Разное. И раннее

II

— Вам еще положить? — жена Павла, которую, как выяснилось, звали Светой, выжидательно-приветливо смотрела на «Игоря».

— Нет-нет, спасибо, я наелся. Все замечательно вкусно, — он улыбнулся и поставил пустую тарелку к мойке, не вставая с табурета — кухня была очень небольшой. — И можно на «ты», я ведь еще не пенсионер.

— Представляешь, — Света смотрела уже на Павла, — сегодня пошли с Людочкой гулять, а там Рябинина Оксанка с Данилкой своим, тоже прогуливаются. Нам так Данилка понравился, мы так ему улыбались, играть с ним хотели, савочек ему давали. А он бука какой-то. Бурчал все и отворачивался. Все вы, мужики, такие. Люда, ну-ка не балуйся с ложкой! Ну, кто кашкой перемазался у меня? Колбаса ты, колбаса.

Удивительным образом успевая и рассказывать, и вытереть полотенцем рот Людочке, и весело-удивленно улыбаться — вот, мол, какая неаккуратная по молодости лет, но все равно ведь милая дочка у меня — Света сообщала всем окружающим какой-то заряд доброты, приходящий как бы из ничего, из мелочей. И все окружающие понимали, что — да, очень милая девчонка, что перемазалась, так это ерунда, все мы в ее годы… И было всем как-то просто и радостно и за Людочку, и за Свету, что у нее такая дочь, и за Павла, что у него такая семья.

— Спасибо, милая, — Павел украдкой и как-то немного торопливо чмокнул жену в щеку. И в этом тоже было как бы признание, да, знаю, какая у меня замечательная жена, и дочь замечательная. — Мы сходим к Денису, прогуляемся после еды.

И вот они опять во дворе. Снег валил с новой силой, люмпен-пролетарий мирно спал под скамейкой.

— Надо бы разбудить его, замерзнет запросто, — «Игорь» направился к люмпену.

— Сколько его помню, всегда здесь спит. Да и идти ему некуда, теть Клава все равно пьяного домой не пустит.

Они закурили.

— Сейчас пойдем к другу одному, он в компьютерной фирме работает тут, недалеко. Ты не удивляйся ничему, — Павел натянул все те же перчатки без пальцев, глубоко затянулся.

— Начало интригующее. Вы хотите свергнуть правительство? — «Игорь» улыбнулся не столько своей сомнительной шутке, сколько тому, что, надев перчатки, Павел глубоко засунул руки в карманы. Он как будто постоянно мерз, поэтому и движения его были торопливые, как перебежки от тепла к теплу.

Они опять шли по улице им. Еврейского народного героя. Ветер гнал навстречу по брусчатке городской мусор пополам со свежим снегом. Какой-то мальчик, уперто сопя, провез на санках улыбающуюся беззубым ртом бабушку. Санки дико скрежетали полозьями, высекая искры.

«О, небо, небо! Странные видения наполняют мир, до чего странные. Или моя подбитая голова приобрела способность видеть то, чего нет?» — он покосился на Павла. Тот шел, безучастно светя «бычком» в углу губ. Никакие старушки не трогали его.

— Они всегда здесь ездят, только летом на коляске. Прогулки у них такие, — Павел говорил, не разжимая зубов и не выпуская окурок изо рта.

— Угу, — промычал «Игорь». «Слава Богу, не рехнулся еще, значит».

Видимо, дверь в помещение фирмы «Компьютер-с» открывалась дистанционно, потому что когда они позвонили, замок щелкнул, дверь открылась, но за ней никого не было. Сам менеджер по продажам, он же друг Денис, он же сторож, сидел перед монитором и, привычно кликая по «клаве», основывал государство, материализовывал воинов, слонов, прививал им зачатки цивилизации, воюя попутно с варварскими племенами, в общем, готовился к экзамену на Господа Бога.

— Привет, Денис.

— Здорово, — не отрываясь от монитора.

