Ангелы бывают разные

Ване открылась картина. У колес черного джипа лежал на спине его владелец в черном, бесполезно ворочаясь под придавившим его грудь старым ботинком бомжа, прижавшего поверженного врага ногой. Черный шипел и вращал глазами. Из под его спины лучами расходились трещины в асфальте.

Нищий обернулся к ваниной бабушке и подмигнул ей:

-

Привет, Маша!

-

Привет, Миша! - кивнула в ответ бабушка. - Спасибо за внука!

-

Работа такая! - откликнулся нищий и еще сильнее придавил к земле своего врага.

-

Я вызову полицию! - хрипел черный снизу, - Ты, бродяга, еще пожалеешь, что поднял на меня руку! Смотри синяк какой!

А бабушка... Бабушка обнимала рыдающую женщину-лису, уткнувшуюся лицом в бабушкин старенький плащик.

- Плачь, Магдуся! Плачь и кайся! Не жалей слез для покаяния, заблудшая ты моя! - приговаривала бабушка, поглаживая женщину по спине в лисьей жилетке.

А где же колобок? Ваня взял с капота джипа пасхальный кулич и на вытянутых руках внес его на церковный двор. Прихожане, собравшиеся вокруг столов с куличами, пасхами и крашеными яйцами, настороженно смотрели на приближающегося к ним мальчика, крестились и перешептывались. Им казалось, что светлая голова его излучает свет, окружая себя подобием шлема космонавта.

Мистическое, казалось бы, явление объяснялось просто - Ваня был... рыжим. Фамилия Колобков и рыжий цвет волос - это определенно перебор, но сейчас Ваню это не огорчало, и с этого момента больше не будет огорчать. Он изменился. Вырос. Ваню ждет судьба, о которой он сейчас и не догадывается, но бабушка, любящая его бабушка будет довольна своим внуком.

Чего только не случается в нашем мире, об истинном устройстве которого знают не все...

Вера на коленях

В первый день весны мороз поубавил свои градусы - всего минус двенадцать. Львов, не надев перчаток, заспешил по скользкой наледи, опираясь на трость. Видимо к перемене погоды, разболелись суставы. У входа в переход, ведущий на станцию метро Таганская, прямо на камнях первой ступеньки стоит на коленях женщина. В руках картонная табличка с корявой надписью, объясняющей прохожим, какая причина заставила несчастную просить подаяния, и обязательное упоминание Бога.

Львов и раньше видел эту женщину. В глаза с первого раза бросилась прямая, стройная осанка, вытянутая свечой в вечернее небо. Лицо ее скрывал плотный толстый платок. Раньше Львов обходил женщину и спускался в метро, задержав в голове мысли о нищенке на короткие секунды. На этот раз что-то заставило его затормозить. Спешащие в метро прохожие тут же наткнулись на Львова и стали чертыхаться. Возникла сутолока.

Прося прощения налево и направо, Львов пробрался к краю лестницы. Из кошелька он выгреб все монеты, снова пробрался сквозь поток людей и ссыпал мелочь в сумку нищенки, в которую невольно заглянул. На дне сумки монеты, поверх денег полбуханки хлеба в прозрачном целлофановом пакете. Вполне по-нищенски.

-

Дай вам Бог! - прошелестел голос ожидаемо религиозную фразу.

Львов кивнул в ответ.

-

Ведь все пропьет! Вы пьянство поощряете! - услышал Львов за спиной упрек в исполнении женского голоса с праведными интонациями - услышал и от чего-то вжал голову в плечи, словно почувствовал опасность.

-

По милости человеческой Господь помилует ее! - пробормотал Львов слова, определенно не свойственные ему, будто кто-то другой сказал его устами.

На мгновение показалось, может даже, привиделось, что над головой его вспыхнуло сражение. “Небесная брань”, - пришли на ум слова, и тоже не свои. Однако странное наваждение скоро прошло.

В метро Львов привычно согнал утонувшего в телефоне бородатого юнца, сел, достал почитать брошюрку про менеджмент и включил в наушниках смуз-джаз. Книжка довольно толково вещала об управлении трудовыми коллективами. Львов, скорее, пролистывал книжку, чем читал. Все это были хорошо известные истины, по которым взгляд скользил, как по волнам, пока автор брошюры осмелел до цитаты: “Милостыня развращает и подающего, и берущего, и сверх того, не достигает цели, потому только усиливает нищенство”. Еще более удивился Львов, узнав, кто автор сентенции - Федор Михайлович Достоевский.

