Пекарь и могильщик

Часть 1

Глава 1

Ночью в уездный город Орнаменск ворвался холод какого еще не помнили в ту зиму. Свирепая вьюга металась по опустевшим улочкам, яростно стучалась в двери и окна, в мгновение застилала белым одеялом все что попадалось на пути. На центральной площади, в канун новогодних гуляний порой и ночью полной народу, остался лишь один бедняга, кому не нашлось приюта в стужу. Он насилу брел через сугробы; непокрытая голова заиндевела, ветер щипал сквозь изодранный обер-офицерский мундир, накинутый на голое тело; в дырку на стоптанном сапоге набивался колючий снег. Лишь о малом теперь мечтал путник: поскорей добраться до спасительного очага да не сгинуть от холода.

Но в этом чужом городе никому и дела не было до его мучений, никто его не ждал и не встречал. Да, пожалуй, и во всем свете не нашлось бы теперь того, кто помнил его; словно в одну ночь стерлась всякая память о нем: об имени; о крепком стане под стать античному герою; о юном, гладком как наливное яблоко лице, к слову, вполне себе приметном, а уж особо впечатлительным барышням оно в свое время не давало покоя с самой первой встречи с ним.

* * *

Сразу за площадью началась широкая, снова безлюдная улочка. В свете единственного исправного фонаря показались двое и тут же замерли, издалека приметив путника. Оба завернуты в овчинные тулупы, у одного трещотка в руке у другого дубина – ночные караульщики.

Путник понадеялся проскочить мимо; но те, как нарочно живо метнулись к нему и перегородили путь.

– А ну стой! – гаркнул тот, что повыше, – кто таков?!

Путник остановился.

– Язык к зубам примерз, служивый?! Отвечай, покуда спрашивают! – прикрикнул второй – чуть пониже первого.

– К кладбищу на Черной дороге как пройти? – дрожащими губами процедил путник, обхватывая себя руками в тщетной надежде согреться.

– Куда-куда? – усмехнулся высокий.

– К кладбищу.

– Ты погляди на него! – подхватил низкий и добавил с издевкой, – и чего ж ты забыл там ночью да в такую метель?

– Я новый могильщик.

– Ступай проспись, дурак! – рассмеялся высокий.

– Во-во! – поддержал низкий, – будешь и дальше так за воротник заливать, к утру околевшим в сугробе найдут. В карты продулся? – оскалился он, – а? Признавайся, подлец! Иль дезертир? Где у нас теперь воюют?

– А нынче, где только не воюют, – ухмыльнулся высокий.

– Так скажете или нет? А нет так отпустите, я ничего худого не сделал.

– Слушай-ка, да он вроде и вовсе не пьян, – подметил высокий, вглядываясь в лицо путника, – скажи-ка нам, пьян ты иль нет?

– Я новый могильщик! – нетерпеливо повторил путник, – и мне нужно на кладбище!

– Потише-потише, а не то живо городового окликнем! – насупился низкий и погрозил дубиной, – бумага есть хоть какая? На улицах и без тебя бродяг хватает!

Путник окоченевшими пальцами достал из-за пазухи сложенный вдвое казенный глянцевый бланк и протянул низкому. Тот подхватил его и, едва справляясь с ветром, принялся читать:

– …По указу Его Императорского Величества… По докладу Высочайшего Сената… Отставного поручика Виктора Арефьева… По его собственному изъявлению принять на гражданскую службу… В чине кладбищенского смотрителя…

Размашистая подпись и сенатская печать вполне удовлетворили низкого, он вернул бланк.

– Что за чин такой диковинный… – задумался низкий, а высокий только недоуменно пожал плечами, – неужто и впрямь в подмогу нечестивцу явился?

Виктор кивнул.

– Поди с самой передовой пешкодралом чешешь? – не унимался низкий, – погоны то, где потерял, поручик? Ты, знаешь ли, кому хошь заливай, но признайся, что шинельку с кушаком в карты слил? В мушку поди иль фараона?