— А если бы это пришли злые люди? Мерзавцы, например, какие-нибудь с негодяями? Не спросил ни кто, ни зачем, впустил…

— Да ладно. Кто кроме тебя в такую погоду попрется. Все мерзавцы дома сидят, автоматы чистят.

В это время злобные пришельцы с планеты Марапуту сожрали-таки всех воинов вместе со слонами и башнями и, таким образом, у Дениса появилась пара свободных минут.

— Ну, выкладывай, — он повернулся к гостям на вертящемся стуле. — Как дела у партизан от музыки?

Видимо, здесь никто не удивлялся незнакомцам с улицы.

— Зашибись. Кривляемся понемногу, — Павел зябко улыбнулся. — Это «Игорь», предположительно «Игорь». Не помнит ничего — ни имени, ни фамилии. Травма головы.

— Круто. Я бы тоже иногда хотел все забыть, особенно работу и босса с «нахлобучками», — Денис указательным пальцем поправил очки на переносице, улыбнулся.

— На самом деле это не так забавно, как кажется, — «Игорь» придвинул к себе такое же вертящееся кресло на колесиках и сел, расстегнув плащ.

— Да понятно, это я так. Пиво будете?

— Будем, Денис, будем. Никто тебя за язык не тянул, — Павел улыбался уже широко. Видно было, что здесь он частый гость, что «поддеть» товарища у них с Денисом — святое дело и никто ни на что не обижается.

Денис «отмагнитил» с полки листок с надписью «Мауса — не гадить», поставил на него две китайские черные кружки и, достав из под стола баллон с пивом, разлил по кружкам, не забыв и себя — кружка с надписью «Харитон».

— А почему Харитон? — «Игорь» проявил любопытство, отхлебнув пива.

— Псевдоним. Сценический.

— Ну так что ты нарыл за неделю, великий хакер? — Павел полушутя глядел на Дениса.

— Да есть тут балда одна. В банковских директориях ходит подпрограмма — надсмотрщик. Типа, ходит и проверяет все ли везде в порядке, и все такое. Хы-хы. «Дубак» в тюрьме, своего рода. Сама она ничего не делает — не для того предназначена, но имеет доступ ко всем местам, вплоть до «мусорки». Вот если прикинуться ею, но составить ее так, чтобы иметь возможность ковыряться в программах…

— И ты, как смелый парень, готов попробовать это на практике? — глаза Павла вдруг стали испытующими.

— Ну да, только попыжиться еще над этим надо, но и «Интернет — кафе» наше открывается на той неделе только.

— Сколько хочешь выгнать? — Павла было положительно не узнать. Он перестал мерзнуть, слова произносил деловитым тоном, и, самое главное, было ощущение, что он знает что-то, чего никто не знает.

«Прямо Ленин в октябре», — подумал «Игорь» с уважением.

— Да «косарей» сорок, как зарплату мелкому филиалу. Сразу в глаза не бросится, а когда увидят, ищи ветра в поле, — Денис, видимо, воспринимал все это как продолжение Стратегии, ловкий ход против злобных пришельцев с Марапуту.

— Смотри, у нас не Америка, если служба безопасности вычислит, судить тебя никто не будет, — Павел как-то уже нехорошо улыбнулся.

— Ваша шумиха внимание отвлечет, это раз. А обналичить Бородач сходит за умеренную плату, это два, — глаза Дениса радостно блестели, руки уже как будто ощущали приятную шершавость новых стодолларовых банкнот.

— М-да, у Бородача внешность фактурная, это точно. Пусть забирает через час где-то. Кстати, почему «Бородач», у него же сроду бороды не было?

— А чтобы враг не пронюхал. А может, была в детстве.

«Вот оно, господа, свершилось! Великая американская мечта о миллионе нахаляву пришла и на нашу землю. Теперь уже, найдя на улице чемодан с героином, никто не понесет в милицию. Разве только замшелые пенсионеры, и то скорее вразвес продадут».