К чему же приурочена цитата? Пришлось вчитаться. Автор брошюрки призвал на помощь авторитет популярного у растущей личностно молодежи борца за силу духа и свободы мысли, чтобы доказать тезис - руководители не должны прощать сотрудников ни за проступки, ни за ошибки, ни за неумение выполнить работу. Конечно, же это обычная глупость неопытных руководителей. Другое дело Достоевский.

Высказывание именитого писателя было жестоким - совершенно в духе одного из персонажей, Раскольникова. Вот ему-то, молодому растущему, решившемуся на убийство старухи по собственному представлению о справедливости, Львов простил бы мнение о подаянии, но не писателю-гуманисту.

Львов, не замечая, отвлекся от менеджмента и спорил с Достоевским. Показалось, что над его головой что-то происходит, и он даже воздел глаза к потолку вагона поезда метро, никого, конечно, не увидев. Львов снова вернулся к брошюре, к тезису ее автора о недопустимости прощения, помилования сотрудников. Жестокость руководителей - известная проблема.

Не замечая, того, малоопытные руководители ревностно отстаивают свою власть, а значит, сомневаются в праве на нее и боятся утратить. Такие стремятся контролировать все, что только посчитают опасным упускать из под контроля. Взрослому руководителю смотреть на это смешно, но повлиять на молодых руководителей непросто - они яростно защищают свою правоту, право повелевать людьми, не признавая права людей, их собственное мнение и собственные судьбы.

В этом кроется парадокс. Попробуйте заставить таких новоиспеченных руководителей действовать не по их воле, и они обвинят вас в покушении на их свободу, но одновременно с этим, они жестоко подавляют свободу подчиненных.

Львов вздохнул, и кажется, стихло что-то, что показалось ему происходящим над его головой. Обыгрывая во внутренней речи свое несогласие с автором брошюры и чувствуя какую-то нелепую обиду на Достоевского, Львов сошел на станции Теплый Стан. Он купил маме баночку икры и чизбургер в Макдональдсе племяннику, сел в машину и завел двигатель, чтобы прогреть. Первые дни весны отметились морозами.

Из автомобильного приемника на какой-то радиоволне звучал аудиорассказ. Не с начала, но Львов быстро уловил суть сюжета. Двое стариков в дореволюционные времена отправились из своей деревни в паломничество в Иерусалим ко Гробу Господню. По дороге один из них отстал. Вернее, зашел в деревенский дом воды попить, а там умирающие от голода домочадцы.

Старик остался, выходил больных, потратив все свои сбережения, даже корову купил, а там и вся деревня его стараниями поднялась на ноги. Тут старик понял, что в Иерусалиме ему на побывать, и вернулся домой, а там и первый старик домой стал возвращаться. Зашел он в деревню, где его товарищ отстал, да и стал расспрашивать про него. Местные крестьяне рассказали со слезами, что умирали от голода, но Бог смилостивился и послал к ним спасителя.

В этот момент рассказ прекратился и диктор объявил, что он читал фрагмент рассказа “Два старика” Льва Николаевича Толстого. Слезы залили глаза Львову, он замотал головой и замычал. Такое с ним бывало, когда уму открывались какие-то истины. На этот раз Львов увидел пронзительную правду. Бог, в рассказе ли, а может, и в жизни действительно милостив, но милость свою дает через людей же.

Вот и он сегодня подал милостыню нищенке, значит, действовал верно, по-божески, и чтобы там ни говорили за спиной, поступать нужно именно так. Да и жить нужно так! Вот откуда фраза, которую он произнес в ответ.

Перед лобовым стеклом что-то промелькнуло, как будто тень большой птицы, но наверное, это лишь тень от моста, под которым Львов только что проехал. Он рефлекторно притормозил.

Возле дома он не сразу вышел из машины. Остался осадок. Два великих человека - Достоевский и Толстой, а какие разные! Львов достал мобильный телефон. Домашний вайфай добивал до машины. “Достоевский о милосердии”, - набрал Львов в поисковый запрос. “Сострадание есть высочайшая форма человеческого существования!”. Вот это да! Откуда же та цитата? Наверное, так говорил, кто-то из героев Достоевского, но не он сам.