Виктор промолчал.

– Да пусть себе дальше чешет, – смягчился высокий, – околеет так околеет, не наша с тобой забота. А беды от такого птенца замершего уж точно не жди, кем бы он там ни был: хоть могильщиком, хоть свинопасом. Проваливай!

– А Черную дорогу найдешь если через два квартала направо свернешь сразу после колокольни и до упора пройдешь – кладбище в самом конце улицы. Ту угрюмую башню даже в темноте издалека приметишь. Этот злодей по ночам мертвяков своих оживляет и в преферанс с ними режется. Приметишь огонек в окне на самом верху, значит очередного бедолагу закапывать приволокли.

– Болтай кому другому! – отмахнулся высокий, – этим байкам даже самая глупая баба не верит, а ты уши развесил; еще скажи, что он их выкапывает чтоб в картишки перекинуться…

Виктор оставил их и побрел искать Черную дорогу.

* * *

Вьюга не утихала, будто нарочно хлестала все сильней точно заговоренная. Виктор падал порой, поднимался насилу, стряхивал налипший снег и, считай вслепую, ковылял дальше. Горожане по-прежнему прятались в своих натопленных берлогах – неприметные деревянные домишки, полусгнившие бараки с кривыми, а то и заколоченными окнами, бесконечной вереницей сменялись один за другим. Виктор, уже свирепея что наверняка свернул не там, уткнулся наконец в указатель на Черную дорогу.

Улица кончилась кованным забором с острыми пиками, за ним стена из сосен и башня. Та и впрямь оказалась необычайно высокой и столь же мрачной, даже для кладбища; будто черный каменный столб вырвался из самых потаенных недр земли и устремился к небесам. Наверху огонек не горел как предсказывал караульщик, а вот за окном нижнего этажа колыхался тусклый свет.

Виктор миновал ворота, пробрался по засыпанной снегом дорожке ко входу в башню и заколотил в дверь насколько оставалось сил. Минуту спустя щелкнул засов, дверь открылась. Обдало долгожданным, оттого вдвойне приятным теплом. На пороге показался заспанный хозяин в одном исподнем – далеко не старик хоть и седой, высокий плечистый, но меж тем лицом сух и изнеможден.

– Что ж ты гостей на морозе губишь, злодей?! – проворчал Виктор, – скорее не мог?!

– Чего тебе? – недовольно вытаращился хозяин, подрагивая от ледяного сквозняка, – если копать надобно, утром приходи – по ночам заказы не принимаю.

– Могильщик я… Новый, – устало выдохнул Виктор, смахивая с лица талый снег.

– Кто-кто? – пугливо улыбнулся хозяин.

– Да пусти уже! – нетерпеливо буркнул Виктор, – не видишь околел я?!

– Проваливай! – рассвирепел хозяин, – если тебе, прощелыге бездомному, ночлежка надобна, в церковь ступай! Ишь придумают чтоб дармовым теплом разжиться!

Виктор протянул хозяину бланк с сенатским указом.

– На, читай!

– Накой мне писульки твои?!

– Читай, говорю!

– Еще чего! Проваливай по-хорошему!

– Не умеешь что ли? Самому прочесть?

Уязвленный хозяин бегло изучил бланк, помрачнел и, пытаясь хоть что-то из себя выдавить, смял его и бросил на пол. Руки его заметно затряслись.

– Ну вот еще! – шикнул Виктор, – официальный документ все-таки. С печатью гербовой.

– Значит… – нерешительно заговорил хозяин, заискивающе заглядывая Виктору в глаза, – значит и впрямь новый?

– Ну а что ж я тут тебе талдычу почем зря?! Как есть новый. Пустишь теперь или нет?!

