половину года снегом. Зимой ветер выл в переходах так, что молитву приходилось читать громче обычного; летом со двора открывался вид на долину, куда братьям запрещалось спускаться. Ворота отпирались дважды в год — когда приходил обоз с припасами. Оба раза мальчиков запирали в кельях: наставники не хотели, чтобы они видели чужие лица и слышали чужие разговоры.

Распорядок был неизменен двадцать лет подряд. Подъём затемно. Молитва. Час с посохом, час с мечом, час с ножом. Скудная трапеза в полном молчании. Работа — колка дров, починка стен, чистка снега. Снова оружие. Снова молитва. Сон, который заканчивался слишком быстро.

Их учили драться не так, как учат солдат. Солдату нужно выжить в строю; братьев же готовили к чему-то другому — к одиночным схваткам, к бою в темноте, к бою против того, кто сильнее и быстрее человека. Отец Виссарион заставлял их сражаться с завязанными глазами, по звуку; заставлял стоять в ледяной воде по пояс, пока не начинали неметь ноги; заставлял драться уставшими, голодными, избитыми — потому что, говорил он, отдохнувшим и сытым в настоящем бою бывать не приходится.

— Зачем нам всё это? — спросил однажды Рагром, которому было тогда лет шестнадцать. — С кем мы будем драться, отче? Здесь нет никого, кроме нас.

— Здесь — нет, — согласился Виссарион. — Там — есть.

— Кто?

Монах долго молчал.

— То, чего ты не увидишь, пока оно само тебя не найдёт, — сказал он наконец. — Больше я тебе сказать не вправе. Молись и работай.

Иногда, по ночам, братья перешёптывались в темноте общей кельи — о матери, которой не помнили толком, о доме, который помнили ещё хуже, о том, как выглядит море, которого не видел ни один из них. Эти разговоры были единственным, что напоминало им, что они всё-таки дети, а не только два заострённых кем-то орудия.

— Как думаешь, она нас ищет? — спросил как-то Скорт.

— Не знаю, — ответил Рагром. — Я бы искал.

— И я.

Больше в ту ночь они не сказали ни слова.

— Рагром, — спросил однажды Скорт, когда им было лет двенадцать, во время редкой передышки между тренировками, — а ты помнишь наших родителей?

— Смутно, — признался Рагром. — Иногда мне снится женский голос, поющий колыбельную. Но лица я не помню.

— Мне тоже снится, — сказал Скорт. — Как думаешь, зачем нас забрали?

— Старцы говорят — ради высшей цели, — пожал плечами Рагром. — Ради какого-то пророчества.

— А если бы у нас был выбор — остаться там или быть здесь?

Рагром долго молчал, прежде чем ответить.

— Я бы хотел знать, каково это — быть просто мальчиком, а не орудием пророчества, — сказал он наконец. — Но выбора у нас никогда не было, Скорт. Так что какой смысл гадать?

Память временами тревожила их обоих — что стало с матерью, как убили отца, что осталось от счастья, которое они помнили лишь урывками, слишком маленькими, чтобы называться воспоминаниями. Но каждое произнесённое слово оставляет след, даже если само чувство давно позабыто; порой оно лишь навевает то, как могло бы случиться иначе. Время шло — и им оставалось лишь умываться кровью новых тренировок вместо слёз по прошлому.

Наставник братьев, суровый монах по имени Отец Виссарион, редко баловал их похвалой, но однажды, наблюдая, как Рагром в одиночку одолел троих старших послушников на учебном поединке, позволил себе едва заметную улыбку.

— В тебе есть ярость, мальчик, — сказал он тогда. — Придёт день, и она либо спасёт тебя, либо погубит. Учись держать её в узде, пока это в твоих силах.

Рагром выслушал молча и ничего не ответил.

