Перевоспиталовка

Глава 1.

На цокольном этаже столичной обувной фабрики, между электрощитовой и помещением с агрегатом для отпугивания крыс, пристроилась коморка айтишников — отщепенцев коим не нашлось места среди прочего офисного бомонда. Редко кто забредал туда, оттого отщепенцы жили вольготно, не сторонились самых острых тем в беседах, а за выдающееся сквернословие и пристрастие к шансону их бывало обвиняли что они не работали, а «сидели».

Ленивую утреннюю тишину всколыхнул телефонный звонок. Трубку снял инженер техподдержки Федор Самородов. Строгий, но приятный голосок директорской секретарши потребовал немедля явиться к шефу. Федор наспех расквитался с кофе, спустя пару минут стоял в приемной; секретарша, не отрывая взгляда от монитора, изящным махом ладошки позволила пройти в кабинет.

Шеф развалился в кремовом кожаном кресле точно старый морж на льдине, настольный вентилятор трепал его могучие усы, на вытаращенном пузе покоились крошки от недоеденного коржика что лежал на столе подле кружки с чаем.

— Мышка опять сломалась? — с порога поинтересовался Федор.

Шеф мрачно выдохнул и кивнул на стул. Федор присел.

— Расстроил ты меня, — затряслись шефские усы, — ох, расстроил. Я, понимаешь, забочусь о вас, воспитываю как детей родных, а ты мне пощечину, да еще и рукавицей ежовой.

— Александр Николаевич, — изумился Федор, — поясните мысль, а то прямо неловко.

— Неужто сам не сообразишь иль не проснулся еще?

— Да что-то все утро в сон клонит, — страдальчески зевнул Федор, — духота наверно.

— Значит яснее обозначу пока снова не уснул. Нашептали мне люди добрые, что ты революцию на фабрике затеял, мол, сам всем управлять вздумал. Не нужны, дескать, тебе начальники. Было дело?

— Куда уж мне, Александр Николаевич? Оклеветали, чтоб у них языки волдырями пошли!

— А в курилке кто трепался? Кто мысли бесстыжие средь коллектива сеял?

— Может и озвучил парочку, — неохотно припомнил Федор, — но исключительно в целях производственной оптимизации.

— А зама моего с должности снять и в цех отправить подошвы к туфлям приклеивать, тоже оптимизация?

«Это ж какая скотина накапала?» — безответно пронеслось в голове.

— Если по чистой совести, затрат на него больно много.

— Это каких же?

— Должность у него нервозная — кофе пьет по десять кружек в день, а в чашку по пять кусов сахару кладет. Ему в цеху куда спокойней будет, а для фабрики затрат меньше. Тем более кризис в стране никак не кончится, а кофе с сахаром со дня на день дефицитом станет. Я уж не говорю о…

— Ты чего за экономику государственную трясешься? — перебил Александр Николаевич, — своих дел мало?

— Полно.

— Так и занимайся ими! ВКС с филиалами до сих пор толком не работает, у нас поди до Новосибирска как до Луны что сигнал не проходит?!

— Чуть ближе…

— Ну вот иди разбирайся и чтоб к вечеру морда директора филиала вот на этом месте показывалась да так чтоб каждый прыщ на лбу разглядеть! — ткнул Александр Николаевич пальцем в монитор.

— А с замом чего? Извиниться пойти? — развел руками Федор, — кто ж знал, что он ранимый такой? Пирожных заварных ему возьму — пускай трескает, не жалко.

— Нет, Федор, одним прощением теперь не отвертишься, — лукаво сощурился Александр Николаевич, — отправишься ты у нас в «Перевоспиталовку». Там из тебя подошвы живо выбьют — научат руководство уважать. В воскресенье выезжаешь.

— Я ж в воскресенье на конференцию сочинскую улетаю! — содрогнулся Федор, — честно ведь заслужил, весь прошлый год пахал как жук-скарабей в аравийских песках!

— Стало быть, не улетаешь; а заслужил ты не оттого, что пахал, а потому что спичку подходящую вытянул.

— Да как так-то? Я же…

— Ну, брат! — победоносно протянул Александр Николаевич, — раньше надо было думать, а я умолчать права не имел.

