Феерия с тенями

Морозным февральским утром на окраине города N, где еще остались хозяйства с деревянными избами, испустила дух одинокая старуха. Крепкая для своих лет, забывчивая только, да подслеповатая. По утрам вставала затемно и лопатой очищала снег со двора, а после еще и дрова для бани рубила. Соседи правда говорили, что в последние дни совсем чудная стала: бывало, улыбнется исподлобья и прокряхтит, мол, заждались меня там и всё на землю кивает.

Через пару дней после кончины о ней уж все позабыли и вспоминали разве что посудачить кому теперь ее хозяйство достанется. Единственным кому до нее оставалось хоть какое-то дело был участковый Осипов что пришел тогда на вызов соседей, обеспокоенных ее внезапной пропажей. Никак не мог забыть он, как старуха неподвижно сидела в кресле, склонив голову точно спит. Запах разложения в вперемешку с дешевым шампунем и хозяйственным мылом до сих пор резал нос, а от покосившейся кровати с простынями усеянными желтыми пятнами выворачивало наизнанку.

Не давал покоя и черный резиновый сапог, доверху набитый пачками денег что случайно задел у изголовья ее кровати. Откуда они взялись особо не гадал: может дом наконец продала; может кольца побрякушки, сохранившиеся с молодых времен, удачно толкнула; а бывало, старики каждую копейку берегут, пенсии копят, одним словом, кто их знает? Думал лишь об одном – что старухе в теперешнем ее положении деньги совсем ни к чему раз на небесах всё, итак, задарма раздают.

Пока понятые отвлеклись, Осипов осторожно затолкнул сапог под кровать в дальний угол, прикрыл тряпьем, попавшимся под руку, и запланировал как за ним вернется. Медлить в таком деле нельзя: мало ли кому взбредет к старухе наведаться? Родственничек какой объявится или того лучше – достанутся старухины сокровища государству, а он как никак честно служил ему почти десять лет и достоен их как никто другой.

* * *

Ближе к полуночи Осипов наврал жене, что на часок отлучится по работе; взял пакет для денег, фонарик и отправился к старухиной избе.

На улице бушевала метель: сметала с дороги, резала лицо, но Осипов всё равно улыбался. Мысли о деньгах согревали лучше, чем шарф на шее и серое пальтишко, купленное лет пять назад. «Теперь то будет на что обновку взять», – размечтался он, – «гляди и на тачку новую хватит, а то с прошлого лета развалюха моя на приколе ржавеет». Осипов хотел всего и никак не мог понять, чего больше: если и есть плохое в том, чтобы вдруг стать богачом – это сообразить на что те самые богатства пустить.

От волнения Осипов заторопился и уже скоро добрался до окраины. Показались утонувшие в сугробах огороды, кривые заборы, кое-где в домах горел свет, валил дым из труб.

Остановился, поднял воротник, натянул шапку до бровей и, стараясь не задерживаться в свете уличных фонарей, добежал до крыльца старухиной избы.

Замок сломали еще на вызове да так и не починили – дверь не заперли, только закрыли поплотней, приткнув куском картона. Осипов стряхнул снег с одежды, включил фонарик и ступил за порог.

Тонкий луч света забегал по деревянному полу, перескочил на полинявшие кружевные обои, скользнул по плакатам и календарям на стенах пока не остановился на двери в спальню.

Осипов вошел и первым делом зашторил окно. В нетерпении рванул к кровати, достал сапог, вывалил пачки на пол и еще раз внимательно посветил под кроватью – не упустил ли чего? Схватил пачку, пролистнул большим пальцем купюры и в восторге сгреб деньги в пакет.

Затрясло Осипова как в лихорадке – захотелось перевернуть старухину избу с ног на голову: вдруг чего еще припрятала? Наспех проверил остальную обувь, заглянул даже в калоши; с отвращением пошарил рукой под матрасом кровати; обыскал каждый угол в спальне; забежал на кухню, после в чулан, но ничего ценного не нашел. Оставался погреб, но Осипов не стал возиться и остановился на без того немалой добыче.

Домой вернулся уже далеко за полночь. Пакет с деньгами спрятал под кроватью, чтобы прямо с утра всё как следует подсчитать, и бросился к жене под теплый пухленький бок. Та тихонько сопела и, казалось, даже не заметила его появления.

Полежал немного и под фантазии о старухином кладе уснул.

