Разное. И раннее

I

В мелодрамах пишут: «…и пробуждение его было ужасным». Действительно, каким может быть пробуждение в снегу, головой у холодного столба, если к тому же это и не пробуждение вовсе, а выход из забытья. Кровь запеклась в волосах, небольшая лужица в снегу, но это полбеды. Вторая половина в том, что мир поехал кататься на карусели, а его забыл… Или специально оставил. Как мутит, просто морская болезнь какая-то. Без моря… В этом месте муть дошла до точки, его вырвало прямо на тротуар. Наградой стало некоторое облегчение. Подумал, что, пожалуй, пора бы и встать, а то все валит и валит мокрыми хлопьями с неба. Как ни странно, на нем снега было мало, светлый плащ почти не уделало, лишь бы не растаяло под ним, все-таки поздняя осень — это не зима, будешь потом весь в грязи… Осень?

— Может помочь надо…

— Без тебя помогут, нажрался, вон, как свинья…

«Мои добрые соотечественники. Интересно, долго я здесь отдыхал у столба? Кровь на нем, кстати, тоже есть».

Встал. Штормит.

И вдруг вспомнил, нет, «вспомнил» — это сильно сказано. Просто картинки, как в детском диафильме:

— желтый огонь светофора;

— быстро летящие на него фары;

— мысль: «Оборотистый, сволочь…»;

— всё.

Он посмотрел на себя, на свой почти не заляпанный плащ, тяжелые бутсы-«альпины», правая пятка с готовностью засаднила. «Вот эти „фары“ и отфутболили меня в столб. Ага, головой». Над ним, медленно кружась, горела ядовитыми цветами реклама «Кодака». Редкие тени людей. Центр города? Карусель в голове периодически меняла обороты. Почти ночь.

— Извините, не подскажете, здесь поблизости есть травмапункт? — он попытался остановить прохожего.

Тот неприязненно зыркнул из-за завесы снега:

— За углом.

И вот уже его голову осматривает добрый доктор, ему положено быть добрым, он давал клятву Гиппократа. Давно, правда. Руки у доброго доктора слегка дрожали, когда он перекисью промывал рану на голове.

— В рубашке ты родился — череп цел. Где это угораздило?

— За углом, здесь недалеко.

— Драка что ли?

«Ага, сочувствуй, сочувствуй. Сейчас скажу, что машиной сбило — ментам передадут, промурыжат полночи, урода этого все равно не найдут — номеров нет, а мне еще домой добираться…» Домой?

— Гололед.

— Да-а, страшное дело. Гололед, в смысле. До сорока человек в день попадает. Пенсионеры, в основном. У тебя-то и бутсы, вон, хозяйские какие…

— Доктор, меня тошнит страшно.

— Сотрясений не было?

— Было в детстве.

— Все ясно, рецидив. Потошнит и перестанет, — доктор имел уже отстраненный какой-то вид. Было заметно, что чужая боль — а он много видел ее, боли, всякой разной — так вот, чужая боль не оставляет уже зарубок в его сознании. Может, это защитный рефлекс организма. Ну какой, спрашивается, токарь будет волноваться за лишнюю стружку, снятую с заготовки?

— На вот, выпей успокаивающее. Дома приложишь холод, побольше питья.

С этой заученной скороговоркой доктор открыл толстый потрепанный журнал, отлистнул три страницы, и глядя далекими глазами с набрякшими веками, вопросил:

— Ваш полный титул, сэр?

— Чего?

— Фамилия, говорю, имя — отчество.

— А-а…

И тут он со всей отчетливостью увидел квартиру своей памяти, это была большая квартира, в несколько комнат. Некоторые мысли и неоспоримые факты бродили в передней. Он знал, что он мужского пола, лет ему двадцать четыре. Другие воспоминания были в близких комнатах, достаточно заглянуть в одну, чтобы понять — на дворе двадцатый век, век кибернетики и расщепления ядра. А вот фамилия, имя и даже отчество были скрыты в такой темной кладовой, что сколько он ни бродил, открывая двери, найти их не мог. Никак. Что противно, они будто бродили следом, похихикивая, играли в прятки, были рядом, но… их не было.