– Не может того быть! – вновь осмелел хозяин, – передай ей что я не прочь еще поработать, – добавил он, всматриваясь в темноту, будто кого-то выискивая, – а сам уходи скорее.

– Брось причитать! Я ж тебе услугу оказываю: от этой примерзкой должности избавляю. Радуйся!

– Радуйся?! – гневно выкрикнул хозяин, – радуйся?! – повторил он с еще большей яростью.

– Еще бы, в кабак сходи или лучше трактир – надерись как следует, пожри от пуза, – да судя по твоей роже прокисшей, не мне тебя учить как весело гулять.

Хозяина пошатнуло.

– Нехорошо… – в изнеможении прошептал он, схватился одной рукой за сердце, другой вцепился в воротник мундира Виктора и, глянув глазами полными страха и мольбы, повторил, – нехорошо… – затем, обмяк и рухнул замертво.

– Этого еще не хватало! – брезгливо проворчал Виктор. Убедился, что хозяин не дышит, подхватил за руки и протащил внутрь; тот хоть и казался худым, но на деле был тяжеленным как мешок с камнями. Оставил его у стены; лицо все еще перекошенное ужасом, прикрыл первым попавшимся под руку тряпьем.

* * *

Сбросил оледеневшую одежду и поспешил к камину. Согрелся, бегло оглядел новое пристанище. Собственным углом он так и не обзавелся и почти всю недолгую жизнь провел в казармах, потому горящий камин да кровать хоть и дряхлая с виду, его вполне удовлетворили; а письменный стол с парой вычурных резных стульев, такой же шкаф с сундуком, пара плетеных кресел у камина, и всевозможное барахло, повсюду раскиданное хозяином, казались барским излишеством. Логово могильщика многим походило на пропахший кислым запашком винный погреб с холодными каменными стенами, деревянными сводами и паутиной по углам, даже пара бочек стояли у стены, но судя по отзвуку от постукивания те пустовали, видимо хозяин их давно вылакал. Под винтовой лестницей что уходила высоко наверх покоилась солидная кучка бутылок, среди них нашлась лишь одна нетронутая – коньячная. Виктор откупорил ее поскорее, жадно присосался к горлышку и хлебал пока не поперхнулся. Откашлялся, отдышался, приятный жар теперь уже полностью овладел им.

Заметил вдруг, что рука хозяина будто нарочно одернулась в сторону, ладонь сжимала смятый листок бумаги. Виктор с усилием разжал окоченевшие пальцы мертвеца – по полу покатилась монета. Поднял ее, покрутил: медная, крупная, старинная; множество мелких зазубрин, вмятин; явно ручной чеканки; одну сторону безобразил рогатый череп с ядовитым оскалом, другую украшал венок. Монету пока положил в карман и вернулся к листку. Разгладил его, удивленно пробежался глазами – вне сомнений, мгновение назад это был бланк с сенатским указом о его переводе, в порыве то ли ярости то ли отчаяния смятый и брошенный хозяином у порога. Тот же по-женски аккуратный почерк, подпись, знакомая клякса от чернил навроде полумесяца, только слова совсем иные:

Кодекс Могильщика.

Чти мертвых больше чем всякого живого – теперь они чисты!

Каждый раз, дабы завершишь таинство погребения, поднимайся на чердак и помогай определить место усопшего.

Помни! Служба твоя – не судить, а лишь объявлять: кому «Вниз» кому «Вверх»!

Случай твой соратник. Для Определения впиши в книгу имена усопших, для каждого зажги свечу, опусти монету в чашу и дай случиться Великому Правосудию.

Службу свою храни в тайне, работай в одиночку, живи скромно и смиренно принимай плату за труд какой бы та ни была.

Отныне Филимонова башня твой дом. Все что за пределами города Орнаменска для тебя запретные земли.

Служба завершиться вместе с жизнью, когда к тебе явится новый Могильщик.