* * *

Проснулся посреди ночи от того, что продрог до костей. Провел рукой по пустой чуть теплой простыне и вздохнул с досадой.

«В туалет небось побежала», – недовольно подумал он, укрывая одеялом озябшую голову, – «холодрыга то, опять что ли батареи не топят?», – проворчал он в мыслях и вместо жены обнял подушку.

Показалось что от наволочки дурно пахнет кислятиной и кровать будто не та, жесткая маленькая, да в ногах с левого боку кривая. «Чего только спросонья не почудится?» – промелькнуло в голове.

Нехотя сел на край кровати и поплотней укутался одеялом. Пол был до того холодный что нога невольно приподнялась, а другая попыталась нащупать тапочки.

– А покрывало то колючее! Помягче не нашла? – крикнул в темноту.

По привычке потянулся к прикроватной тумбочке с лампой, но рука лишь прошлась по воздуху. Вспоминая, когда успел ее передвинуть, бросил под ноги подушку и, сонливо зевая, встал на нее.

Сквозь шторы на окне пробился свет уличного фонаря. Осипов вгляделся, потирая глаза.

– Кресло старухино! – вскрикнул он, – ее хибара! А кровать то, черт ее дери!

Спрыгнул с подушки, скинул одеяло, бросился к окну; только одернул штору как фонарь на дороге заискрился и погас.

– Кто ж меня сюда затащил то? – злобно прокричал Осипов, – Узнаю, убью! – проревел, вглядываясь в глухую темень улицы. Сквозь метель едва вырисовывались сугробы и крыши соседских домов.

Осипов развернулся и вслепую доковылял до стены, где как помнил висел выключатель, но ничего не нащупал; несколько раз прошелся по спальне, нервно перебирая руками, но тоже напрасно: не нашлось ни выключателя, ни двери, даже мебель пропала.

      Под ногой что-то хрустнуло.

– Спички! – обрадовался Осипов. Суматошно поднял коробок и окоченевшими пальцами зажег сразу несколько.

На другом конце спальни заметил дверь, хотя точно помнил, что проверял там и не раз. Пока суматошно искал одежду спички догорели, обожгли пальцы и упали на пол. Осипов зажег еще несколько.

– Ног уж не чую, домой то как идти? – проворчал он и, вспомнив что в сенях видел тулуп на крючке, выскочил из спальни.

* * *

Огонь не выручал – лишь немного разбавлял черноту длинного тесного коридора, что скрывался за спальней.

– Бесовская хибара, – прошептал Осипов едва догорела последняя спичка.

Под ногами зашелестела трава; в теплом воздухе запахло сырой землей; послышались приглушенные голоса где-то вдалеке. Осипов выбросил пустой коробок и рванул было им навстречу как первым же шагом провалился в яму.

Полежал пару секунд, покряхтел, приподнялся, сплевывая грязь. Над головой в предрассветном небе сквозь тучи выглядывали последние звезды, накрапывал дождь.

Голоса приблизились. У кромки ямы остановились две полупрозрачные безликие тени: женщина в длинном черном платье и приземистый мужичок с лопатой в руках. Осипов замер, вслушиваясь в их тихий несвязный разговор.

Мужичок зачерпнул лопатой горсть земли и высыпал ему на голову, даже не заметив. Осипов встряхнул волосы, вскочил на ноги и попятился назад пока не уткнулся спиной о край ямы. Женщина скорбно качала головой, мужичок что-то бубнил и сбрасывал землю.

На другом конце ямы Осипов заметил еще одну тень, почти засыпанную землей. С ужасом взглянул на лопату; вскарабкался наверх, чертыхаясь почем зря, и бросился наутек.

* * *

За поляной тянулось шоссе, за ним густой сосновый лес. Осипов остановился на асфальте, присел на корточки: немного отдышаться.

Нервно огляделся и, заметив машину на обочине, не теряя ни секунды бросился к ней. Распахнул водительскую дверь, запрыгнул; порылся в бардачке, проверил козырьки, обежал взглядом задние сидения – ключей не было; для верности пошарил под ковриками и вышел ни с чем.

Свежие следы вели от машины к тропинке в глубь леса. Осипов еще раз с тревогой оглянулся и поспешил к тропинке – в надежде поскорей отыскать водителя.