— Это ж как не имели? — решительно привстал Федор, — а где гуманизм? Где солидарность профессиональная?

— Ты за совесть профессиональную не дергай, — Александр Николаевич жестом ладони вернул Федора на место, — думаешь не жалко мне тебя?

— Не жалко, — мрачно пробубнил Федор.

— Расстраиваешь ты меня такой позицией недальновидной. Скажи на милость раз ты у нас экономист шибко образованный: для развития производства отечественного какая важность первостепенная?

— Много их. Вам о какой рассказать?

— О ценности субординации и нравственном порядке в трудовом коллективе. А тем более в каком? — спросил Александр Николаевич, взял паузу, оглянулся и тихо с нарочитой боязливостью сам же ответил, — государственном… Работник он кто? Фундамент предприятия! А мы управленцы стоим на нем и если хоть одна свая сгниет, то и остальные в опасности. Или держи другой пример: приходит к нам работник новый — зеленый совсем, а мы его словно зерно пшеничное, заботимся, взращиваем…

— Чтоб в муку потом перемолоть?

— Опять воду мутишь, — отмахнулся Александр Николаевич, — так что прав я был, когда приказ подписывал. Собирайся, и чтоб две недели о тебе не слышал! А как вернешься, зайдешь ко мне и снова поговорим; а, если вдруг опять за свое! — погрозил он пальцем, — смотри у меня!

— Что же это, за слово на каторгу? Не при царе живем!

— А чего ж ты хотел, чтоб за ушко подергали, пожурили да отпустили на все четыре стороны?

— Выговор оформите и будет с меня.

— Выговор это мы обязательно оформим, печать поставим и над твоим рабочим местом в рамке повесим, пусть все знают каков ты молодец, а пока езжай перевоспитывайся. Витька там хозяйничает — однокашник мой. Ты хоть и не заслужил да так уж и быть замолвлю за тебя словечко чтоб не сильно обижал. А гуманизмом зря попрекаешь: в иные времена ты б у меня уже не работал. Ты, Федор, у нас кто на предприятии?

— Инженер первой категории.

— Нет, Федька! Ты — балагур — первой категории! Устроишься на другое предприятие и там безобразничать начнешь. Спросят, откуда ж такой взялся? Выяснят станут, молва пойдет... А как разберутся, скажут: что же это ты, Александр Николаевич, нам подсунул? Так что езжай перевоспитывайся! А то, понимаешь, за профессию обидно! Мне страну обувать, а ты выкрутасничать вздумал!

— Осознал я, Александр Николаевич, осознал! — заумолял Федор, — к вам пришел так сразу почуял как перевоспитался. Да моя б воля, памятник бы заму вашему поставил за то какой он человек распрекрасный и трудолюбивый! Свая, а не человек! Я про него статью в интернете опубликую. Назову: «Лучшие кадры отечественной обувной промышленности».

— Уйди с глаз долой! — отмахнулся Александр Николаевич и, схватившись за сердце добавил, — не доводи до греха!

* * *

Федор вышел в коридор и в ожидании лифта тоскливо уставился в окно. Там среди железобетона, стекла и асфальта набирался сил молодой июль. Солнце раскаленной монетой зависло в безоблачном небе и, казалось, игриво подмигивало, но все кому-то другому: может тем прохожим что неторопливо шаркали по набережной или теплоходикам что плыли по Москве-реке, а заодно и стайке воробьев что резво прыгали по лужам, оставшимся от вчерашнего ливня.

Федор вернулся в коморку, сел за компьютер и, не замечая гремевшего вокруг пятничного веселья, накопал в интернете январскую статью о недавних изменениях в трудовом кодексе, до сего дня казавшимися не более чем забавными. Автор статьи полагал что изменения «прикрывали» скандальные поправки в трудовом кодексе, уже пятый год будоражившие всякого добропорядочного работодателя. Уволить неугодного работника с тех пор стало еще сложнее: в некоторых случаях, к примеру если начальник с подчиненным всего лишь не сошлись характерами, размер выходного пособия увеличился с трех до двадцати семи окладов, при том выплачивать его обязали в день увольнения вместе с неотгулянным отпуском. Абсурдность поправок объяснялась неугомонной борьбой с безработицей и самодурством обремененных властью, порочащим отечественное предпринимательство.