Последнюю строку Виктор перечитывал вновь и вновь пока невесть откуда взявшийся сквозняк не вырвал бланк из рук. Виктор поймал его, взглянул, но на место кодекса вернулись казенные слова сенатского указа.

Спину вдруг обдало ледяным дуновением – Виктор испуганно обернулся, замер. С минуту вслушивался в тишину, но так ничего и не расслышал кроме треска дров и вьюги что неистово рвалась в окна. Постоял так недолго, глотнул еще коньяка и рухнул в кровать, еще не остывшую от тепла хозяина; укутался в одеяло и мгновенно уснул.

Глава 2

К утру вьюга угомонилась, выглянуло солнце, но крепкий мороз никуда не делся; Виктор первым делом разжился у хозяина теплой одеждой. Наряжался тот незатейливо: облезлый тулуп, шапка да валенки — всё неказистое, до дыр поистертое; в таких лохмотьях он немногим отличался от обыкновенного босяка, но привередничать не стал, главное одежда пришлась в пору разве что валенки чуть великоваты. Следом выволок хозяина на улицу и уложил в сугроб — судя по запаху, природа уже начала брать свое; да и не терпелось поскорей его закопать. Едва ли его спохватятся, а потому звать пристава, везти в морг на установление причин смерти, а уж тем более на опознание родственниками, резона не было.

Прогулялся по кладбищу – осмотреть владения и подобрать для бывшего хозяина, как никак собрата по ремеслу, местечко поживописней. Снегу навалило чуть ли не по колено — пробираться порой приходилось тяжко. Кладбище казалось бескрайним: длинная узкая дорожка, скованная по обе стороны хлюпким заборчиком, вела прямо от башни, разрезая надвое необъятное слепящее глаза поле; из сугробов безо всякого порядка торчали кривые кресты, сбитые порой из двух досок или веток; ни одного памятника или статуи, не говоря уже о фамильных склепах: полусгнившие отметины – по-другому и не назвать. Едва ли тут прилег кто из знатного роду, наверняка сплошняком бедняки или бездомные, для которых не нашлось денег на место поприличней, а то и вовсе уголовники, от кого отреклись родственники. Покойник порядочный или тот у кого кошелек потолще завсегда предпочитал отдыхать поближе к церкви, а этот «нечестивый погост» находился на городском отшибе и от праведных алтарей далеко, во всяком случае на горизонте куполов не наблюдалось.

Дорога оборвалась у подлеска, за ним только угрюмые сосновые дебри. «Вакантных» мест нашлось предостаточно, Виктор присмотрел уютный закуток подальше от остальных могил и вернулся к башне — захватить из сарайчика, что видел неподалеку от башни, лопату и лом на случай, если земля сильно промерзла; там же подобрал гроб коих хозяин припас по меньшей мере двадцать (любопытно стало откуда их столько взялось: может родственники передумали, а может покойник ни с того ни с сего воскрес, что называется, «прямо под лопатой?» А скорее всего просто-напросто приторговывал). Копать пришлось долго и муторно, лом едва выручал, а с непривычки приходилось делать частые перерывы. Однажды во время учебы в кадетском корпусе уже приходилось копать могилу одному важному генералу и кое-что из премудростей этой науки еще помнил, но все равно ощущал себя недостойным даже звания дилетанта; то было наказание за провинность, за которую едва не поплатился отчислением, но тогда помогали сокурсники, а копать в одиночку сил не хватало.

В перерывах садился в яму, облокачивался на стенку и устало вытягивал ноги. Думы о туманном будущем, так или иначе сводились к воспоминаниям о непростых, но все же развеселых днях в училище и бывших сокурсниках. Как они там? Где теперь? Живы еще?