Пока «Игорь» так размышлял, Денис с Павлом еще немного поговорили о звуковых картах, о компьютерной музыке и Павел поднялся, видимо, собираясь уходить.

— Ладно, с твоим гонораром все ясно. Ну, бывай. Пошли, Игорян.

— Удачи, двери захлопните, — Денис опять вернулся к великой битве с марапутянами.

Улица совершенно не изменилась за то время, что они были внутри. Ядовито моргали неоновые огни реклам. Где-то обиженно заливалась автомобильная сигнализация. Где-то быстро перемещался бумбокс на колесах. Промозглая и сырая ночь окутала город. В подворотне обрывок газеты в паре с одноразовым стаканчиком танцевали зажигательный танец-фламенко. Павел вдруг, совершенно непохоже на себя, нарушил молчание.

— Старик Версаче верно ухватил дух времени. Золотое на черном. На самом деле, чем роскошнее вещь — золотое, тем больший урод ею обладает — черное. Почему нувориши и любят «прикид» от Версаче. Тебе вот, например, приходилось ездить на «мерседесе»? И не придется. Не то чтобы я завидовал, нет, просто это очень наглядно иллюстрирует нашу жизнь. И весь прогресс, все движение мысли направлено во зло. Мы не туда куда-то движемся. Компьютеры, Интернет — свалка «порнухи» и мусора. Полезные вещи тоже есть, но это крохи, крохи по сравнению с горой грязи, с сайтами всех этих бен-ладенов, басаевых и других… И я очень хорошо понимаю луддитов. Луддиты разрушали станки, они правы были по сути, если станок отнял у тебя кусок хлеба — разбей станок. Если Интернет сделал твою жизнь хуже — убей Интернет!

— Эк ты махнул! Интернет не уничтожить, можно, в лучшем случае, повредить его кусок, — «Игорь» с удивлением смотрел на Павла.

«Вот тебе и уличный музыкант, прям лидер движения сопротивления. И кто мог подумать! Видно, выстраданное у парня, наболевшее. Как по нотам чешет».

— Все станки тоже нельзя было сломать, и луддиты понимали это. Но нельзя давать согнуть себя…

— А ты не боишься мне это выкладывать? Вот так вот с Денисом при мне? Вдруг я настучу куда следует? Мне потом часы командирские подарят.

— Да стучи сколько влезет! Кто поверит человеку без паспорта и памяти?

— Да ладно, пошутил.

Танцы-фламенко.

Танцы-фламенко.

III

— Сам таймз э фил лайк а донт хэв э портнэ….

Мутное солнце бледно-желтым нарывом проглядывало в осеннем небе города. Белый человек в тяжелых бутсах с ободранной гитарой пел какую-то нездешнюю песню. На чуждом языке, к тому же. Прохожих было мало, денег им явно было жалко. Тинейджеры, проходя мимо, громко и тупо ржали, откуда им было знать творчество Red Hot Chili Pepper`s в их лучшие годы.

«Не прет что-то сегодня, надо перестраиваться. Скоро совслужащие на обед пойдут, что там у нас из Розенбаума…»

Работая на улице третий день, «Игорь» уже потихоньку начал привыкать. Пальцы уже не вязли в струнах, взгляд был направлен не только под ноги, как у нашкодившего пионера, но и изредка на прохожих. Из песен были выбраны только самые «верные» — ремесло есть ремесло. «Текилу» и RHCP мало кто понимает, пришлось сколотить блоки из Чижа, Шевчука, Цоя, Розенбаума, Новикова. Разнокалиберная, в общем, смесь получилась. Иногда, для души, «Игорь» втыкал «Текиладжаззз» в свою программу и тогда от него шарахались простодушные пенсионеры, а скинхеды начинали поглядывать заинтересованно.

«Ладно, минут пять-десять есть — обед в учреждениях начинается в час, сейчас без десяти», — думая так, полез в карман за сигаретой. Не снимая гитары, закурил.