На деле новшества лишь породили особый подвид работников — «охотников за сокровищами». Те устраивались на новое место в погоне за солидным кушем и трудились так чтобы их поскорей захотелось уволить. Особым шиком считалось, когда совершеннейший болван чудом устраивался на руководящую должность со сверхъестественным окладом, окружал себя замами и плевал в потолок пока его не разоблачали. Все, как правило, кончалось судами и нередко закон вставал на сторону хитреца. Работодатели, особенно крупнейшие налогоплательщики, ожидаемо возмутились и правительство вскоре пошло им навстречу, анонсировав «Тренинговые Центры Трудового Перевоспитания». Руководителей, пока только столичных, обязали своевременно выявлять особо тяжкие нарушения дисциплины и направлять заявки в новоиспеченную госкомиссию по трудовому перевоспитанию. В недельный срок заявки обрабатывали и, если деяния провинившегося попадали под «расстрельную» статью, его определяли на двухнедельное перевоспитание; если нет — тот продолжал работать как ни в чем ни бывало и его разве что лишали годовой премии или памятной грамоты к юбилею. Тех, кто курс перевоспитания не пройдет позволили увольнять без каких-либо выплат и с позором (по желанию работодателя).

Общественность, если верить опросам журналистов, весть приняла неоднозначно. Одним, по большей части пенсионерам, она показалась весьма благоразумной и своевременной; тунеядцам и халтурщикам — бестолковой глупостью и самоуправством, подавляющим основы конституции; лишь добросовестных трудяг она заботила мало: те справедливо полагали что перевоспитание их не коснется (хотя, как известно, добросовестным себя считает всякий трудяга без исключения, и как прозорливые журналисты безошибочно выявляли, кто есть кто, остается загадкой). Мнения хоть и разделились, все они сходились в одном: никто даже близко не представлял, что из себя представляют те самые центры. В статье лишь упоминалось что первый из них развернули на территории приватного подмосковного санатория для бюджетников и первую пока что экспериментальную партию штрафников там ждали уже в июле этого года.

Сведений о санатории Федор почти не нашел, лишь старые фотографии годов семидесятых и серые мало кому интересные заметки о том, как в начале девяностых его закрыли и возродили уже в начале нулевых.

В новостных лентах вовсю обсуждали старт кампании по перевоспитанию. В комментариях к ним публика, как и водится в сети, упражнялась в остроумии; а особой популярностью пользовались те, где упоминались всевозможные анонимные поклепы на коллег, начиная от воровства печенья из офисной кухни и заканчивая домогательствами и угрозами насилием.

* * *

В каморку забежала девушка из АХО, заставила Федора подписать бумагу об отбытии на «мероприятия по трудовому перевоспитанию» и торжественно вручила распечатку брони на поезд. Никаких дополнительных командировочных кроме оплаты билета (да и того только в одну сторону), как оказалось, закон не предусматривал, и вся поездка предстояла, что называется, за свой счет — не иначе как чтобы прямо с порога приумножить тягу к трудолюбию и послушанию.

Федор весь день ходил мрачный, нехотя помогал пользователям, даже не обедал. Обитатели коморки при каждом удобном случае ерничали над ним, клеймили позором и советовали поскорей изучить запутанные порядки российских тюрем. Федор лишь молча отмахивался, а едва часы перевалили за шесть, поспешил домой.

* * *

Жене в позоре сознался сразу — та взволнованно поддержала его, пообещала всех их засудить за такие дела и самих на перевоспитание отправить. Федор кое-как ее отговорил, отужинал без аппетита и рано улегся спать. Ночью часто просыпался и всякий раз перед этим снилась самая невообразимая муть.