Пожалуй, писатели делают больше для совершенствования духовной природы человека. Может, больше, чем священники религий. Кроме того, разные писатели не мешают друг другу и не отрицают друг друга, как это делают служители культа. Может, именно писателями жива вера людей. Не случайно ли, Иисус рассказывал притчи?

Ежегодно Иван Сергеевич Тургенев собирает жатву слез, пролитых детьми, школьная программа которых проводит через сострадание к собачке Муму. Жестокосердые не по возрасту дети сопереживают солдату из рассказа “После бала” Льва Николаевича Толстого. Роман “Преступление и наказание” Федора Михайловича Достоевского учит различать истинное и ложное милосердие. Весь сонм пишущих и уже только читаемых писателей, как в горячем цеху, выковывает души читателей.

Все это Львов успел передумать, пока выходил из машины, открывал калитку и дверь дома. На ступеньках крыльца он вспомнил о нищенке.

В это же самое время женщина поднялась с колен, выпрямилась, вытянулась и, оторвавшись от гранита ступенек, взмыла в небо, и только два белых перышка, подобно снежинкам, долго кружились у входа в метро.

-

По милости человеческой милует Господь! - зазвучало в головах редких прохожих.

Весовщик

Удивительное свойство курорта - схожесть с заповедником. На курорте не просто особый климат. На курорте царит атмосфера праздности, коей не сыскать в напряженной суете мегаполиса с изнурительной дорогой на работу, унылым отсиживанием в офисе и молниеносными выходными, дающими глоток воздуха свободы всплывшему на короткий миг утопающему наемному работнику.

На курорте все по-другому. Курорт заслуживает еще более высокого сравнения - с раем. Место первозданного, легкого и приятного наслаждения жизнью. Место, куда попадают праведники.

Отчего эти мысли пришли в голову Светлову? Средиземноморский городок Игало местечка Герцог Нови в Черногории был заполнен стариками и старушками, съехавшимися в крупный, построенный еще во времена социалистической Югославии медицинский реабилитационный центр.

Пожилые люди всюду. На пляжах, на тротуарах, на набережной, в кафе и сувенирных лавках. Они беспечны, легко и легкомысленно одеты и очевидно счастливы. Даже те, что на костылях и в инвалидных колясках. Ну, чем не Эдем, куда собирают отживших свое и заслуживших вечное блаженство?

Светлов, хоть и был не молод и уже считал себя стариком в свои пятьдесят с половиной лет, даже растерялся, будто попал в это место по ошибке. Интернет по своей поисковой прихоти предложил для отпуска именно этот городок с недорогой квартиркой с видом на море в десяти минутах ходьбы до пляжа.

Все так и оказалось. С балкончика действительно открывался вид на море, благо дом на горе. Спускаться с горы к набережной по вьющимся причудливым серпантином ступенькам выходило за десять минут. Подниматься по ним вверх, к дому, оказалось испытанием для сердечно-сосудистой системы. Хорошо, что на площадках между лестничными пролетами установлены скамейки, и Светлов, если они не были заняты стариками, с облегчением садился передохнуть.

Первая прогулка по набережной впечатлила множеством фланирующих пожилых людей. Даже местные жители, торгующие фруктами, шлепанцами и мороженым, были, в большинстве своем, тоже не молоды. В пляжных кафе пожилых посетителей обслуживали пожилые официанты, а из окошка выдачи выглядывали пожилые повара. Царство старости!

Прогуливаясь по аллейке, отороченной пальмами, Светлов ещё издали заприметил необычное. У края тротуара стоял старик, жестами и гортанными репликами на сербском зазывавший прохожих взвеситься на старинных железных напольных весах. Светлов помнил такие с детства. На таких юного Светлова взвесили в военкомате перед отправкой в армию.

Старый весовщик, похожий на цыгана длинными вьющимися черными волосами с проседью, своим взглядом исподлобья обнаружил также сходство с Кустурицей. Зная характер цыган, и что с ними лучше не встречаться взглядом, Светлов устремил глаза прямо перед собой и решительно зашагал мимо весовщика.