Откуда-то издалека порыв ветра донес тонкий мелодичный звон.

Музыка ветра.

«Надо же, как правильно кто-то назвал эти китайские трубки-колокольчики. Хм, „кто-то“, китайцы и назвали, так и есть, будто ветер поет…»

«Игорь» вспомнил вдруг — во времена, когда он еще не был Кравцовым И. А., в раннем детстве он тоже слышал музыку ветра. Только ветер пел в проводах, а провода были на улице, небольшой деревенской улице. Он, совсем еще мелкий шкет, сидит у окна и смотрит на провода сквозь ветки черемухи, что растет в палисаднике. Звук тонкий, долгий, на одной ноте — тоже музыка ветра, но совсем другая, чем у китайцев. Еще вспомнилась добрая бабушка, что зовет есть внука-созерцателя… Воспоминание пришло и ушло — дверь в кладовую памяти открылась и закрылась, ничего не ясно.

«Вот ё…, лучше б вспомнил, как паспорт получал, глядишь, имя бы всплыло», — он невесело улыбнулся, затянулся сигаретой.

Солнце продолжало нарывать на синяке неба. Ветер тянул по улице холодную пыль. Какой-то поэт написал: «Одинокость — кость в глотке». Люди одиноки в этом городе. Они, может быть, и везде одиноки, но в деревне они понимают или инстинктивно чувствуют это, цепляются за окружающую жизнь. Помнят всех родственников, хоть и далеких. Уж по крайней мере, поздороваться есть с кем. А ведь это большое дело… большое дело сказать кому-то: «Здравствуй». Или: «Привет». И улыбнуться.

Если есть кому сказать. А здесь некому. Он не нужен ни этому городу, ни кому-то в нем вообще. Лишний.

Сигарета кончилась.

Тоска осталась.

— День такой хороший

И старушки крошат

Хлебный мякиш сизым голубям…

Розенбаум стабильно пользовался каким-никаким успехом — людям, видимо, нравится, что поэт вышел из их среды, из среды врачей «скорой помощи». Ну и легкий налет приблатненности, конечно.

— …да не хлещи коня,

Ему же больно!

— Хорошо поешь, были бы деньги, не пожалел бы, чесслово, — рядом, улыбаясь, стоял Павел. Это было на него не похоже, обычно он работал совсем в другом районе и допоздна. И как наш герой не старался прийти позже, почти всегда заставал дома одних Свету с Людмилкой. Что-то в глазах Павла было не так, как всегда, если бы не знать его, можно было бы подумать, что он пьян. «Игорь» вгляделся внимательнее, ничего не понял.

— Привет, коллега. Каким ветром в наш околоток?

— Да так, не работал сегодня.

— В институте был, что ли?

— Нет, и на учебу не ходил. Ездил я, по делам ездил в поселок Великого Полководца.

Павел говорил все это как-то далеко, как из другой комнаты, и что-то было в его лице… Так, видимо, общались между собой декабристы и народовольцы — люди, одной ногой стоящие на эшафоте. Причем, это выражение лица приходит даже раньше, чем собственно взведут на него — парадокс.

— Давно хотел сказать тебе, Паш, не нравится мне выражение лица твоего. Знаешь почему? Ты похож на Нечаева, террорист такой был в царское время. У него тоже глаза смотрели внутрь, в себя, на фотографиях, по крайней мере. Ты часом не задумал ли чего?

— А если бы задумал? Ты бы что, попытался остановить?

— Смотря что. Смотря что ты задумал, если ограбить банк, то…

— Мелко берешь, брат. Деньги лично меня не интересуют.

— Свергнуть правительство, думаю, будет не так просто…

— …а главное — непродуктивно. На смену придут такие же козлы… Нет, не угадал опять.

— Тогда что же-с? Теряюсь в догадках.

— Все просто — Интернет. Детище человека пожрет его же самого. Если не остановить его, конечно.