Скорт рос иначе — не менее умелым бойцом, но куда более склонным к состраданию, чем позволял устав монастыря. Однажды, когда им обоим было по пятнадцать лет, один из младших послушников, неуклюжий мальчик по имени Иона, был жестоко избит старшими воспитанниками за какую-то мелкую провинность — то ли пролил похлёбку, то ли опоздал на молитву, — и лежал теперь в углу общей спальни, всхлипывая и пытаясь спрятать разбитое лицо.

— Не смотри на него так жалостливо, — предупредил Рагром брата. — Отец Виссарион говорит, что жалость — это слабость, которую нельзя себе позволять.

— А по-моему, — тихо ответил Скорт, всё же подходя к плачущему мальчику и протягивая ему свой собственный, чудом уцелевший кусок хлеба, — отсутствие жалости — куда большая слабость, чем её наличие.

Виссарион, случайно ставший свидетелем этой сцены из-за приоткрытой двери, не стал вмешиваться — но в ту ночь, обходя кельи с вечерним обходом, задержался у постели Скорта чуть дольше обычного.

— Ты не такой, как твой брат, — заметил он.

— Это плохо, отче? — спросил Скорт, приподнимаясь на локте.

— Не знаю, — честно ответил старый монах. — Возможно, миру нужны вы оба — такие, какие есть. Твоя доброта однажды может спасти то, что не сумеет спасти его сила. А его сила однажды может защитить то, что не сумеет защитить твоя доброта. Дополняйте друг друга, мальчики, а не соревнуйтесь — вот всё, о чём я вас прошу.

Эти слова, произнесённые полушёпотом в темноте монастырской кельи, братья вспомнят ещё не раз — в минуты наибольшей опасности, когда одному из них будет нужна сила другого, а другому — его сострадание, — хотя ни один из них тогда, пятнадцатилетним, ещё не мог знать, сколь пророческими окажутся эти простые, произнесённые между делом слова.

Но однажды рассвет принёс с собою не очередной урок, а свободу.

— Рагром и Скорт, — произнёс старец, вышедший к ним во двор монастыря, — вас больше нечему учить. Посмотрите на север — туда уходит ваша нить. Там, вдали, ждёт вас ваша мать. Ступайте — и не позволяйте пороку одержать над вами верх.

— Не держите на нас зла, — добавил он тише. — Мы не запятнали ваш свет. Мы готовили вас к жизни последние двадцать лет — так, как умели.

Послушник, стоявший рядом со стариком, проводил братьев долгим взглядом, в котором смешались гордость и сомнение.

— Как удачно прошло их учение, — заметил он, когда братья скрылись за воротами. — Но блуждать в сомнениях они, боюсь, будут ещё долго. Они помнят, что случилось с ними в детстве.

— Двадцать лет назад мы поступили не по правде, — тихо ответил старец. — Но это была жертва — и я надеюсь, не напрасная. Главное — мы искоренили в них гнев. Теперь их судьба — само пророчество, а души их нетленны.

— Мы не искоренили гнев, отче, — возразил послушник. — Мы его придавили. Это разные вещи. У старшего он в глазах стоит — я вижу это каждый раз на тренировках.

— Ты слишком молод, чтобы судить о таких вещах.

— Я достаточно молод, чтобы ещё помнить, каково это — когда тебя заставляют быть тем, кем ты не являешься, — ответил послушник, и старец не нашёлся, что сказать.

Много позже, когда до монастыря дойдут слухи о том, что случилось в Вересиен, — а слухи туда дойдут, хотя и с опозданием в несколько лет, — этот разговор вспомнят оба. И старец, уже умирая, попросит записать в монастырскую хронику одну-единственную фразу, которой прежде никто в этих стенах не произносил вслух: «Мы ошиблись».

Хронику потом сожгут при пожаре. Фраза не сохранится.

— А если пророчество лживо? — спросил послушник. — Если мы отняли у этих двоих целую жизнь ради пустых слов старой книги?

Старец долго молчал, глядя туда, куда ушли братья.