— Кравцов. Игорь Лексаныч, — какое-то невыразительное имя первым стукнуло в голову. Не его имя, но сойдет и такое. Не герцогом же Бэкингемским себя объявлять, в самом деле.

— Ну что ж, Игорь Александрович, паспорт вы, конечно, отдали на прописку?

Что характерно, никакой издевки, скорее просто утверждение. Привык, видимо, что поздние пострадавшие не любят регистрироваться, а иногда и настаивают на инкогнито. При помощи пистолета, например.

— Ну так я пойду?

— Всего хорошего. Будет беспокоить — обращайтесь в поликлинику по месту жительства.

«Лукавит доктор, не хочет связываться, травма-то у меня криминальная, да и понял, что напрягся я, когда фамилию спросил. Ну да Бог с ним…» Бог?

В задних темных комнатах толклись, оказывается, не только паспортные данные, но и другие не менее интересные вещи. Кстати, паспорта в карманах действительно нет, да и какой нормальный человек славянской национальности носит его с собой? Правильно, никакой.

А снег продолжал кусками мокрой ваты валиться сверху, и разогнавшись до первой космической скорости, бесшумно разбивался о ту самую землю, к которой так стремился с небес. Когда-то в такой же снег убрел патлатый человек, капая кровью с черной кожаной куртки. Куда?

И он побрел. В снег, в никуда. «Вот уж никогда не думал, что буду задавать себе этот вопрос. Кто я? Идиотский какой вопрос, джимморрисовщина какая-то». Мимо площади, наполовину огороженной забором, с башней метростроя и памятником В.И.Ленину. Мимо мрачного здания краевой администрации. Стоящие на площади многолапые фонари тряслись и приплясывали, как камлающие эвенкийские шаманы.

«М-м, голова моя, голова… Когда уже пилюли подействуют, тоже успокаивающее называется».

Та ночь так и прошла для него в полутумане, в тяжелом одуряющем желании уснуть, уснуть, как есть — сидя, стоя и утомительной шизофренической карусели, как только закрывались глаза. По кругу, быстрее, еще быстрее… В конце концов, он пришел туда, куда приходят все потерявшие дом и, реже, память, люди. Он пришел на вокзал, где и провел ночь, от которой остались в памяти только два навязчивых воспоминания. Какой-то суетливый маленького роста человек рассказывал, как он учил Славку Бутусова играть на гитаре, беспокойно заглядывая в глаза и все порываясь куда-то бежать, найти стакан и выпить, наконец, бутылку водки, что с вечера болталась у него в рукаве. Второе воспоминание сложнее — милиционер в синем стоит рядом, он ехал из Чечни в отпуск домой и только что остановил и обыскал, как подозрительную личность, маленького человека. Теперь у него слегка растерянный вид, на вопрос «в лоб» — зачем он это сделал, когда вроде вот смерть обманул, домой едет, с руками-ногами — он не смог ответить. Логики не было.

Утро принесло облегчение. Голова уже не так кружилась, она просто тяжело и надсадно ныла. Он ехал в электричке, самой дальней электричке на Восток, а навстречу ему поднималось солнце цвета нефтяного взрыва — грязно-оранжевый шар как будто сочувствовал ему, да, ему тоже не нравится этот мир, полный насилия и злобы, но жить-то как-то надо. Жить-то надо. С этой мыслью он отключился.

Электричка, как и положено всему на Земле, дала оборот и вернулась. Почти шесть часов. Пассажиры не трогали его, отпугиваемые отчасти космическим белым плащом, отчасти по природному безразличию. Контролеров в тот день не было.

— Парень! Па-арень! — кто-то мелко тряс за плечо.