— Но Интернет не убить.

— Нет, не убить. Но можно отсечь ему конечность — один регион. К примеру, наш.

— И как же это, интересно знать?

Павел загадочно посмотрел на «Игоря», бережно снял с плеча футляр с гитарой. Только сейчас «Игорь» увидел футляр, и это было странно, ведь Павел сказал, что не работал сегодня. Странности накапливались.

— У тебя как с памятью-то, не прорезалась?

— Если бы прорезалась, ты б узнал первым.

— Ладно, не дуйся. Просто все может измениться, да, все может измениться совершенно и необратимо. Надоело мне. Вот так вот жить, как «никто» — надоело. Я умнее и выше любого толстосума на голову, выше тем уже, что я созидаю. Мои песни кому-то нравятся, кому-то нет, но есть ведь, есть те, кому они нравятся. Кому они хоть немного облегчают жизнь. А эти, олигархи, мать их, они ничего не созидают, только набивают мошну, за счет нас же, кстати. И как я не упирайся, сколько не пой, какие песни не сочиняй, я все равно буду здесь, а они — там. А вообще не это главное все. Главное, что я презираю компьютеры.

Тут «Игорь» не выдержал и расхохотался — настолько вся эта горячая тирада не вязалась с конечным выводом. Резюме, так сказать. И тут же поймал себя на мысли, что хохочет вот так, во весь рот едва ли не первый раз со времени своего второго прихода в мир. Павел, меж тем, удивленно посматривал на него.

— Паш, а ты знаешь, что, и это научно доказано, у террористов фанатиков в духовном, так скать, образе, Танатос преобладает над Эросом. Тяга к смерти над тягой к жизни, простыми словами. Они практически уже Там. И все это — от недостатка чувства юмора. Ну неужели ты в самом деле хочешь пойти на преступление, рисковать сесть, а в худшем случае, сам ведь говорил, у нас не Америка, могут ведь и грохнуть. И это вместо того, чтобы вечером прийти к Светлане и Людмилке, обнять их…

— Понял. Я понял твою мысль. Но я не хочу изменять мир, я не идеалист. Я просто хочу сказать — я не такой. Я могу сто раз приходить, обнимать и жить в своей теплой вонючей норе. Я не буду так жить. И дети мои, Бог даст, не будут. Ладно, пора мне, хоть раз в пятилетку приду домой пораньше…

— Я с тобой.

— Ага, зачехляй инструмент.

— Ты не понял. Я с тобой пойду ломать Интернет, — тон «Игоря» был решительным, но глаза все еще метали искры. Смотрел он слишком иронично для такого серьезного заявления.

Павел же нисколько не удивился, только оценивающе взглянул на долговязую фигуру товарища.

— Что так смотришь критически, насколько я знаю, ты и сам в компьютерах не сильно «рубишь».

— Да я не потому. Компьютерными делами есть кому заняться. Остальным тоже работы хватит. Я вот думаю — надо ли тебе это?

— Надо. Как бы объяснить, «плюс» потери памяти в том, что понятие добра и зла пишутся с чистого листа. Я ведь не помню предрассудков, я вижу эту жизнь такой, какая она есть. В ней такой для меня нет места. Для меня такого.

— Но все может измениться. Ты ведь можешь все вспомнить.

— Ладно, хорош болтать. Дело говори — что задумал?

— Да, собственно, как я и говорил, все просто. Через пару дней открывается Интернет-кафе от Денисовой фирмы. Оно же — Интернет-провайдер. Глобальная, в общем, точка. К ней подведут оптоволоконный кабель, поставят сервера. А у меня как раз есть стационарный лазер на колесах. Некоторые плюсы в упадке оборонной промышленности есть — пропивают все, что могут продать. Довольно мощная вещь за символические деньги. Если подключить — кабель не рассчитан на такие мощности, он выгорит. И, если постепенно разогревать луч, выгорит часть серверов в другом регионе.