В марше училища значились высокопарные слова: «Во славу отчизны мы грудью встанем!». Все годы обучения кадетов готовили к схватке с врагом, и почти каждый из них мечтал поскорее показать себя на поле боя. Выпуск как раз пришелся на гремевшую второй год войну с франками – мерзкими картавыми ублюдками, не иначе как вздумавшими одну половину земного шара вырезать под корень, а другую поработить. Шли ожесточенные бои – «места всем хватит!», как весело подначивали старшие офицеры. Виктора, как одного из лучших выпускников, прикомандировали поручиком в именитую артиллерийскую бригаду; но вместо лихих сражений и наград – унизительный разгром в первой же схватке. Быть может, стоило остаться там: раненым на поле боя и умереть, как подобает солдату, а уж тем более офицеру, но не соглашаться на эту авантюру? Она – ослепительно красивая барышня в черном меховом пальто – явилась будто из неоткуда и протянула руку, пока он плутал по лесу в кромешной тьме, истекая кровью; понимая, что уже не дойдет до своих и не найдет помощи, принял ее условие: служить могильщиком до конца своих дней без права покинуть пост.

Жизнь он вырвал из цепких лап смерти, от раны остался лишь уродливый шрам, но все чему учили ту самую жизнь в миг пошатнулось, долгое и тягучее поглощение военных дисциплин оказалось напрасным, более того бесполезным, раз теперь единственное что от него требовалось – копать ямы; вместе с тем чувствовал себя преданным и брошенным. А иначе и быть не могло – кадетов учили многим наукам, даже бесполезным танцам, но наука убивать врага для них стала самой важной и почитаемой. В учебных классах привилось особое отношение к человеческой жизни, офицеры-преподаватели твердили о ее никчемности, она обесценилась и своя, и чужая. Такому кадету-выпускнику вели уничтожить врага – он, еще зеленый и смерти не видавший, выученный выполнять приказы без промедления, не пощадит ни раненого ни молящего о милосердии. Франки, совращенные речами красноречивого диктатора – озверелое стадо, не люди уже; жалеть их слабость, а стало быть, трусость что наравне с предательством. Этой нелепой иронии Виктор улыбался порой, а чаще приходил в ярость оттого, что все это стряслось именно с ним, а не с кем-нибудь из сокурсников, кому военная служба не казалась такой уж почетной, для кого она всего лишь вклад в будущие привилегии.

А ему, в этой глухой тишине и покое, мечталось вновь попасть на фронт — доказать, что он вовсе не трус и, уж тем более, не предатель; что не прячется пока братья умирают бравой, но страшной смертью. На их счету уже наверняка немало, уж во всяком случае скоро будет, а ему и «поубивать» толком не успевшему, придется за то, что спасовал перед лицом неминуемой гибели до конца дней чтить и обхаживать мертвецов.

* * *

Яма, ценою взмокшей одежды и невыносимой боли в пальцах, была готова; глубиной много меньшей, чем для генерала, но и так сойдет, решил уже обессиливший Виктор. Чуть передохнув, попытался протащить хозяина к могиле прямо в гробу толкая вперед по снегу как на санях; но быстро поняв, что даже полон сил едва бы сдвинул его с места, приволок хозяина и гроб по-отдельности.

Возле могилы уложил хозяина в гроб и после того долго раздумывал как теперь в одиночку спустить его в яму, да так чтобы не перевернуть и не расколотить гроб ненароком. Ничего не пришло в голову кроме как снова вытащить хозяина и оставить пока на снегу, сперва опустить гроб, затем аккуратно перекатить туда и самого хозяина. Лег тот не очень уж аккуратно, пришлось спускаться и укладывать как следует. Напоследок укрыл крышкой, подивился что неведомым чудом все вышло без накладок, постоял молча с минуту, но так и не подобрав прощальных слов, закопал. Воткнул крест, наспех сбитый их досок и гвоздей, постоял еще недолго и вернулся в башню.

По лестнице поднялся на чердак. В его тесноте уместились лишь стол напротив просторного оконца и стул; на столе чернильница с пером, раскрытая амбарная книга, исписанная именами и датами, свечной огарок, огниво и странная деревянная коробочка с крохотным рычажком посредине и металлическим блюдцем, нахлобученным сверху.