Тропинка привела к полуразрушенному зданию из красного кирпича; крыша на втором этаже и часть стены обвалились; все окна выбиты, искореженная железная дверь лежала у входа.

Осипов шагнул через порог и оказался в просторном заваленным мусором зале. Осторожно перелез через кусок бетонной лестницы, торчащей из груды битого кирпича и, отряхнув острые осколки со ступней, пошел к двери на другом конце зала.

За дверью скрывалась небольшая каморка без окон. У дальней стены на табуретке стояла тень высокого крепыша. С лампы на потолке свисала веревка и кончалась петлей на его шее. Эта тень куда больше походила на человека – точно черный манекен в брюках и пиджаке.

– Чего ж ты, дурак, удумал! – вскрикнул Осипов и, неожиданно осмелев, подбежал к висельнику, – а ну рассказывай, чего у вас тут за игры! – грозно повелел он и обхватил ему ноги.

Висельник ловко вырвался из объятий и оттолкнул его. Табуретка пошатнулась и упала.

– Ключи то хоть отдай! – повелел Осипов, отворачивая взгляд, – а ну тебя… – махнул он с досадой и, не желая смотреть на жуткую агонию висельника, побрел обратно в зал – переждать, чтобы потом пошарить у него в карманах.

* * *

За дверью было шумно. Мерзкие звонкие смешки перекликались с отвратным гоготом. Осипов аккуратно приоткрыл дверь, заглянул; в руку тут же вонзились острые когти и затолкнули его внутрь.

– Черти? – испуганно прошептал Осипов, оглядывая небольшую комнатку полную рогатых чудищ с острыми копьями в когтистых лапах.

– Тебе бы всех чертями звать! – ехидно прохрипел рогатый.

Остальные встрепенулись и завопили такими же хриплыми гадкими голосками:

– А сам старуху на пенсию опрокинул, падаль!

– А еще погоны нацепил, отщепенец!

– На эшафот мерзавца! – провизжал самый низенький черт и погрозил копьем Осипову.

Черти расхохотались, зазвенело в ушах.

– Вытурить его отсюда! Немедля! – недовольно проревел толстый черт и ткнул Осипова копьем. По животу побежала струйка крови.

Черти выстроились в два ряда, оставив тесный коридорчик; копьями они подталкивали Осипова вперед – к двери на другом его конце.

Осипов покорно шел, не отрывая изумленного взгляда от стены справа, где за столом сидела еще одна тень вида опустившегося пропойцы. Одной рукой тот сжимал пустой стакан, другой отчаянно пытался ухватиться за бутылку. В исхудалом теле и лице бедняги мало что осталось от человека – только глаза полные страха.

Пропойца заметил Осипова; посмотрел с мольбой и вытянул вперед трясущуюся руку. Настолько жалко и беспомощно он выглядел, что Осипов невольно остановился и дернулся к нему, хотя и сам не понимал, чем может помочь: разве что подсобить налить.

Черти встретили его нелепый акт милосердия смешками и, приправляя шествие дерзкими издевками, еще сильней толкали дальше. Осипов не сопротивлялся; пропойца отвернулся и потянулся к бутылке.

Дверь сама собой открылась. От пинка рогатого Осипов выскочил из комнаты и упал лицом вниз, уткнувшись во что-то мягкое. Дверь захлопнулась, голоса пропали.

* * *

Осипов привстал на одно колено, тяжело выдохнул и выпрямился. Над головой зажглась лампочка – в ее тусклом свете показался синий бархатный ковер на полу что тянулся к красному трону на пьедестале.

Из темных углов повыскакивали высокие тени в лакейских фраках, подхватили Осипова на руки и понесли вперед. Он пытался вырваться, но чем больше сопротивлялся, тем сильнее становилась их хватка.

Лакеи усадили Осипова на трон, поставили перед ним сундук полный золотых слитков и смиренно выстроились по трое на каждой стороне ковра.

Раны от копий кровоточили и ныли, подступила тошнота. Осипов безразлично оглядывался по сторонам, чувствуя, как теряет сознание.

Дверь впереди распахнулась. К трону медленно потянулась очередь костлявых почти безжизненных теней в одних только изорванных набедренных повязках. Выглядели тени измотанно точно чахоточные бедняки, не евшие с неделю.