В этот момент что-то прилетело и небольно, но ощутимо, ударило в щеку. Светлов повернул голову в сторону весовщика и с возмущением посмотрел ему в глаза. Тот улыбнулся и указал пальцем вверх, в крону пальмы. Дескать, что-то упало оттуда, хотя Светлов видел боковым зрением, что это сам весовщик бросил в него нечто мелкое.

-

Не желаете ли взвеситься на весах, чтобы узнать свой вес? - с местным акцентом в речи предложил весовщик, добавив маркетинговое: - Пенсионерам скидки!

Тут улыбнулся и Светлов, вступая в диалог.

-

Вы на скидках разоритесь! - пошутил он. - Тут же одни пенсионеры!

-

Пенсионер пенсионеру рознь! - весовщик, кажется, был не прочь поговорить, но и Светлов никуда не торопился.

Решив, что будет внимателен и не даст весовщику навязать взвешивание, Светлов задержался для разговора.

-

В чем же, по-вашему, разница между пенсионерами? - зацепился за тему Светлов. - В возрасте? В профессии до пенсии? В стране проживания?

Весовщик пристально посмотрел в глаза Светлову и подержал паузу, кажется, снисходительную.

-

Это все, что вы знаете о пенсионерах? - и весовщик нарочито удивленно поднял брови. - Давайте я взвешу вас и покажу вам разницу!

Светлов улыбнулся, потому что разгадал хитрость весовщика.

-

Сколько будет стоить взвешивание? - деловито поинтересовался Светлов, давая понять, что он не прост, и его не провести.

-

Это зависит не от меня, а от веса и желания его изменить, - загадочно ответил на вопрос о цене весовщик. - Можно и не платить, но ничего и не будет!

-

А что будет? - допытывался Светлов. - Что будет, если заплатить?

-

Так вам не понять! Взвешивайтесь! - почти приказал весовщик.

Считая, что ничем не рискует, Светлов встал на металлическую платформу весов. Весовщик погонял грузики по перекладине с делениями, пока стрелка не успокоилась.

-

Живого веса в вас - семьдесят восемь килограмм! - непонятно и неприятно объявил весовщик. - Желаете продолжить?

-

Что значит, продолжить? Я взвесился, вы назвали вес, и теперь я знаю, сколько вешу, - недоуменно пожал плечами Светлов.

-

Что? Кроме живого веса ничего больше узнать не желаете?, - продолжил интриговать весовщик. - Оставайтесь на весах!

Похожий на Кустурицу серб наклонился к подножию весов и передвинул какой-то железный рычажок. Стрелка весов вышла из равновесия, словно бы Светлов стал вдруг легче, и намного. Весовщик снова задвигал гирьками, устанавливая равновесие стрелки.

-

Поздравляю! У вас отличный вес! Поддерживайте его таким! Не набирайте! - растянул рот в улыбке весовщик.

Светлов снова недоуменно пожал плечами и собрался уже уйти, как вспомнил, что не заплатил.

-

Сколько с меня? - повернулся он к весовщику.

-

Ай-ай-ай! - укоризненно покачал головой весовщик. - По глазам вижу, что вы хотите узнать, что это значит! Давайте, я вам расскажу!

Весовщик помахал кому-то рукой, и взмахом руки ему ответила пожилая полная женщина за прилавком местного фастфуда - жареной корюшки. Он что-то покричал ей, показывая пальцем на себя и на Светлова, и через пару минут торговка корюшкой принесла два бумажных стаканчика с кофе.

Светлов кофе любил, не пил его с момента приезда и соблазнился, хотя хотел сделать это в каком-нибудь старом, атмосферном кафе на набережной. Что ж! Кофе - всегда кофе!

Весовщик показал рукой на низкую, по колено, стеночку вдоль края аллеи, и они уселись рядом, разделенные весами.

-

Вообще-то, все просто, и ничего нового я не открою, - начал свой рассказ весовщик. - За свою жизнь каждый человек набирает не только свой живой вес - вес тела, но и вес души. О людях ведь говорят: “Тяжелой души человек!” или “Легкой души человек!”. Это не для красного словца! Душа имеет вес, его можно измерить, и от того, каков вес души, зависит, как человек живет и как закончит жизнь.

Старик-весовщик отхлебнул кофе и поднял стаканчик вверх - отсалютовал торговке корюшкой, словно подавая какой-то сигнал. Та помахала рукой. Светлов тоже поднял свой стаканчик, и ему тоже помахала рукой торговка.