«Бабулька какая-то сердобольная, — тяжело просыпаясь, подумал он. — Похоже, в Тьмутараканск вернулись».

— Вставай! А то утартают в депо-то щас, приехали уж давно!

— Спасибо, — впервые за сутки он улыбнулся, встал и через секунду стоял на том самом перроне, откуда отправился утром. Чувствовал он себя абсолютно здоровым, даже ширмы и перегородки в памяти не мешали жить, хотя… Хотя определенные неудобства есть. Да где их нет.

«Но я ведь жил здесь где-то, где-то работал, наверное. Кто-то же меня знает, с кем-то ведь я общался. Где ж эти „кто-то“?» — жуя знаменитый вокзальный пирожок, он шел в центр города.

— Девуфка, Вы Веня не фнаете? — набитый рот очень осложняет общение.

Девушка шарахнулась от него, как от эксгибициониста-мутанта.

«Скверно. Эдак я попаду в кутузку только, а правды на земле не добьюсь. Кто ж я был-то? Вот в чем вопрос…»

— Закурить не будет? — какой-то небритый детина по-свойски придержал его за рукав.

Машинально хлопнув по карману, достал пачку сигарет, угостил небритого.

«Значит, я курю. Весьма ценный факт, многое проясняет. Эх, люди-люди! Мчитесь куда-то, суетитесь! Вспомните меня, ведь я же не в вакууме жил, среди вас ведь! Не слышат, у всех свои дела на этой земле, первое из которых — хлеб насущный. Или французская булка — кому что. До меня ли им? Пирожок, кстати, кончился. И с деньгами не густо…»

Он вдруг поймал себя на том, что уже пару минут никуда не идет, а стоит в переходе возле уличного музыканта, играющего странную, нетипичную для городского фольклора песню.

— Ночью безлунной в водной пустыне спят пулеметы…

«Ишь ты, придумал ведь — „пулеметы спят“», — что-то завораживало, цепляло в этой песне, что-то тоскливое и темное было в ней, как сама холодная и тяжелая морская глубь.

— Выпит весь ром, все жертвы убиты, прокляли дети… Только могила примет исход великого дела…

«М-да, оптимистичная песня, совсем почти как у меня все…»

Песня закончилась, два-три аккорда и гитара захлебнулась, умолкла.

— Закури, — он протянул музыканту пачку. — Хорошая песня, душевная. Сам сделал?

— Нет, «Текиладжаззз» это, — музыкант закурил, зябко засунул руки в куртку.

— Подожди, я знаю «Текилу», у них вроде нет такой? Ну, на «Целлулоиде» по крайней мере.

— Это ранняя. «Стреляли?» альбом называется.

— Здорово, слушай! Они, оказывается, экстремисты были! Партия у тебя, кстати, на гитаре интересная. Что-то среднее между басом и ритмом. Меня Игорем зовут, — он протянул руку.

— Павел, — музыкант на секунду вытащил руку в матерчатой перчатке без пальцев, быстро пожал и опять спрятал в куртку. Глубоко затянулся.

«Ну вот, это я называю неловкое молчание».

— Ты не думай, Павел, я не из тех, кто кучами подходят к тебе показать, как они сами «чувствуют» музыку, типа. Я был в Питере на концерте «Текилы», потрясная вещь. Бывает такое, что кто-то как бы продолжает твои мысли, делает то, что ты собирался сделать, но не успел просто…. Ну, сложно, конечно я излагаю…

Он выпустил дым короткой сильной струей, задумался. Музыкант с некоторым интересом украдкой посматривал на него, сигарета его почти дотлела. Он отщелкнул «бычок».

— Да, в общем, понять можно.

— Да? Я музыкант в прошлом, не «профи», конечно. Когда у нас только начало получаться, мы распались. Еще немного попрыгал один, но нельзя всю жизнь писать «в стол», на будущее то есть. Слушай, может по пиву?