— Тогда нам всем придётся держать за это ответ, — сказал он наконец. — Но выбирать поздно. Дело сделано, и обратной дороги нет ни для них, ни для нас.

Братья шли, словно странники, не знающие мира, — а мир, в свою очередь, уже готовил для них своё особое, безжалостное испытание.

— Не верю я, — сказал Скорт, оглядываясь на дорогу, тянувшуюся позади них. — Рагром, мы идём домой.

— Да, Скорт, — отозвался брат. — Домой.

— Что с матерью стало? Как она сейчас?

— Не знаю, — покачал головой Рагром. — Но она наша семья, и я не хочу больше видеть её слёзы. Нас не было слишком долго.

Они шли уже третий день, и мир вокруг них казался одновременно и знакомым, и совершенно чужим: Скорт то и дело останавливался, разглядывая то полевой цветок, то птицу, то просто игру света на воде — вещи, которых им не показывали в стенах монастыря, и которые теперь поражали его почти детским восторгом.

Первую ночь вне монастыря они провели под открытым небом, и Скорт долго не мог уснуть — не от холода, а от непривычки: двадцать лет над ним был каменный свод, а теперь вдруг оказалось, что небо гораздо больше, чем ему представлялось, и что звёзд на нём столько, что их невозможно сосчитать.

Утром он обнаружил, что не знает простейших вещей. Как развести огонь без кремня, который им дали с собой. Сколько стоит хлеб. В какую сторону идти, если развилка. Что делать, если промокли сапоги. Двадцать лет их учили убивать и молиться — и ни разу не научили жить.

— Мы с тобой самые бестолковые взрослые мужчины на этой дороге, — мрачно заметил он на второй день, разглядывая сбитые в кровь ноги.

— Научимся, — отозвался Рагром.

— Когда?

— По ходу дела. Как все.

И они действительно учились — на ходу, на ошибках, спрашивая дорогу у пастухов и сбиваясь с пути через раз. Скорт научился торговаться быстрее брата; Рагром лучше ориентировался по солнцу. Оба быстро поняли, что монашеская одежда, которую им выдали в дорогу, привлекает лишние взгляды, и на четвёртый день обменяли её на простую крестьянскую — вместе с половиной своих скудных денег.

Странно, но эти первые, бестолковые дни оба потом вспоминали как самые счастливые в своей жизни.

— Рагром, ты спишь?

— Нет.

— Как думаешь, мы её узнаем?

— Мать? — Рагром помолчал. — Узнаем. Наверное.

— А она нас?

— Скорт, спи.

Но Скорт не унимался. Он говорил и говорил — о том, каким может оказаться их дом; о том, есть ли у них братья и сёстры, родившиеся уже после; о том, что он, пожалуй, научится какому-нибудь ремеслу, потому что воинское искусство им больше не понадобится; о том, что хорошо бы завести собаку. Рагром слушал молча, изредка хмыкая, и в какой-то момент Скорт понял, что брат улыбается в темноте — чего с ним не случалось уже очень давно.

На второй день они впервые в жизни попробовали купить еду: в придорожной деревушке женщина продала им хлеб и молоко, и Скорт, не знавший счёта деньгам, отдал ей вдвое больше, чем следовало. Женщина честно вернула лишнее — и этот простой, ничего не значащий поступок произвёл на братьев такое впечатление, что они обсуждали его ещё полдня.

— Нам двадцать лет твердили, что мир полон порока, — сказал тогда Скорт. — А она могла забрать всё и не забрала.

— Одна женщина — ещё не мир, — заметил Рагром.

— Но она в этом мире есть, — упрямо возразил Скорт. — Значит, не всё так, как нам говорили.

— Как прекрасен этот закат, — произнёс Скорт после долгого молчания. — Будто отражает мой собственный, немного печальный взгляд.

— Да, ты прав, — согласился Рагром. — Но нам нужен ночлег. Вон там, кажется, какой-то город.