Тоска по упущенной конференции в сфере информационных технологий не отпускала всю субботу — уходила на мгновение и снова хватала за горло. Волновали Федора не столь сами технологии, а возможность четыре дня пожить в шикарном отеле с огромным бассейном, пляжем в трех шагах и неограниченной провизией на любой вкус; а главное, что все это за счет фабрики и что куда важнее — в рабочее время. Определили туда руководителя департамента АСУ и трех инженеров-передовиков, особо отличившихся по итогам прошлого года. Один из них удачно приболел перед самым отъездом, и его место тут же разыграли на спичках между остальными отщепенцами — пускай не такими трудолюбивыми. Федор хоть и вытянул короткую, но коварная удача лишь посмеялась над ним.

Теперь он страдал. Жена тщетно утешала, двое близнецов в колыбели и вовсе безразлично глазели на разбитого горем отца. Женился он два года назад, едва отпраздновав двадцатипятилетие. Незадолго до того невеста приволокла его к родителям — знакомиться. Все прошло гладко, по-семейному. На другой день призналась, что мама посоветовала поскорее его отшить, аргументируя что рожей не вышел, мало зарабатывает, к тому же дурак и скорее всего заливает за воротник, а если нет, то в будущем обязательно начнет — последнее она напророчила только по одному его лицу. Ей показалось что оно излишне крупное, круглое и даже припухшее, точно пчелы покусали; а глаза узкие и хитрые — какие у порядочных людей не встречаются. В конце концов нарекла его уродом каких свет не рожал несмотря на то, что был он синеглазым блондином. Федор на претензии к своему портрету лишь отмахнулся, но в гости к будущей «маме» больше не ходил, а невесту из отчего дома вскоре изъял и прописал в своей квартире.

* * *

Воскресным утром Федор собрал походный рюкзак, простился с семьей, пообещал звонить по три раза в день и под женовьи слезы отправился на Белорусский вокзал. Позавтракал в местной забегаловке сырным чебуреком с квасом, там же полюбовался как посетители охотно поколотили воришку-неудачника, и дождавшись электрички отправился перевоспитываться.

Глава 2.

Колеса стучали о рельсы, за подернутым ржавчиной окошком мелькали зеленые просторы Подмосковья. Странствующий баянист пел «Разлуку»; его конферансье собирал милостыню с пассажиров; Федор размышлял.

Легкомысленный монолог «о народной революции и переосмыслении руководящих позиций на фабрике» случился с месяц назад; как оно обычно бывало слово за слово, и невинная беседа перешла в разносол из всевозможной дури. Как известно, пороть дурь в фабричной курилке любимое развлечение подуставших работяг; за общением и свежей инъекцией никотина они приходили туда ежечасно: минута в минуту как по расписанию. В тот злополучный обед, помимо Федора подымить явились двое отщепенцев, кадровички и всюду сующий нос начальник отдела продаж. Все они тогда не чуждались вольных глупостей, но «наверх» отчего-то дошло именно выступление Федора. Подозревался каждый: болтливые кадровички, из которых даже самые сокровенные тайны лились как из худого ведра; продажник, по слухам тайно оформленный на полставки в личное новостное бюро шефа; а особенно отщепенцы, недовольные итогами спичечной лотереи.

* * *

Дабы хоть как-то унять тоску Федор приобрел сливочный пломбир у бабули-торговки; у нее же, сам не зная зачем, взял три пары дешевых носков и после сладкой трапезы задремал, предварительно договорившись с соседом напротив, чтобы разбудил на нужной станции.

Поезд тем временем заскрипел тормозами, попыхтел и остановился. Федор, позевывая, спустился на перрон. Припекало, во все стороны простиралась необъятная зеленая гладь, несло креозотом, жженой травой и коровьей фермой — от нахлынувших воспоминаний о даче настроение чуть поправилось.

Народ повалил к автобусной остановке как бельмо, торчащей на пустой привокзальной площади, Федор побрел следом. Скоро подъехал автобус, принял груз и неспеша дотарахтел до остановки «Санаторий». Федор узнал у местных дорогу и уже минут через десять пути сквозь асфальтированную лесостепь вышел к главным воротам «Перевоспиталовки».

С того дня как отсняли фотографии, найденные в сети, хоть и прошло больше пятидесяти лет, но почти ничего не изменилось. Все тот же изъеденный трещинами асфальт, по обе стороны ворот могучие бетонные клумбы с высохшими цветами, кованый «кладбищенский» забор, за ним густая роща, разве что проходную облагородили современной, но неказистой уже кое-где треснувшей плиткой.