— Ну, раз такое дело, коллега… Я все равно собирался заканчивать — прохладно сегодня что-то.

И вот они уже идут, прихлебывая дешевое пиво из бутылок.

— Давно на улице?

— Года два. Учусь я, в институте искусств. Подрабатывал — сторожем там, грузчиком. Но, во-первых — силы и время тратятся много. Во-вторых — отрыв от гитары, аппликатура хуже идет, пальцы то есть вязнут. Вот я и решил — приятное с полезным, да и деньги почти что те же.

— Я вот тоже… Учился тоже… В институте. Слушай, не поверишь, конечно, но не помню в каком. Зрительно помню, название — нет.

— Да, не верится. Судя по твоему возрасту — недавно учился.

— Да дело не во времени, неприятности у меня были с головой, вчера, —приподняв волосы, он показал Павлу коросту. — И имя, кстати, свое не помню, «Игорь» — это от балды, как брякнул вчера доктору в травмапункте, так и прицепилось.

Музыкант уже с любопытством глядел на этого нового Будулая.

— А доктор чего?

— Да не вникал он особенно. «Голова покружится — пройдет, приложишь лед…» Не верю я докторам.

— В больницу тебе надо, вот чего. К нормальным врачам…

— Че толку-то! «Тормозаторами» накачают и будут ждать, пока сам вспомню. Нет, не верю я докторам. Я вот по улицам брожу, надеялся вспомнить, а это — как дежа-вю — вроде видел все, все знаю, а откуда? Не помню.

— Ну так, знаешь, тоже смысла нет болтаться. Куда пойдешь-то? Плащик у тебя не предназначен для бродячей жизни.

— Деньги есть пока, немного, правда. Рублей… восемьдесят. Выкручусь.

Павел молча достал из рюкзака полиэтиленовый пакет из-под кефира, набитый мелочью и отдал его лже-Игорю.

— Рублей сто есть. Бери-бери, я еще завтра напою. Но вообще зря ты в больницу не хочешь, — потоптался на месте, чувствовалось, что ему неловко вот так, просто взять и уйти.

Но не верим мы людям, не привыкли пускать их в тесную коробушку своей жизни, а последнее время и подавно. Человек человеку…

— Ну, я пошел. Счастливо.

— Ага, давай, — взгляд лже-Игоря уже был отсутствующим.

Не дожидаясь, пока Павел уйдет, он сел на лавку, поставил пустую бутылку рядом и уставился на дом напротив. В памяти откуда-то проявилась фраза: «Этот архитектор широко использовал в своем творчестве элементы античного стиля, чуждые, впрочем, его веку и непонятые современниками…» Со стены дома напротив на него равнодушно взирал гипсовый Арес. Ему было все равно.

Спокойствие, какая-то долгожданная умиротворенность овладели им. Конечно же, это пришло из бутылки, стоящей рядом. Ведь еще безумный Ван Гог, будучи на ту пору не совсем безумным, по совету Диккенса вместо завтрака съедал ржаной сухарь, запивая пивом. Лучшее, говорят, средство от самоубийства. Только, в случае Ван Гога — не впрок… В воздухе вдруг словно бы раздалось «дзыньканье» разбитого стекла, прохожие куда-то испарились, лишь за углом цокала копытами лошадь, и что-то физически почувствовав спиной, он обернулся. Обернулся слегка, ловя глазом движение. Обернулся совсем. Никого. Только стена, будто изъеденная тысячью пуль, неровный бугристый кирпич цвета старой запекшейся крови. Вспомнилось вдруг хорошее революционное выражение: «Поставить к стенке». Иллюзия была настолько полной, что вот-вот, казалось, в воздухе зазвенят с параноидальным воодушевлением слова: «Именем советской республики…» И клацнут затворы трехлинеек, а те стволами доверчиво потянутся к цели. Белогвардейцу-гаду. Фу-ты, дурь какая. Он резко повернул голову обратно. Все на месте — бронзовый Художник-с-зонтом, прохожие, спешащие домой к ужину.