— Эх… двадцать лет, — вздохнул Скорт, и в этом вздохе уместилось всё — и радость возвращения, и страх перед тем, каким окажется мир, из которого их однажды выдернули насильно. — Как думаешь, узнает нас мать?

— Мы были совсем маленькими, когда нас забрали, — сказал Рагром. — Но мать, я думаю, узнаёт своих детей не глазами.

Над воротами города, к которому они подошли, висел герб — молот, отражающий свет закатного солнца. Ничто в этом гербе не объясняло, что он значит и почему выбран именно молот; братья не стали задаваться этим вопросом и просто вошли внутрь. Улицы города показались им на удивление оживлёнными — торговцы зазывали покупателей, дети бегали между телегами, где-то играла музыка, — и после двадцати лет монастырской тишины этот шум показался братьям едва ли не оглушительным.

— Никогда не видел столько людей разом, — признался Скорт.

— Держись ближе ко мне, — сказал Рагром, хотя причин для беспокойства как будто не было.

В одной из таверен они остановились на ночлег, и едва на небе зажглась первая звезда, городские ворота закрылись за их спинами.

Настала ночь — а луна, как известно, не выбирает, кого судить за грехи. В таверне царило веселье, слишком бойкое для случайного захолустного городка; люди пили, смеялись, жили для себя — и это было их право, как есть право и грешить, вот только грех редко удаётся искупить так же легко, как его совершить.

— Странно, — тихо заметил Рагром, оглядывая зал. — Слишком много веселья для такого скромного городка. И слишком мало детей за столами — будто их всех уже уложили спать заранее, хотя час ещё не поздний.

— Тебе всюду мерещится опасность, — усмехнулся Скорт. — Дай мне хоть один вечер порадоваться простому элю и простой музыке.

Дверь, ведущая в мир, которого не бывает при свете дня, открылась незаметно для всех, кроме тех, кому суждено было это заметить. Демоны вышли к пиршеству — туда, где чья-то жизнь была уже запятнана достаточно, чтобы эта ночь смогла, наконец, открыть им глаза на правду.

Все жители города — все, до последнего человека, — обратились в существ, изуродованных светом, не способных больше выносить креста. Весь этот город с самого начала был лишь иллюзией — искусно сотканной приманкой, и теперь голод нечисти, долго дремавший под личиной обычной таверны и обычных улиц, проснулся вместе с грешными душами, которых он поджидал.

Крики. Вопли. Пир, начавшийся заново — так, будто и не прекращался никогда. Люди молились, пока ещё оставалась хоть какая-то вера в то, что молитва их спасёт.

«Спаси нас, Отче наш, от слуг сатаны! В том, что они пришли, нет нашей вины…»

Но люди умирали — всё быстрее, всё чаще, и кровь текла по улицам, которые ещё вечером казались вполне обычными. Смерть возвращалась в этот город снова и снова, будто ей самой было мало одного раза.

— Скорт, не смотри! — крикнул Рагром, хватая брата за плечо и оттаскивая его от окна их комнаты, за которым творился весь этот ужас.

— Что происходит?! — воскликнул Скорт, впервые в жизни ощутив тот самый, животный страх, от которого их так тщательно ограждали двадцать лет монастырских стен.

— Не знаю, — процедил Рагром, вставая спиной к двери, готовый защищать брата хоть голыми руками. — Но что бы это ни было, оно не должно войти сюда.

Но в комнату, где спали два брата, тьма не смогла войти. У неё не было на то права: она не может забрать с собой тех, кто не запятнан пороком, кого не соблазнил ни один грех. И потому Скорт и Рагром стали единственными, кто пережил эту ночь, — ночь, задуманную для чужого раскаяния, которому уже нечем было помочь.

Всю ночь они просидели, прижавшись спинами к стене, слушая крики за окном, не смея ни выйти, ни заснуть, — и лишь на рассвете, когда крики стихли, Рагром позволил себе выдохнуть.