Бедняк что приблизился первым протянул тощую ладонь с пустой деревянной плошкой. Осипов устало покачал головой, не понимая, чего от него хотят. Лакей кашлянул и кивнул на сундук. Осипов, изнывая от боли, слез с трона, схватил слиток в корзине, попытался поднять, но тот даже не шевельнулся; из последних сил он пытался совладать с тяжестью слитков, но всё напрасно. Бедняк тем временем упал замертво, а его место занял следующий. Осипов не оставлял попыток, но не прошло и минуты как перед троном скопилась груда мертвых тел.

Едва упал последний бедняк, на ковре появилась тень обнаженной красотки. Она вальяжно прошлась по телам, остановилась напротив Осипова и игриво подмигнула. Следом за ней кралась другая нагая тень – не такая красивая и стройная. Словно стесняясь своего уродства, она пряталась за спиной красотки и лишь изредка выглядывала чтобы бросить несмелый взгляд на Осипова.

Но красотка уже покорила его. Он жадно смотрел на нее как завороженный, хотя прекрасно понимал, что сейчас не до того. Красотка, прельщенная вниманием, кокетливо улыбнулась и протянула тоненькую изящную ладонь.

Слиток вдруг стал легким как перышко – Осипов поднял его и отдал красотке. Та жадно выхватила его, проглотила и страстно обняла Осипова. Объятия казались слаще меда, но с каждой секундой становились всё крепче и неприятней. Он попытался вырваться, но тщетно. Дурнушка в последний раз выглянула, зарыдала и убежала прочь.

Объятия стали до того невыносимы что Осипов закричал от боли, но красотка только рассмеялась и что-то шепнула на ухо.

Послышался вой сирены. Красотка недовольно хмыкнула, выпустила Осипова и растворилась. Он в бессилии рухнул на ковер; последним что увидел перед тем, как отключиться – как прямо через стену въехала карета скорой помощи и как из нее выпрыгнули две тени в санитарных халатах.

Очнулся уже в карете на больничной койке. Трясло точно летели вниз с горы. С удивлением взглянул на себя, ощупал голову; все тело в бинтах, даже голову замотали, одни глаза остались. Боль и слабость, к счастью, прошли, только красные подтеки на бинтах напоминали о ранах.

Санитары переглянулись.

– А больной то, как никак здоров? – отметил первый.

– Выписываем! – кивнул второй.

Карета резко остановилась, санитары подхватили Осипова и вышвырнули из кареты.

* * *

Осипов поднялся посреди пустынной городской улицы. Было тихое утро. Солнце едва грело; по асфальту бежали струйки подтаявшего снега.

С крыши здания с вывеской «Автосалон» упала сосулька и с грохотом разбилась. Осипов вздрогнул и посмотрел на витрину здания. За ней среди старых ржавых развалюх стояла совсем новенькая – той же марки что повстречалась на шоссе.

Осипов подошел к ней, заглянул в тонировку водительского окна. В отражении увидел только черную безликую тень; а когда проявились глаза с ужасом отпрянул, перебирая в голове жуткую феерию что с ним приключилась.

В тот же миг к нему подбежала прилизанная тень в рубашке и галстуке.

– Заглянули всё-таки? А мы то заждались, – дружелюбно проговорил он, – не вы ли обронили? – протянул он ключи от машины.

Осипов еще раз с ужасом взглянул на машину, оттолкнул руку и бросился наутек.

– Ну куда же вы в одних то бинтах? Метель на улице. Курточку…курточку наденьте! – послышалось за спиной.

      Осипов выбежал из салона и сразу остановился. Родные: двор, подъезд через дорогу и злющая ночная метель. Осипов, быть может, в жизни так не радовался холоду и снегу, бьющему в лицо.

Обернулся и поймал ошарашенный взгляд продавщицы из круглосуточного – она пугливо выглядывала из-за двери, из которой он только что выскочил. Быстро сообразил, насколько несуразно выглядит, махнул на прощанье и поспешил к подъезду. Не дождавшись лифта, влетел по лестнице на восьмой этаж, и нетерпеливо забарабанил в дверной звонок.

Спустя минуту открыла заспанная жена и с немым ужасом уставилась на окровавленные бинты. Осипов оттолкнул ее, ворвался в квартиру, схватил на балконе цинковое ведро, бутылку коньяка на кухне и побежал в спальню. Вытащил пакет из-под кровати, вытряхнул в ведро все деньги, сверху полил коньяком и поджег…