Неприкаянность и Музыка ветра.

Неприкаянность.

Музыка ветра.

Он вскочил и, лавируя среди прохожих, быстро пошел в ту сторону, куда ушел Павел. Каким-то животным инстинктом он чувствовал, что надо цепляться за Павла, за этого единственного знакомого ему человека в городе. Как ни странно, он догнал его, и довольно быстро — через пару кварталов.

— Молодой человек! — нагнав, похлопал музыканта по плечу. — Не вы обронили пакет из-под кефира? Нам чужого не надо.

— А-а, это ты, — Павел как-то торопливо улыбнулся и поправил чехол с гитарой. — Хорошо, что догнал. Слушай, ты ночуй сегодня у меня, а там придумаем что-нибудь.

— Я, Паша, могу вагоны грузить, чтобы не быть тебе обузой, а потом все-таки не теряю надежды вспомнить…

— Хэ, вагоны! Там, брат, своя мафия. Свой постоянный контингент — студенческие бригады, ребята крепкие, не всунешься. Проверено уже. Ты лучше подумай, у меня еще есть гитара, можно играть в две, можно в разных местах стоять.

— Тоже хорошо. Раньше-то я дофигища песен знал. Сейчас, если напрячься, можно вспомнить…

— Лучше не напрягайся, говорят, вредно при таких травмах. А что играть — найдем.

Так, за приятной беседой, они подошли к старому деревянному дому на одной из улиц имени Еврейского народного героя. «На одной из» потому что в Тьмутараканске было несколько Еврейских народных героев и, соответственно, несколько улиц их имени. А «за приятной беседой» — это тоже не издевка. Только человек, заблудившийся в тайге или в пустыне может так радоваться другому человеку. Только потерявший память может в полной мере оценить человеческое сочувствие и, не побоюсь этого забытого слова, тепло.

— А ты, Паш, оказывается, в центре живешь, — они поднимались по скрипучей полутемной лестнице с высокими пыльными подоконниками.

— Ага. Когда мне в наследство от бабки квартира досталась, уже хотели сносить, а нас расселять. Вот, до сих пор… Давай я тебя буду хоть Игорем называть, негоже как-то человеку без имени.

— Без проблем.

Павел открыл старую, обитую дерматином дверь своим ключом и с полутемной лестницы они попали в полутемную прихожую. Даже пахло там похоже — старыми стенами.

— Это кто там пришел? — навстречу им в коридор вышла невысокого роста полноватая молодая женщина с простым лицом и забранными в «хвост» волосами. Наклонившись вперед, она вела перед собой пухленькую девочку с капризно выпяченными губками и темными глазенками. Девочка, не отвечая, смотрела не на папу, а на гостя в белом плаще.

Женщина совершенно не удивилась приходу папы не одного, а с кем-то, и сама же объяснила девочке:

— Это па-апа пришел, а с папой дядя. Поздоровайся с дядей. Ну, что молчишь, дикарка ты дикарка. Скажи дяде: «Здра-авствуйте!», — женщина улыбалась.

Странное дело, она не была особенной красавицей — веснушки, черты лица довольно крупные, но от улыбки ее веяло каким-то уютом, чем-то одновременно добрым и озорным.

— Это папа пришел, молочка нам принес! — протянула она, улыбаясь Павлу.

— Вот же… — Павел остановился, не сняв до конца рюкзак. — Забыл, вылетело совсем…

— Я схожу, — «Игорь» повернулся к двери и отщелкнул «собачку» замка.

— А ты помнишь — куда? — Павел опять не доснял рюкзак.

— Помню, такое не забывается. Тут на всю округу из магазинов одна «шестерка» и есть. Бывшая «шестерка», ныне «Элита».