У ворот курил немолодой охранник, видимо тоже оставшийся с эпохи бессмертных вождей; заметив Федора, тот бросил окурок в клумбу и живо вернулся на пост. То ли от скуки, то ли от преданности охранному делу, он неторопливо проверял документы, сосредоточенно рыскал в столе, после сверился со списками, выдал временный пропуск и объяснил, как пройти до корпуса администрации. На праздные вопросы о местном быте отвечал лишь:

— Не уполномочен! Сперва к директору!

Федор быстро сообразил, что человек перед ним серьезный и докучать ему более не стал. После извилистой дороги через тихую еловую рощицу, как и обещал охранник показался трехэтажный корпус администрации выкрашенный по-летнему в яркий, но отчего-то навевающий лишь уныние, мандариновый.

Федор поднялся на второй этаж.

* * *

Дверь с табличкой — «Директор. Проныркин В.П.» — обнаружилась в конце коридора. Федор стукнул пару раз и, не дожидаясь разрешения, вошел.

Припомнилась подмосковная квартира бабушки, где в детстве проводил школьные каникулы: тот же неистребимый кислый запах, старомодные шкафы со стеклянными дверцами, за которыми невесть зачем и для кого береглись штабеля истрепанных книг, лакированный письменный стол, часы с кукушкой на стене, даже истертый палас с паркетом будто приволокли прямиком оттуда. У отдельного стола, отведенного под горшки с цветами, хозяин кабинета насвистывал «Русский вальс» Шостаковича и при этом поливал из лейки фикус.

Выглядел хозяин безобидным сухощавым хиляком лет пятидесяти; длинный нос подпирали очки, по затылку поползла залысина, голова казалась несоразмерно крохотной, оттого что пиджак был явно великоват в плечах. Кондиционер холодил до того беспощадно что удивительным казалось, как хозяин до сих пор не околел или его не прибило арктическим ветром прямо к стене.

Проныркин хоть и заметил Федора, но виду не подал, по-директорски заставляя обождать.

— Не помешал? — заговорил с ним Федор.

— Чем могу? — отозвался Проныркин тихим мышиным голосом.

— Я по вопросу перевоспитания. Говорят, сюда сперва.

— Вы у нас?

— Самородов. С обувной.

— А, Федор Евгеньевич! — обрадовался Проныркин, словно спустя много лет увидал старинного приятеля, — помню-помню, заждались. Проходите-проходите. Стульчик берите, — сердечно предложил он и, оставив лейку, уселся за письменный стол. Огромный тридцатидюймовым монитор почти полностью скрыл его из виду, как бывает у не слишком высоких автомобилистов, сидящих за рулем, а при этом со стороны кажется, что машина едет вовсе без водителя.

Федор подхватил стул и устроился рядом, так чтобы Проныркина было достаточно видно. Тот сосредоточенно пощелкал мышкой, постучал по клавиатуре, после чего объявил:

— Вы у нас, как помнится, инженер технической поддержки. Компьютерщик, стало быть! — восхищенно отметил он и добавил брезгливо, — а понаписали-то про вас, понаписали — руки мало оторвать: сквернословие, вольнодумие, асоциальная позиция, подстрекательство к мятежу... Вы, Федор Евгеньевич, прямо-таки герой-декабрист!

— Не в почете нынче геройство, — кисло отмахнулся Федор.

— С какой стороны посмотреть. Я ведь как полагаю: в наш дремучий век кто с техникой компьютерной в согласии — автоматически герой труда! — помпезно провозгласил Проныркин, — что называется, систему настроить — не пол метлой подмести!

— Это вы нашему Александру Николаевичу до сведения доведите. Он говорил вы с ним вроде как однокашники.

— Доведем! — рассмеялся Проныркин, — а не ценит он вас из зависти. Пальцы у него что сапоги фабричные: под заготовку заточены — потому сам даже на мобильный телефон как на невидаль диковинную смотрит.

— А разве не положена амнистия героям?