Один раз за ту ночь кто-то постучал в их дверь — не ударил, не заколотил, а именно постучал, вежливо, размеренно, три раза подряд.

— Откройте, — произнёс за дверью женский голос, показавшийся Скорту смутно знакомым: кажется, так говорила служанка, подававшая им ужин. — Прошу вас, откройте. Они убивают всех подряд. Мне некуда бежать.

Скорт дёрнулся было к двери, но Рагром перехватил его руку железной хваткой.

— Не смей.

— Там же человек! — прошипел Скорт.

— Там не человек, — тихо сказал Рагром, не сводя глаз с двери. — Прислушайся. Она не плачет. Она даже не запыхалась. Так не говорят те, кто бежит от смерти.

Стук повторился — те же три вежливых удара, тот же ровный, спокойный голос, слово в слово повторивший сказанное ранее. И ещё раз. И ещё. Словно кто-то, не имея доступа внутрь, раз за разом проигрывал единственную заученную фразу, надеясь, что рано или поздно она сработает.

Скорт медленно опустил руку.

— Господи, — прошептал он.

— Вот именно, — отозвался Рагром. — Молись, если помогает. Только двери не открывай.

К утру стук прекратился — так же внезапно, как всё остальное.

Рассвет стёр тьму без следа — а вместе с ней стёр и город. Проснувшись, братья вышли на улицу и обнаружили её пустой: ни жителей, ни гостей таверны, ни хозяина, наливавшего им вчера вечером эль. Ворота стояли распахнутыми настежь, будто приглашая их продолжить путь как можно скорее, — и то, что случилось здесь ночью, их не касалось и не заботило.

Самым жутким было не отсутствие людей, а отсутствие следов. На улицах не было ни крови, ни выбитых дверей, ни брошенных вещей — ничего, что указывало бы на побоище, которое они слышали всю ночь. Кружки на столах таверны стояли чистыми и сухими. Очаг был холодным, будто в нём не разводили огня месяцами. Пыль лежала ровным слоем на стойке, у которой вчера толпилось человек двадцать.

— Мы что, спятили оба разом? — тихо спросил Скорт.

Рагром не ответил. Он подошёл к стойке, провёл пальцем по пыли, посмотрел на палец — и молча показал брату.

Они обошли ещё две улицы. Дома стояли пустые и явно давно заброшенные: провалившиеся крыши, забитые окна, проросшая сквозь мостовую трава, которой вчера не было. У колодца на площади висело ведро, насквозь проржавевшее, разваливающееся от одного прикосновения.

— Сколько лет тут никто не живёт, как думаешь? — спросил Скорт.

— Не знаю, — сказал Рагром. — Лет двадцать. Может, сто.

Они забрали свои вещи и ушли, не сговариваясь, почти бегом, и оба ни разу не оглянулись до самого леса. Об этой ночи они больше никогда не заговаривали друг с другом — ни в тот день, ни после.

— Куда все делись? — прошептал Скорт, оглядывая пустые улицы.

— Не знаю, и, боюсь, лучше нам не узнавать, — ответил Рагром. — Идём отсюда, и как можно скорее.

Дорога дальше вела через леса, болота и трясины, где журчала невидимая вода. Они шли долго; к вечеру деревья вокруг сгустились в почти непроницаемую стену, а холод стал пробирать до костей — так, словно само место не желало их отпускать и заманивало в ловушку сна.

— Давай остановимся здесь, у реки, — предложил Скорт, чувствуя, как усталость двадцатилетнего заточения наконец догоняет его вперемешку с усталостью долгого пути. — Мне нужно поспать.

— Хорошо, — согласился Рагром, хотя что-то в этом месте ему не нравилось — какое-то смутное, необъяснимое чувство, которому он, впрочем, не придал значения, списав его на усталость.