Сел за стол, зажег свечу. Повертел в руках коробочку, подергал рычажок – тот не двигался даже если надавить посильнее, само блюдце было накрепко присоединено к коробочке.

– А звать-то его как же? — осенило вдруг, — хоть бы подсказал, прежде чем окочуриться, бесстыдник!

Пододвинул книгу, взял перо и вписал наудачу:

«Бывший, а ныне почивший Могильщик уездного города Орнаменска, Орнаменского уезда, Колымской губернии.

20 декабря 1880 года».

Следом положил монетку в блюдце и дернул рычажок – на этот раз блюдце резко отпружинило и тут же вернулось на место, монетка закружила в воздухе и упала на стол черепом кверху, огонек свечи затрепыхался и потух.

– Видать сработало, – выдохнул Виктор и спустился вниз.

Не прошло и часа как в дверь постучались – служба началась…

* * *

Первые недели прошли, по счастью, в сравнительном покое: работать приходилось редко, январские морозы миновали, порой наступала долгожданная оттепель – копать становилось чуть легче. Как и думалось, никому и дела не было куда подевался прежний могильщик; справлялись только отчего такому молодому и видному не нашлось занятия поприличней. Виктор всякий раз отвечал, что прежнего перевели на службу в столицу, мол, на повышение пошел, а его прислали на замену из выдуманной им «Имперской гильдии ритуальных услуг». Ему непременно верили – кладбище и впрямь оказалось либо для горожан сомнительной репутации, либо для полнейших бедняков – народу простому, думать о столичных гильдиях не привыкшему (многие слово такое если и слышали, но чего оно значит знать не знали). Таких покойников порой и не отпевали даже, привозили на катафалке прямо из морга, и оставляли на поруки Виктору.

О кладбище ходила молва как о месте, что лучше обходить стороной; притом никто толком не мог объяснить почему: так уж с испокон веков сложилось. Никакой мистики там не случалось, волки на полную луну не выли, а постояльцы вели себя, как и положено: тихо и мирно. Всё больше сетовали на башню: богобоязненным горожанам та виделась некой чертовой обителью, пристанищем для всей местной нечистой силы, хоть и доподлинных доказательств на то не приводили. Филимоновой ее никто не звал, удивлялись откуда Виктор такое выдумал; как она появилась, кто и зачем возвел никто не знал, ровно, как и само кладбище, будто стояли они там с самого дня сотворения мира. Сколько ни пытались снести ее, а кладбище сравнять с землей, так ничего и не вышло – ни один городской голова не решился встать наперекор «темным силам». Порой и вовсе казалось, что город сам по себе, а башня с кладбищем сами по себе; даже церковь с могильщиком дел не имела, будто не замечала. Более того, чина кладбищенского смотрителя никогда не существовало в Имперском табеле, но в болоте Орнаменской бюрократии внимания на то не обращали и Виктору неуместных вопросов не задавали.

* * *

Всякий раз, перед тем как предать земле покойника, Виктор выполнял свой незатейливый ритуал, а об истинном его предназначении старался не думать, пытался хоть немного сохранить веру в старые догматы, по которым место в загробной жизни подбиралось по поступкам, а не по велению случая.

Дохода служба считай не приносила – по устоявшейся традиции хоронили на этом кладбище даром; ни цветов, ни памятников не заказывали, и о благосостоянии могильщика не заботились, а потому жить в первые дни приходилось почти в впроголодь; «наследства», кроме той единственной бутылки коньяка, хозяин не оставил, да и испарилась она уже к вечеру следующего дня. К счастью, после похорон нередко перепадало угощение: соленья, хлеб, но чаще выпивка; а если кто раздобрился на пару другую копеек Виктор захаживал в самый простецкий трактир – от души поесть и за рюмкой другой выветрить из памяти бесконечные слезы и рыдания родственников, от которых с непривычки казалось, что вот-вот спятишь.