И вот он опять на улице. На этот раз во дворе. Многие люди думают, что знают город, они часто бывают в нем на «барахолках» и базах, они знают наперечет названия всех центральных улиц. Возможно, они бывали в театрах, возможно, они даже работали здесь. Но если они здесь, в городе, не жили, если один из этих сдавленных стенами клочков земли с запахом из мусорных баков не был двором их дома, они не знают города.

Он отчетливо понял, что этот карликовый двор видит впервые. Самое странное, что рядом шумела улица, которую он прекрасно знал. Улица эта плавно переходила в Общественный мост. Он знал даже все ее крупные перекрестки, но совершенно не знал дворов. А двор был знатный. Помимо полуразрушенной каменной кладки какого-то здания, видимо тоже в античном стиле — чем иначе объяснить эти соединенные вместе грубые камни разной формы, двор содержал перекошенную качельку, качаться на которой могли только дети с очень сильным вестибулярным аппаратом. Несколько чахлых деревьев, а правильнее сказать, воткнутых корнями в твердую землю палок и, наконец, две лавочки, недобитые обкуренными тинейджерами. На одной из лавочек, несмотря на промозглую погоду, удивительным образом балансируя на двух оставшихся перекладинах, устраивался поспать какой-то очень пьяный субъект пролетарского происхождения. Точнее, люмпен-пролетарского.

— О-о, а я тебя знаю! — пьяно забазлал он, увидев нашего героя. — В ментуре, нас «замели» вместе, ты весь угол заблевал…

Прислушавшись было к первым словам, могущим пролить свет на его Тайну, герой наш прошел мимо, деликатно не отвечая на панибратские приставания Пьяного. Что-то подсказывало ему, что с этим человеком вместе «замести» его не могли. При любом раскладе.

Он вышел на улицу им. Еврейского народного героя. В лицо бил с реки холодный ветер. Грязные сумерки пахли выхлопными газами сотен машин. Эта особенность города, должно быть, сильно помогала слепым понять, где центральные улицы.

«А ведь у меня могла быть семья», — вдруг пронзило. От этой мысли ему стало жарко. «Могла быть жена, мать, дети, возможно. Ну ладно — дети, я бы их вспомнил… Хотя… У-у, память, память! Десятки лет человек старается забыть что-то и не знает, как это противно. Как противно ходить вокруг чего-то, что вчера было само собой разумеющимся фактом, а сегодня потеряно, и глубоко, глубоко…» Его заспинные воспоминания веселой стайкой убежали в дальние комнаты, шушукаясь и хихикая, по обыкновению.

Вот и магазин продуктов «Элита», ранее продмаг №6 — «шестерка».

— Девушка, какое молоко вкуснее? — он приветливо улыбнулся.

— Кому как нравится, — реакция «девушки» ярко иллюстрировала закон «действие равно противодействию», настолько злобно она огрызнулась, показав две глубокие вертикальные морщины у рта.

— А какое самое полезное? — не унимался он со своими улыбками.

— Все полезное, — нет, это не его день.

— За двенадцать, «тетрапак», — он протянул деньги без сдачи, что, как известно, любят все продавцы. — Я почему-то так и думал, что вы это скажете.

— А если думал, че спросил?

Вопрос звучал риторически. Он понял всю неуместность своих улыбок и, повернувшись спиной к этому Мстителю-за-всех-угнетенных-баб, вышел опять в промозглый вечер. Вышел и понял вдруг, что ноги — не идут. Странное дело, обычно отчаяние приходит из головы, а тут оно пришло от ног. Мозг успел проанализировать: «Да, не идут ноги-то…», и только потом понял, что это отчаяние, отчаяние до тошноты. Такое, что хотелось раскинуть руки и заорать что есть мочи, заполнить своим истошным криком несколько кварталов и сделать шаг с брусчатки на ревущий иномарками асфальт. А потом весело, но недолго хохотать над врубившейся в столб новой «субару» и вскоре мчаться уже куда-то на капоте «крузака»…