— Да, парень, твою бы энергию да в мирное русло… А как ты, собственно, собираешься подсоединиться к кабелю? Вот так войдешь, и скажешь: «Извините…»? Или через Дениса?

— Нет, Денис скачает денег у одной конторы и уйдет. У него другая задача — задействовать как можно больше адресов. Чтобы больший урон нанести врагу.

— Ну а кабель-то, кабель?

— Во-от. За этим я и ездил в поселок им. Великого Полководца. Павел перевернул свой футляр, расстегнул краешек и, повернувшись спиной к редким прохожим, показал соратнику лакированный темно-коричневый приклад.

— «Тулка», шестнадцатый. Купил у бича, он теперь мно-ого себе спирта возьмет. Отвечая на твой незаданный вопрос, говорю — патроны возьмем холостые, класть я никого не хочу, я не гангстер. Но фактор испуга мы задействуем. Войдем, покажем ружье, лазер уже подвезен. На «сварочник» похож из ЖЭКа, подсоединимся, сожжем что надо и уйдем.

— Ну намудрил! Не проще ли через Дениса было? Хотя, понимаю — Денис должен быть не запятнан. Ну, а если кто-то проявит героизм, если кто-то все-таки узнает Дениса, если кто-то нажмет «тревожную кнопку»… Миллион разных «если». И в каждом случае тебе может захотеться выстрелить. А холостым, в принципе, тоже можно убить.

— Конечно, всего не предусмотришь. Но мы постараемся предусмотреть как можно больше. Пара дней есть еще подумать.

— Есть способ лучше — «Рондо». Шутка. Двустволку возьму я.

— Хм-м.

IV

Они идут.

«Мы шли под луною полной, была холодна она…»

Они идут. Правда, не под луной. Просто под серым небом. Серое небо уже всерьез настроилось на зиму, с него сеет белой твердой крупой. Их двое. Идут вразвалочку. Торопиться некуда, в запасе — полчаса, ходьбы — на пятнадцать минут. Они не идут по центральной улице, сворачивают во дворы. Их поступь не назовешь чеканной, их мысли далеко не пафосные. У одного в голове крутится строчка из песни «Педро»:

И старый верный пулемет,

Ленты на груди

Крест-накрест

Амиго…

Пулемета, конечно, нет. Есть двустволка без приклада на ремне подмышкой. Очень удобно, только плащ расстегнул — и готово.

Второй думает, что надо не забыть купить молока, когда все кончится.

У них есть планы на будущее — они ведь не камикадзе. Все, что надо было сказать, сказано. Они молчат.

А жизнь вокруг сплошь состоит из подвижных декораций. Это как смотреть на фото знакомого где-нибудь в Венеции. Он стоит и молодцевато улыбается, а вокруг — площадь тринадцатого Века, какие-нибудь соборы, голуби в волнах света, итальянцы всех видов и мастей. Но все это — лишь декорации, наш знакомый — на него-то мы и смотрим — находится в одной фазе жизни, а все остальное, включая спешащих к своему спагетти итальянцев, — в другой. Так и здесь. Жизнь кипит, но не пересекается с нашими героями.

На асфальте — капли крови. Человек шел и из него капала кровь.

«Кому-то нос расквасили. С гемоглобином у парня все в порядке».

Действительно, кровь была почти черной. След шел зигзагом, иногда казалось, что он сейчас свернет, что уже свернул, но нет, он упорно шел перед ними. Как будто их вел какой-то раненый связной, что брел на полусогнутых здесь полчаса назад и не нашел ничего лучше, чем указывать путь, разжав собственную рану. Этакий мальчик — с пальчик. В конце концов след вывел их к полуразрушенному дому в самом географическом центре города. Во дворе кирпичной желтой «сталинки», стоял скелет другой такой же, но более старой. И прежде чем обойти ее, он вдруг опять услышал тихий звон. Музыка ветра.