В то же время пожаловал к церковным копателям – искать профессиональной мудрости. С ними поладил сразу: верно угадав, что больших пьянчуг в городе не отыскать, заявился к ним с подходящим гостиным: четверть пшеничной водки что досталась от одного необыкновенно щедрого клиента. Копатели моментально полюбили его, сделали почетным учеником, после чего он изредка приходил к ним за советами и всякий раз с достойным угощением. Научили многому: каких размеров рассчитывать яму, так чтобы всякий гроб уместился; особенностям сезонного копания: зимой, например, посоветовали прогревать землю кострами; как в одиночку опускать гроб с помощью ремней или лебедки, хоть и советовали всегда брать сподручных – дело это непростое и беспокоить усопшего своей нерасторопностью не следует (при том сами помогать не спешили – прямо заявляя о своем боязливом недоверии к башне и кладбищу); наказали поскорей заручиться поддержкой гробовщика, и подсказали того кто щедрее остальных платил за приведенных клиентов.

Как-то раз в башню нагрянул самый молодой из копателей – Яшка, долговязый белокурый увалень, здоровый как бык; хоть и не особо смышленый, но дело свое знал на отлично, копал за троих без устали, оттого среди остальных собратьев по ремеслу пребывал в авторитете. Яшка предложил весьма прибыльную халтурку: «уважить», как он выразился, одного жмурика, но «по-тихому», чтобы и следа не осталось. Намекнул что люди за той просьбой стоят важные и отказывать им только себе во вред, да и предыдущий могильщик всегда выручал. На церковном кладбище промышлять таким – грех и уголовное преступление, оттого копатели мараться в тех мутных делах не торопились. Виктор же согласился без раздумий, с тех пор время от времени подселял к себе «левых» постояльцев.

Раз в месяц получал жалование: в почтовом ящике, что висел на кладбищенских воротах, в письме от неизвестного адресата лежали двадцать рублей. Награда скромная до неприличия: такую либо промотать в карты в один присест, прокутить за ночь, либо кое-как жить до следующего письма, питаясь хуже батрака у скупого хозяина.

Мало-помалу Виктор уверенно освоил новое ремесло и вскоре служба «кладбищенским надзирателем» стала обыкновенной рутиной, но денег по-прежнему не хватало. Переменилось все с визитом одного горожанина – весьма важного, надушенного, закутанного в дорогущее пальто с соболиным воротником. Им оказался состоятельный чиновник из канцелярии. Хоронил, как ни странно, любовницу – совсем еще молоденькую красавицу из местного дома терпимости; страдал безмерно и по лицу было видно, что пил. На вопрос о том, чего же не пошел на кладбище при церкви (располагалось оно на другом конце города), ответил, что «таких» там не жалуют, а после поведал о старинном почти забытом поверии, о котором горожане, особенно до крайности богобоязненные, старались вовсе не упоминать дабы не прослыть еретиками. Говорилось в том поверии что души тех, кого хоронили на западной стороне от башни в независимости от прижизненных заслуг попадали в Небесные Кущи Всевышнего; тех, кто находил покой на восточной, отправлялись в Подземное Царство Рогатого. Чиновник оказался из суеверных и для перестраховки предложил щедрый гонорар за то, чтобы любовница покоилась на западе, даже соседство с оборванцами его не волновало; не страшился он и церковных гонений за свое богохульство и жульничество. Виктор обычно выбирал места по своему усмотрению или не предавая тому значения, соглашался на просьбы родственников, но теперь стало ясно чего вдруг если кто и выпрашивал место, то непременно на западе. Вспомнилась одна одинокая заплаканная тётка, та прощалась с мужем, как оказалось, убийцей – прилег он на «правильной» стороне, как и просила, но выпал ему череп.