— Я бы с радостью, — сердечно ответил Проныркин, — с радостью, но никак нельзя. Да и куда спешить? Поживите у нас, попривыкните. Лето, воздух — отрада, одним словом. Я бы и сам в таком режиме поперевоспитывался с удовольствием, да некогда — долг зовет!

— На фабрике хотя бы деньги платят.

— Будет вам, Федор Евгеньевич… Хоть и рановато вам домой, но кое-что можно придумать. Номера у нас, конечно, заранее распределены, но вас думаю куда покомфортней переселить, раз вы у нас такой герой, а тем более свой человек. Мы ж с Александром Николаевичем — Санькой — как вы верно подметили — земляки, в школе вместе учились. Он теперь насовсем в Москву перебрался, а я пожил в столице, поработал, но на малую Родину вернулся — патриотизм свое взял!

— За комфорт был бы признателен.

— Вот и договорились, — улыбнулся Проныркин и, взяв недолгую паузу, добавил страдальческим почти слезливым голоском, — даже просить неловко, к Лёньке не загляните на пару минуток, с ЭВМ подсобить? Жалуется, что сломался, а у меня мастер уволился, нового не прислали пока. Каждый день ко мне ходит — ноет как баба на сносях, замучил в конец. А сразу не разберетесь, хоть чего случилось глянете — как быть посоветуете: может деталь какую заменить или там — закоротило чего.

— Зайду.

— Вот и замечательно! Рюкзачок хотите тут оставьте, а я пока про номер покумекаю. Соседняя дверь справа.

Проныркин проводил Федора к выходу, сам открыл дверь и мягко улыбнулся на прощанье.

* * *

За именной дверью замначальника АХО — Гренкина скрывался точно такой же кабинет, разве что из мебели место нашлось только столу, все остальное пространство занимали коробки, набитые стройинструментом и хозяйственным хламьем навроде обрезков пластиковых труб, дверных ручек и мотков проводов, обнаружились даже смесители и гофры для унитазов.

Одинокая герань на подоконнике задыхалась от табачного дыма что выпускал долговязый хиляк в рабочем комбинезоне, сухое тонкое лицо было тщательно выбрито, точно, как у одного дежурного сантехника из УК что как ему казалось ловко маскировало похмелье после недельного запоя; выдавали его находчивую уловку только руки что предательски тряслись как с мороза.

— Вам с компом помочь? — обратился Федор, к Гренкину, поглядывая на древний системник под столом и благо что плоский монитор.

— Ну помоги, — равнодушно отозвался Гренкин, бросил окурок в стакан с коричневой жижей и, задумчиво оглядев Федора, поинтересовался, — системщик что ль новый?

— На добровольных началах.

— Перевоспитанник?

— Он самый.

— Проходи! — приободрился Гренкин, — а то совсем техника не фурычит.

Федор уселся в кресло, сидение под ним провалилось и опустилось чуть ли не до пола; он нащупал ручку регулировки, подергал — не помогло.

— Сломано, — посетовал Гренкин, — хошь вон под зад чего-нибудь подложи.

Федор поднялся — кресло вернулось на исходную высоту.

— Только ты мне скажи сперва, — увлеченно начал Гренкин, — сколько вся эта аппаратура стоит? Чую на барахолке за такую и бутылки пива не выручить.

— Монитор рублей пятьсот. Системник от железа зависит, но скорее всего внутри хлам, так что тысячи полторы и то если заведется.

— Негусто, — огорчился Гренкин.

— Что ж директор на новый не раскошелится?

— Дождешься от него. Новенький он только себе поставил, — проворчал Гренкин, — я вон заявку на кресло отправил, уж второй месяц никак не согласует; я ведь его и не чиню специально — на свежем посидеть охота. Ну глянь чего там случилось, а то задолбало на склад каждый раз бегать — накладные в программу вбивать.

Федор нажал кнопку на системнике — замигали огоньки, неистово зашумели вентиляторы, затрещал жесткий диск точно дозиметр возле облученного мха; через пару минут шум стих — на экране показалось меню авторизации операционки.

— Чего вводить?

Гренкин шепнул на ухо пароль. Слово, а точнее хитрозакрученный неологизм, оказался до того непристойным что даже Федору с его изрядным запасом многообразных ругательств стало не по себе.